Жанр: Драма
Рассказы
...,-- не сдаваться же сразу, в одно мгновение. Она согласна на такое
свидание, но только в будущем. Твердо пообещала: когда он снова приедет в
Париж, такое важное событие непременно произойдет. Но для этого и ему и ей
нужно как следует подготовиться.
Ронни не солоно хлебавши вернулся в Ренни, сгорая от нетерпения, и тут
же подал рапорт о предоставлении еще одной увольнительной. Ему пообещали
увольнительную только через три недели, и он, тщательно готовясь к новой
встрече, по почте заказал в небольшом, но очень хорошем отеле двухкомнатный
люкс с ванной, но этим не ограничился: добавил еще заказ на обед с вином для
этого имеющего для него жизненно важное значение вечера.
Четыре года спустя, когда он рассказывал мне об этом, все еще точно
помнил заказанные блюда и вина: копченая шотландская лососина; утка,
зажаренная с персиками, салат и дикая земляника; бутылка "О-Брион" 1928 года
и "Вдова Клико" — 1919-го.
Ипохондрик, несмотря на свою здоровую внешность, он ужасно боялся, как
бы столь продолжительное состояние внутренней напряженности не привело его к
катастрофе — болезни или госпиталю. Стал совершать продолжительные,
укрепляющие здоровье прогулки быстрым шагом по серому, однообразному
предместью Ренни и отказался на целых три недели от выпивки, даже от стакана
вина. По мере того как приближался благословенный день, он уже не спал ночью
более четырех-пяти часов, хотя все больше убеждался, что приедет в Париж в
форме вполне приемлемой.
Старательно выполнив все свои служебные обязанности, вычистив и
отутюжив форму, Ронни урегулировал довольно нудные договоренности с банком и
уже готов был выехать в Париж, и тут немецкая армия, которая в течение
восьми месяцев вела пассивные боевые действия на Западном фронте, неожиданно
нанесла мощный удар из Нидерландов.
Все увольнительные, включая и увольнительную Ронни, были тут же
отменены, и в течение двадцати дней он молился куда более неистово, чем
любой генерал, командующий вступившими в сражение войсками,-- о стабилизации
положения на фронте.
По мере того как все обходные маневры, все атаки одна за другой
отбивались и отбрасывались назад немецкими танковыми частями, Ронни все
больше овладевала апатия. Когда английская армия, верная своей военной
доктрине — прежде всего спасать жизнь нестроевому составу,-- отправила его
на грузовике в порт, расположенный в Южной Бретани, он, так и не услышав ни
одного пушечного выстрела, оказался на комфортабельном пароходе на пути в
Англию. Теперь он утратил всякий интерес к войне, не желал даже слушать
сообщения судового радио об отступлении к северу раздробленных на части
союзнических армий.
Полгода после этого Ронни торчал на каком-то холме в Сассексе, где
обслуживал танк, оставленный вечно стоять на лугу, так как двигатель давно
разобрали и отправили в какую-то боевую часть. Ни неподвижность танка, ни
тот факт, что экипаж располагал только четырьмя снарядами, чтобы вести огонь
по немцам, в случае если те неожиданно появятся на дороге у подножия холма,
не нарушали его меланхоличного спокойствия. Подобно философам, которых гнало
в монастыри тайное, но непреодолимое разочарование в жизни, Ронни в этот
период своей службы совершенно не заботился о таких мирских, преходящих
вещах, как броски армий, гибель в бою или падение правительства. Сидел на
лугу среди летних цветов, рядом с абсолютно бесполезной грудой металла --
когда-то грозным оружием,-- и ему было очень хорошо. Улыбался безмолвно,
вспоминая о своих фронтовых товарищах, вновь и вновь перечитывал коротенькие
письма, полученные от Виржини до падения Парижа, и пробегал глазами текст
своего письменного общения с менеджером отеля и меню знаменитого обеда
(сохранил копию).
Когда в войну вступила Америка, всем снова показалось, что английская
армия в будущем вновь окажется на континенте. Ронни, встрепенувшись от
спячки, заставил себя подать заявление о приеме в корпус по подготовке
офицерского состава, вполне разумно предполагая, что, если ему суждено
вернуться в Париж в офицерской форме, Виржини встретит его гораздо
благосклоннее. Напряженно учился и работал и в конечном итоге получил первое
офицерское звание, находясь в почетной середине выпускников курса. Ничем
особо не отличался от своих товарищей офицеров, за исключением, может быть,
одного: единственный подписал одну из петиций за открытие Второго фронта,
распространяемых в это время коммунистами, хотя сам был выходцем из семьи
несгибаемых консерваторов, а его личные политические взгляды признал бы
средневековыми даже герцог Веллингтонский.
