Жанр: Драма
Нищий, вор
...при жизни только и делал, что
совершал добрые поступки, помогал бедным, был вежлив со старушками и
никогда не спал с женами друзей...
- Заткнись, - перебила его Элис. - Хватит. И, пожалуйста, не говори мне
о том, что я пишу. Когда книга выйдет, если ей суждено выйти, можешь ее
купить, и тогда расскажешь мне, что собой представляют действующие лица.
Но не раньше.
Они были в гостиной; Элис сидела в кресле, а он стоял у окна и смотрел
на темную улицу. Элис уже оделась, чтобы идти в гости, и теперь ждала
молодого человека, который должен был за ней зайти.
- Ненавижу этот проклятый город, - сказал Уэсли, глядя вниз на
пустынную улицу. - Быть бы сейчас за тысячу миль отсюда, на море! - Он
отошел от окна и плашмя бросился на диван. - Господи, если бы я только мог
оказаться снова во Франции, хоть на одну ночь, с людьми, которых я люблю и
которые, я знаю, любят меня...
- Убери ноги в ботинках с дивана, - резко сказала Элис, - ты не в
конюшне.
- Простите. - Он опустил ноги на пол. - Меня не учили хорошим манерам.
Все об этом только и твердят.
И тут он услышал, что она плачет. Он вскочил и бросился к ее креслу;
она сидела, закрыв лицо руками, плечи ее вздрагивали. Он стал на колени и
обнял ее. В своем нарядном черном платьице она казалась маленькой и очень
хрупкой.
- Простите меня, - тихо сказал он. - Это я просто так сказал, честное
слово. Разозлился сам на себя, вот и вырвалось. Я вам очень благодарен за
все, что вы для меня делаете, я не хотел вас обидеть, так уж получилось...
Элис подняла голову, лицо ее покраснело от слез.
- Прости, что я заплакала, - сказала она. - Ненавижу женщин, которые
плачут. У меня сегодня тоже был тяжелый день - все на меня кричали. Можешь
лежать на диване в ботинках сколько тебе вздумается. - Она засмеялась
сквозь слезы.
- Я больше никогда не буду лежать на диване в ботинках, - сказал он,
все еще обнимая ее, радуясь, что она засмеялась; ему так хотелось защитить
ее от разочарований и от кричащих на нее весь день людей, защитить от
всего города и своего нелегкого характера.
Они молча смотрели друг на друга; за стеклами очков ее ясные мокрые
глаза казались еще больше; она робко ему улыбнулась. Он нежно притянул ее
к себе и поцеловал. Она прильнула к нему. Губы у нее были удивительно
мягкие - он и не представлял себе, что бывают такие губы. Наконец она его
оттолкнула. Слезы ее высохли.
- Так вот, значит, что надо делать, чтобы тебя поцеловали, - засмеялась
она.
Внизу у входной двери раздался звонок. Она вскочила.
- Это мой кавалер. Займи его, я приведу себя в порядок. Он археолог.
И она скрылась в ванной.
В дверь постучали, и Уэсли пошел открывать. Перед ним стоял высокий
худощавый молодой человек с куполообразным лбом и в очках в стальной
оправе.
- Здравствуйте, - сказал молодой человек. - Элис дома?
- Она будет готова через минуту, - ответил Уэсли, закрывая за ним
дверь. - Я должен вас развлекать, пока она не соберется. Моя фамилия
Джордах. Я - ее двоюродный брат.
- Робинсон, - представился молодой человек. Они пожали друг другу руки.
Чем бы его развлечь, подумал Уэсли.
- Хотите послушать радио? - спросил он.
- Не особенно. Разрешите присесть?
- Конечно.
Робинсон сел, скрестив длинные ноги, и достал из кармана сигареты.
- Курите? - спросил он, протягивая Уэсли пачку.