Когда я познакомился с ним в Лондоне в 1943 году, он был живым, веселым
парнем, слыл проамерикански настроенным, главным образом из-за того, что с
прибытием в Англию каждого нового воинского подразделения из Соединенных
Штатов его смутная надежда на освобождение Парижа сменялась все большей
уверенностью. Американская простота и фамильярность во взаимоотношениях с
представительницами слабого пола восхищала его, но следовать нашему примеру
оказывалось выше его сил. Для него, одного из тех несчастных мужчин, чьи
представления о любви, сексе, равенстве между полами неизменно связывались с
одной-единственной женщиной, четырехлетняя разлука с любимой, живущей за
Английским каналом1, где сосредоточены шестьдесят немецких дивизий, не
только не меняла его взглядов, а, напротив, укрепляла в них.
И вот всем стало ясно, что вторжение на континент в скором времени
неизбежно. Ронни, получив к этому времени повышение, добровольно вызвался
отправиться в самую горячую точку и каким-то образом ухитрился вступить на
песок пляжа в Нормандии в первый день высадки англо-американских войск. С
этого момента он стал образцовым, без всякого изъяна, солдатом, который
считал дело своей страны собственным делом. Всегда с веселой улыбкой
предлагал свои услуги в патрулировании, разведке, обеспечении связи, атаках,
а ведь его подразделение обычно не выполняло боевых задач. Думаю,
справедливости ради надо сказать: все, что мог сделать простой, занимающий
незначительную должность лейтенант, чтобы, преодолевая оборонительные линии
противника с рядами колючей проволоки, прогнать немецкую армию назад, к
Рейну,-- Ронни честно делал.
В тот день, когда пал Париж, Ронни въехал в город с первыми
американскими частями, под восторженные крики толпы, не обращая внимания на
огонь вражеских снайперов. Его вез на своем грузовичке капрал по фамилии
Уоткинс, который, хотя ему чуть больше сорока и он отец пятерых детей,
остался романтиком в душе и горячо симпатизировал Ронни.
Под руководством этого Уоткинса он вел свою машину по парижским улицам,
то опасно пустынным, то забитым празднующими победу парижанами,-- вел к тому
дому за Сен-Лазарским вокзалом, у дверей которого в последний раз видел
Виржини.
Существует целое племя счастливых мужчин, в подобной любовной жажде
находящих свою даму нарядной и надушенной, готовой броситься им в объятия.
Стоит ли говорить, что Ронни не принадлежал к этим счастливцам? Виржини
нигде поблизости не оказалось, и никто из опрошенных соседей ее не помнил. В
ее старой квартире жила какая-то чокнутая пара из Каены; узнав, что Ронни
говорит по-французски, эти двое воспользовались такой возможностью, чтобы
тут же горько пожаловаться на бомбежки английской авиации,-- к несчастью,
под них попали.
В тот вечер в разгар шумного веселья в честь первых двадцати четырех
часов свободы прекрасного города Ронни рассеянно бродил по Парижу с улыбкой
на губах,-- слишком хороший, добрый человек, чтобы своей печалью портить
настроение друзьям, отравлять им праздник. Внутри себя переживал трагедию
обманутого ожидания, все больше убеждаясь: для него любовь кончилась раз и
навсегда, едва начавшись.
Наша часть, совсем уж выбившись из сил на подступах к Парижу, там и
осталась по чьим-то весьма двусмысленным приказам. Расположились в небольшом
отеле неподалеку от улицы Риволи, а тем временем линия фронта уходила от нас
все дальше. Ронни занимал соседний номер, и каждую ночь я слышал за стенкой
его по-военному четкие шаги — расхаживает взад и вперед по комнате, словно
часовой, который решается подойти к полковнику и доложить ему, что опозорил
честь полка.
И вот произошло чудо: однажды днем, через трое или четверо суток после
нашего прибытия в Париж, ехал он на том же грузовичке с капралом по
Итальянскому бульвару и увидел Виржини: быстро катит на велосипеде в
противоположном направлении. Правда, стала блондинкой, но Ронни — он
внимательно изучал каждое встречающееся ему на улице женское лицо с нервным
упрямством радарной антенны — провести невозможно. Махнул Уоткинсу: мол,
поворачивай назад. Уоткинсу уже частично передалась охватившая командира
страсть,-- резко развернувшись, он врезался в самую гущу велосипедов, джипов
и пешеходов и, невзирая на все препятствия, сумел поравняться с Виржини на
углу улицы Лафит. Ронни, выпрыгнув на ходу из машины, дико заорал,
выкрикивая имя Виржини и пытаясь ухватиться за руль ее велосипеда. Почти
сразу она узнала его, они порывисто обнялись прямо на улице, а Уоткинс, в
восторге, широко улыбался, глядя на них вместе с другими — многие
остановились и наблюдали за этой сценой с большим интересом.
Как позже признавался мне Ронни, в тот момент, на оживленной улице,
запрудив все движение, оглушенный пронзительным воем сигналов, крепко держа
Виржини в объятиях, он почувствовал, что война достигла для него
кульминационной точки.
Как выяснилось, Виржини куда-то торопилась и не могла терять время, но
все же выкроила минуту-другую, чтобы опрокинуть с ним по стаканчику в
ближайшем кафе и немного поговорить. Час спустя, рассказывая мне об их
разговоре, Ронни, никак не мог вразумительно передать, о чем он был.
Условились о встрече в шесть вечера, в баре неподалеку от нашего отеля,
и при расставании поцеловались. Ронни — для него в понятие "любовь"
непременно входило понятие "дарение" — провел весь остаток дня, собирая из
всевозможных источников подарки для Виржини. Купил ей ярко-красный шарф,
несмотря на просто умопомрачительный обменный курс; выменял за немецкий
трофейный бинокль пять ярдов парашютного шелка; выпросил у одного друга три
коробки сардин, которые тот свято хранил в вещмешке и таскал за собой
повсюду целых два месяца; приказал Уоткинсу использовать свои связи с
американскими сержантами, работавшими на кухне, чтобы получить и с них дань.
Уоткинса не пришлось долго уговаривать — всегда рад услужить; успешно
провел операцию — вернулся с коробкой, а в ней десять пайков и пятифунтовая
банка апельсинового джема — немалый подвиг в городе, где все поголовно, и
солдаты и гражданские, давно вынуждены сесть на строгую диету.
Ронни хотел, чтобы я с ней познакомился, даже просил, но я убеждал его,
что в первый день их встречи, когда постепенно проходит шок от зря
потерянных лет, им лучше побыть наедине. Однако он — его понимание счастья
подразумевало необходимость им делиться, конечно, нервничал: как сложатся
эти первые, деликатные моменты встречи с Виржини?.. Настоял все же, чтобы я
побыл с ними минут пять, не больше, а потом можно и удалиться.
Прихожу я в бар вскоре после шести: Ронни сидит весь напрягшись, в
поту, один среди разложенных на полу подарков, то и дело с тревогой
поглядывая на часы. Сажусь напротив.
— Она не пришла,-- говорит.-- Какой же я дурак! Нужно было ей сказать,
что я зайду за ней и приведу ее сюда. Наверно, не может найти этот бар.
— Но ведь она прожила всю жизнь в Париже,-- возразил я.-- Отыщет,
непременно отыщет этот бар!
— Не знаю, право...-- Ронни, задумавшись, не спускал глаз с двери.-- К
тому же беда с временем: сказал, что встречаемся в шесть, но не помню, что
имел в виду — французское или армейское время.-- В те годы из-за
мероприятий по сбережению дневного света, проводимых прижимистыми немцами,
чтобы сэкономить на топливе и удлинить рабочий день, французское время на
час опережало наше.-- А может, она была здесь,-- волновался Ронни,-- и не
стала ждать, пошла домой, а я, как последний идиот, даже не спросил у нее
адрес...
— А не видел ли ее бармен? Ты спрашивал?
— Да, говорит, что никого не видел,-- грустно ответил Ронни.
— Или заглянула сюда и решила подождать на улице. Она такая
застенчивая, а сидеть здесь с солдатами...-- И вдруг осекся, резко встал, на
дрожащих губах появилась улыбка.
— Виржини,-- тихо произнес он.
Несколько формально они пожали друг другу руки. Ронни тут же представил
меня ей. Заботливо поддерживал стул, когда она садилась.
— Я ужасно спешу, Ронни,-- объявила Виржини.
В длинной юбке, она усаживалась легкими, воздушными движениями.