- Нет, спасибо. - Робинсон закурил. О чем говорят с человеком, который
занимается археологией? - Я был во Франции и видел там кое-какие
развалины, - начал Уэсли в надежде завязать разговор. - Амфитеатры в Ниме
и Арле и тому подобное.
- Да? - сказал Робинсон, выдыхая дым. - Очень интересно.
Интересно! Интересно, останется ли он таким равнодушным, если ему
сказать, что как раз перед его приходом Уэсли поцеловал Элис Ларкин -
девушку, с которой у этого типа сегодня свидание, - на том самом месте,
где он сейчас сидит, а перед тем довел ее до слез. С чувством
снисходительного превосходства он поглядывал на долговязого парня в
мешковатых брюках и пестром твидовом пиджаке с кожаными заплатами на
локтях - хотя, может, именно так одеваются все археологи и, может, такая
униформа обеспечивает уважение в их кругу.
- А где вы копали? - внезапно спросил он.
- Главным образом в Сирии. И немного в Турции.
- И что вы нашли?
- В основном черепки.
- Понятно.
- Вас интересует археология?
- Умеренно.
Наступило молчание; Уэсли показалось, что Робинсон скучает.
- А как выглядит Сирия?
- Мрачная страна. Мрачная и красивая. Вам следует там когда-нибудь
побывать.
- Я тоже так считаю, - согласился Уэсли.
- А в какой колледж вы поступаете?
- Я пока еще не принял окончательного решения.
- Я бы на вашем месте поступил в Стэнфорд. Конечно, если удастся.
Поразительные там люди.
- Я это учту.
Робинсон, близоруко сощурившись, взглянул на него сквозь очки.
- Значит, вы двоюродный брат Элис?
- Да.
- Не знал, что у нее есть двоюродный брат. Где вы живете?
- В Индианаполисе, - не раздумывая ответил Уэсли.
- Жуткий город. А что вы делаете в Нью-Йорке?
- Приехал навестить Элис.
- Понятно. И где же вы остановились?
- Здесь, - ответил Уэсли, чувствуя себя так, словно теперь он сам
превратился в объект раскопок.
- Да? - Робинсон мрачно оглядел маленькую комнатку. - Немного
тесновато.
- Нет, ничего.
- Хотя, конечно, удобно: рядом Линкольн-центр и все остальное. -
Робинсон явно приуныл. - А где вы спите?
- На диване.
Робинсон потушил сигарету и закурил другую.
- Да-а, - протянул он подавленно. - Я полагаю... Двоюродные...
В комнату вошла Элис, свежая как бутон. Она сменила очки на контактные
линзы, чтобы, как она не раз говорила Уэсли, отправляясь на свидания, не
выглядеть канцелярской крысой рядом со своими кавалерами.
- Ну, - спросила она весело, - вы тут приятно поболтали?
- Неплохо, - мрачно отозвался Робинсон, вставая. - Уже поздно. Нам
пора.
Элис, видно, не очень везет, подумал Уэсли, если лучше Робинсона ей
ничего не удалось найти. Всю жизнь копается в черепках. Вот было бы ему
сейчас двадцать семь лет! Хорошо, что он не услышит, как Элис будет
объяснять археологу, какие они двоюродные брат и сестра.
- Уэсли, - сказала Элис, - в холодильнике два сандвича с мясом и пиво,
если проголодаешься. Да, совсем забыла: через Национальный союз моряков я
нашла адрес и телефон человека, которого ты ищешь, мистера Ренвея, он
плавал с твоим отцом. Я звонила ему сегодня, и он сказал, что с
удовольствием с тобой встретится. Когда он не уходит в море, он живет у
брата, тут рядом, на Девяностых улицах. По телефону он был исключительно
вежлив. Ты сходишь к нему? Он завтра целый день дома.
- Не знаю, какое у меня завтра будет настроение, - не очень любезно
отозвался он, и Элис укоризненно на него взглянула.
Робинсон подал Элис пальто и уже в дверях сказал:
- Не забудьте про Стэнфорд.