Довольно красивая девушка, хотя белокурые волосы, к великому несчастью, ей
явно не шли. Выражение лица настороженное, пытливое, как у азартного игрока,
который прощупывает взглядом противника, прежде чем назвать свою ставку.
Небольшого роста, опрятная, аккуратненькая, умный взгляд — обычная девушка
из большого города, и мне показалось странным, что она четыре года назад
столь решительно и настойчиво прощалась с Ронни у своей двери, не уступая
ему ни на йоту.
— У них здесь есть виски?
— Конечно есть! — ответил Ронни таким решительным тоном, будто сейчас
приготовит ей этот крепкий напиток прямо здесь, если необходимо; крикнул
бармену принести одно виски и, весь сияя, неловко стал выбрасывать перед ней
на стол свои дары.-- Я тут купил тебе кое-что. Вот шарф, а эта шелковая
ткань...
— Ах,-- воскликнула Виржини,-- американские пайки! — И ласково
погладила глянцевый картон коробки; выражение лица чуть изменилось --
азартный игрок решил, что противнику в этой игре не повезет; ласково
улыбнулась, прикоснулась к руке Ронни, протянула: — Все то-от же ста-арый
Ронни... Всегда такой забо-отливый.-- И с притворным недовольством сморщила
носик.-- Но как же я все это довезу до дома? На велосипеде?..
— У меня грузовичок.-- Ронни чувствовал себя еще счастливее от
возможности оказать ей еще одну услугу.-- Все подарки отвезу к тебе домой.
— А велосипед там поместится?
— Конечно.
— Отлично! В таком случае я могу остаться с вами еще минут на
пятнадцать.-- И нежно улыбнулась Ронни.
Как я ни вглядывался в ее лицо, не заметил ни особой глубины в глазах
(по словам Ронни, "утонуть можно"), ни чего-то "чисто французского" в губах.
— Знаешь, мне не терпится услышать, как ты воевал, и...-- бросила на
меня многозначительный взгляд,-- хотелось бы тебе кое-что объяснить... когда
останемся наедине.
— Извините,-- я встал,-- мне пора на обед.
— Американцы — такой тактичный народ,-- наградила она меня
очаровательной улыбкой.
Ронни засиял еще ярче, испытывая гордость за друга, сумевшего
понравиться Виржини. Уходя, я слышал, как хрипло дышит Ронни, разговаривая
со своей подругой интимным шепотом. Виржини слушала его, опустив глаза,
время от времени постукивая пальцами по краям коробки с десятью
американскими пайками.
Я лежал в своем номере и читал, когда, постучавшись в дверь, появился
Ронни,-- явно нервничал и, видимо, еще и выпил. Не в состоянии сидеть
спокойно, лишь возбужденно, неловко ходил туда-сюда по изношенному ковру
перед моей кроватью.
— Ну, что скажешь о ней? — наконец не выдержал он.
— Я...
— Разве не прелесть?..
— Прелесть,-- согласился я.
— Все же в француженках что-то есть... Боюсь, теперь я навсегда
отравлен и для меня больше не существуют английские девчонки.
— Ну,-- возразил я,-- возможно, ты...
— Не можешь ли достать для меня блок сигарет? — неожиданно попросил
он.
— Ты же знаешь сам, как это трудно.
Он торопливо добавил:
— Я заплачу, конечно.
— Для чего они тебе понадобились? Разве Виржини курит?
— Нет, это не для нее. Для человека, с которым она живет.
— Ах вот оно что! — захлопнул я книгу.
— Заядлый курильщик, курит одну за другой,-- объяснил Ронни.-- Но ему
нравятся только американские сигареты.
— Понятно.
Ронни прошелся еще раза два по ковру.
— Вот почему она так спешила: он ужасно ревнив. Я просто хочу сказать
— прошло четыре года, война и все такое, и она, конечно, не знала, жив я
или давно погиб.
— Само собой,-- согласился я.
— Я хочу сказать — здесь нечему удивляться, какое-то ребячество.
— Думаю, что так.
— Ну да, конечно.
— Это один из таких, знаешь, смуглых, страстных типов,-- продолжал
Ронни.-- Чуть не съел меня глазами при встрече.-- Ронни чуть улыбнулся, и я
сразу заметил: наряду с разочарованием (в его отсутствие Виржини завладел
другой) он испытывает определенное чувство удовлетворения — нашелся
человек, который его к ней ревнует.-- Находился в подполье или что-то в этом
роде, а теперь вот, когда все кончилось, сидит сиднем весь день в квартире,
курит одну сигарету за другой и выслеживает Виржини. Трудно его винить в
этом, как ты думаешь? Ведь Виржини такая привлекательная девушка.
— Ну...-- начал было я.
— Но она его все равно не любит! — перебил меня он, тяжело задышав.--
Сама мне сказала, когда мы ехали домой на грузовичке. Живут они где-то на
самой вершине Монмартра, и несчастной девушке приходится колесить вверх и
вниз по холму — крутить педали в любую погоду. Приютила она его у себя,
когда он скрывался от полиции. Просто из чувства патриотизма, больше ничего.
Но за одним следует другое. Вместе уже три года, но она несчастна. Я обещал
принести сигареты завтра. Как ты думаешь, сможешь достать?
— Попытаюсь... Но только утром.
— Боже милостивый! — вздохнул он.-- Прошло четыре года! И вот я вижу
ее — она едет на велосипеде по Итальянскому бульвару.-- Он помолчал.--
Знаешь, они сразу открыли коробку с апельсиновым джемом и черпали его прямо
столовыми ложками. Мы с ней встречаемся завтра днем. Тут ничего особенного
нет. Они не женаты, она его не любит, в общем, все такое. В данном случае
речь не идет о нарушении принципа или использовании своего преимущества. Я
объяснился ей в любви задолго до его появления на сцене, так? В конце
концов, если бы не отменили мою увольнительную, а немцы не вторглись с
территории Бельгии...-- Он только тихо вздохнул, вспоминая это роковое для
него наступление.-- Мы встречаемся в баре. К ним я не пойду. Там он — сидит
сиднем целый день, курит одну сигарету за другой, ревниво следит за каждым
ее движением. Какое уж тут удовольствие... Странное счастье, да? — И устало
улыбнулся, направляясь к двери.-- Прошло четыре года. Мужик сидит весь день
дома...
Еще долго потом, после того как я погасил свет в своем номере, я
слышал, как он большими шагами расхаживает по своей комнате и печально
скрипят под его тяжелыми ботинками доски; это продолжалось не один час в
ночи, в которой для него было столько беспокойства и столько любви.
В течение нескольких следующих дней от службы Ронни для английской
армии не было никакого прока. Если у Виржини вдруг появлялось четверть
часика, свободные от забот о любовнике,-- Ронни тут же мчался к ней; они
встречались в барах, возле памятников, в холлах отелей, у всех мостов,
переброшенных через Сену,-- Виржини приходилось их пересекать на велосипеде,
когда она разъезжала по своим делам по всему Парижу. Шепотом вели
торопливые, серьезные разговоры,-- она часто шла, ведя за руль свой
велосипед, и, удерживая его, убыстряла шаг по склону улицы, а Ронни старался
не отставать, держаться рядом, и за ними медленно и чинно, словно на параде,
ехал Уоткинс на своем грузовичке.
Когда Ронни с раскрасневшимся лицом возвращался после этих мучительных
встреч, он хрипло дышал, а его глаза сияли блеском одержимости,-- наверно,
так сияли глаза у капитана Ахава1, абсолютно уверенного, что белый кит у
него в руках.
В перерывах, когда он бывал свободен и ему не требовалось стремглав
мчаться к тому или иному месту встречи с Виржини, Ронни отдавал всю свою
внутреннюю энергию собиранию съестной дани, этих сокровищ, со столовок
союзников и исправно доставлял их на своем грузовичке в квартиру Виржини и
ее любовника.
У них обычно происходили, по словам Ронни, короткие, дружеские беседы
втроем — о том, как жилось в Париже при немцах и как плохо американцы
воюют. У любовника Виржини восхищение вызывало только одно американское --
наши сигареты. Маленькая квартирка, вероятно, очень скоро превратилась в
небольшой запасной тыловой склад двух армий, заставленный банками с
тушенкой, пайками в коробках, банками с кофе и порошком какао, бутылками
виски, блоками сигарет, и время от времени появлялись даже свиные окорока и
телячья вырезка — все эти огромные запасы свидетельствовали о глубокой
личной преданности Ронни своей девушке. Могу с уверенностью сказать только
одно: если бы совершенно случайно этой побочной деятельностью Ронни, до того
самого робкого и боязливого исполнителя всех уставов, заинтересовался
уголовно-следственный отдел, он мог бы запросто залететь в тюрьму лет этак
на десять.