- Не забуду, - ответил Уэсли, подозревая, что Робинсон так настаивает
на Стэнфорде только из-за того, что этот университет за три тысячи миль от
Элис Ларкин.
Накрывшись одеялом, он заснул на диване и проснулся от шепота за
дверью, совершенно не понимая, который час. Затем послышался звук
вставляемого в замок ключа, и Элис одна тихо вошла в комнату. Он
почувствовал, что она на него смотрит, но не открыл глаз, притворяясь
спящим. Она вздохнула и отошла. Дверь ее комнаты закрылась, а немного
погодя раздался стук пишущей машинки.
Интересно, что ей было от меня нужно? - подумал он, снова засыпая.
Калвин Ренвей напоминал Кролика Дуайера: невысокого роста, сухой и
узкий в кости, с резко обозначенными мышцами рук и кожей почти такого же
кофейного цвета, как у Кролика, когда тот все лето работал на солнце.
- Сегодня у нас радостный день, - сказал он, здороваясь с Уэсли в
дверях дома своего брата; чувствовалось, что мягкий голос его звучит
всегда вот так же учтиво. - В гости пришел сын Тома Джордаха. Входи,
мальчик, входи. Дама, которая говорила со мной по телефону, сказала, что
ты обязательно придешь. - Он провел Уэсли в гостиную и придвинул ему самое
большое кресло. - Устраивайся, мальчик, поудобнее. Принести тебе пива?
Полдень уже прошел, самое время выпить пивка.
- Нет, спасибо, мистер Ренвей.
- Называй меня просто Калвин, - сказал Ренвей. - Ну и удивился же я,
когда эта дама позвонила и сказала, что ты меня ищешь... Столько лет я
твоего отца не видел... Плаваешь с человеком, - который уже для тебя
больше чем просто приятель, а потом каждый идет своим путем, как корабли в
море, так сказать... и вдруг к тебе приходит молодой человек... ах ты,
господи, как время-то летит... Я никогда не был женат, и сына у меня, к
сожалению, нет, жизнь моряка - это один порт за другим, ухаживать за
женщинами некогда, а тех, которые и так готовы за тебя выскочить, - он
весело засмеялся, сверкнув белыми зубами, - тебе не хотелось бы видеть
матерью своих детей: будешь потом всю жизнь гадать, отец ты им или нет.
Понятно, о чем я говорю? По поводу тебя-то никаких сомнений быть не может.
Сразу видно - сын Тома Джордаха. Да, сэр. Держу пари, отец гордится
тобой...
- Мистер Ренвей... Калвин, - неловко произнес Уэсли, - разве та дама не
сказала вам по телефону...
- О чем? - удивился Ренвей. - Она только спросила: "Вы тот самый мистер
Ренвей, который когда-то плавал на грузовом судне с Томом Джордахом?" И
когда я ответил: "Да, мэм, тот самый", она сказала, что сын Тома Джордаха
сейчас в Нью-Йорке и хотел бы поговорить со мной. Вот и все. И еще она
спросила, живу ли я по тому адресу, который ей дали в Союзе моряков.
- Калвин, - сказал Уэсли, - отца больше нет в живых. Его убили в
Антибе.
- О господи! - прошептал Ренвей и отвернулся к стене, чтобы скрыть
боль. Длинные темные кисти его рук непроизвольно сжимались и разжимались.
- Убили, - тихо повторил он, наконец снова повернувшись к Уэсли. - Да,
самых хороших людей убивают в первую очередь. Не рассказывай мне об этом,
мальчик. Как-нибудь в другой раз. Подробности подождут, мне не к спеху.