Но ни это, ни какие-либо иные соображения не поколебали Ронни ни на
секунду. Сержанты с вороватыми, бегающими глазами один за другим несли
тяжелые мешки из бараков в наш отель и выносили из него пустые, и эта
процессия никогда не прерывалась, а Уоткинс находился в состоянии постоянной
боевой готовности, чтобы довезти Ронни до квартиры Виржини с новым
приобретением. Знаю, что Ронни оставалось только мечтать о том
благословенном часе, когда он без всякого предупреждения (у Виржини не было
телефона) нагрянет к ней со своим солдатским вещевым мешком, набитым
сигаретами или плитками шоколада, а она наконец, после шести лет их
знакомства, окажется дома одна. Но такого, увы, никогда не происходило,-- он
постоянно встречался там с ее любовником, Эмилем, вечно торчавшим в
квартире. И он, этот Эмиль, иногда позволял себе излишнюю вольность,
предлагая Ронни маленький стаканчик виски из огромного запаса шотландского
напитка, переданного этой паре.
Подобно азартному игроку, который, чтобы выбраться из ямы и отыграться,
слепо увеличивает ставки, Ронни заваливал маленькую квартирку подарками не
без задней мысли, как он сам доверительно сообщил мне однажды:
— Этот Эмиль, если хочешь знать, терпеть меня не может. Если бы не все
мои подношения — наверняка запретил бы Виржини встречаться со мной. И
вообще... может, я ничего бы такого не делал, если бы он относился к Виржини
как надо... Но... он относится к ней просто отвратительно, и у меня нет
никаких угрызений совести.
— Но ты пока и не сделал ничего такого, чтобы испытывать угрызения
совести,-- возразил я.
— Все в свое время, старик,-- заговорщицки отвечал Ронни.
На следующий день — это была суббота — выяснилось, что его
доверительное отношение ко мне оправдалось. В своем номере я мыл руки и
готовился к обеду, как вдруг, постучав, вошел Ронни. У него свидание перед
зданием Оперы, и она пообещала уделить ему только пятнадцать минут — это я
знал. Обычно он возвращался после встреч с Виржини с огненно-красной
физиономией, голос гудел, объяснялся он какими-то обрывочными от возбуждения
фразами, то и дело фыркал без всяких на то причин, беспокойно двигался
туда-сюда,-- по-видимому, от избытка нервной энергии. Но сегодня, я заметил,
все иначе: бледен и как-то подавлен, говорит совершенно по-другому --
странная смесь томной апатии и подавляемых, подобных сжатой пружине эмоций.
— Итак,-- объявил он,-- все произойдет завтра.
— Что такое? — ничего не понял я.
— Только что виделся с ней,-- продолжал он в той же странной манере.--
Должен прийти к ней завтра в три пятнадцать. Завтра, как ты знаешь,
воскресенье,-- Эмиль уходит на боксерский матч: его особенно интересуют бои
средневесов. Единственный раз за всю неделю он оставляет ее одну больше чем
на час. Но в четыре тридцать к ней придут гости. Как видишь, времени в обрез
— всего час пятнадцать минут.-- Он устало улыбнулся — совсем не похож в
эту минуту на полковника индийской армии.-- Прошло шесть лет... Но ведь
нужно когда-то начать, как ты думаешь?
— Конечно! — ободрил его я.
— Просто уму непостижимо...
— Да, пожалуй,-- согласился я.
— Мои тетки будут просто поражены.
— В самом деле? — Я старался ничем не выдать своего естественного
любопытства.
— Но ведь есть ребята, которые занимаются этим каждый день всю жизнь,
а?
— Да, я тоже слышал.
— Поразительно! — Он покачал головой и с волнением поинтересовался:
— Сколько сейчас времени на твоих?
— Без десяти семь.
Он с беспокойством посмотрел на свои часы.
— На моих — без тринадцати. Как ты думаешь, мои отстают?
— По-моему, мои чуть спешат.
Он поднес часы к уху и внимательно прислушался к их тиканью.
— Нет, лучше завтра узнаю точное время и уж поставлю как надо.
Приказал Уоткинсу быть возле отеля ровно в три. Знаешь, по-моему, он
взволнован куда больше, чем я.-- Губы его дрогнули в улыбке при мысли о том,
как верен ему капрал Уоткинс.
— Скажи-ка мне, старик,-- он вдруг слегка зарделся,-- что мне нужно
для этого знать?
— Ты о чем это? — переспросил я, удивленный его вопросом.
—
...Поділитися у соцмережах