Главное, ты пришел и сказал мне, что случилось... А то я бы жил и не знал,
пил бы пиво в каком-нибудь баре в Марселе или в Новом Орлеане и
рассказывал бы, как мы вместе ходили на "Эльге Андерсон" - наверно, самой
мерзкой посудине, бороздившей Атлантику, - и как он, образно выражаясь,
спас мне жизнь, а кто-нибудь бы равнодушно сказал: "А-а, Том Джордах, да
он умер давным-давно". Уж лучше узнать так, как сейчас, и я тебе очень
благодарен. Я понимаю, тебе хочется поговорить о нем, мальчик, ты за этим
пришел...
- Если вы не против, - сказал Уэсли.
- Тогда были другие времена. Во всяком случае, на флоте. В ту пору со
словом "мистер" никто к нам не обращался, мы были "ниггеры" и никогда об
этом не забывали. Твой отец не был ни каким-то особым другом черных, ни
проповедником, но, когда он проходил мимо меня утром, я всегда слышал:
"Привет, приятель, как жизнь?" Обычное человеческое приветствие, но на
этом мерзком судне, где почти все меня презирали, оно было как музыка.
Отец называл тебе когда-нибудь такую фамилию - Фальконетти?
- Кое-что о нем рассказывал.
- Хуже его ни среди белых, ни среди черных я никого не встречал, -
продолжал Ренвей. - Настоящий зверь в человечьем обличье, терроризировал
всю команду, избивал людей только для своего скотского удовольствия и от
низости души. И вот этот Фальконетти говорит, что не намерен сидеть в
одном кубрике с ниггером, а я был единственным черным на борту, и, значит,
как он войдет, мне надо было вставать и уходить, даже если я не съел и
половины обеда. Тогда твой отец, единственный из всей команды в двадцать
восемь человек, у кого достало мужества, устроил ему - не из-за меня,
Фальконетти приставал и к Кролику, Дуайеру - такую трепку, какой он в
жизни не видал. Может, Том перегнул палку, как говорили в команде, а он
позорил этого Фальконетти каждый день. Стоило им повстречаться, как твой
отец говорил: "Подойди-ка сюда, скотина" - и бил его под дых, этот буйвол
так и скрючивался, а все стояли и смотрели.
Однажды вечером в кубрик пришел Фальконетти, тихий, как ягненок, а там
играет радио. Твой отец приводит меня туда и говорит: "Мы просто посидим
как воспитанные джентльмены рядом с этим джентльменом и послушаем музыку".
Я сел рядом с Фальконетти - сердце у меня стучало, клянусь тебе, я его все
еще боялся, - но никто и бровью не повел. Так мы посидели немного, а потом
твой отец говорит ему: "Теперь можешь идти, скотина". Фальконетти встал,
вышел из кубрика, поднялся на палубу и прыгнул за борт.
Твоему отцу это среди команды популярности не принесло - они говорили:
мол, одно дело - проучить человека, а другое - толкнуть его на смерть.
Знаешь, Уэсли, я не мстительный, но я не был с ними согласен: я не мог
забыть, как я сидел рядом с этим отвратительным человеком и играла музыка,
а он молчал и не сказал мне ни слова, и что я тогда чувствовал. Это был
лучший день в моей жизни, и я до сих пор вспоминаю о нем с удовольствием.
Им я обязан твоему отцу и об этом никогда не забуду.
Ренвей говорил нараспев, глаза его были полузакрыты, словно перед ним
снова развертывалась вся эта история и был он сейчас не в аккуратной,
чистенькой гостиной на одной из Девяностых улиц, а в притихшем кубрике
среди замолкших матросов, еще раз переживая момент высшего наслаждения под
надежной защитой человека, сын которого сидел сейчас перед ним.
- Я тебе вот что скажу, мальчик. - Он открыл глаза и задумчиво
посмотрел на Уэсли. - Если ты станешь хоть наполовину таким, каким был
твой отец, тебе надо будет каждый день благодарить бога. Подожди-ка
минутку. - Он встал и направился в дальний конец гостиной. Уэсли слышал,
как он выдвинул ящик, потом снова задвинул. Вернулся Ренвей, держа в руках
какой-то предмет, завернутый в папиросную бумагу. Он развернул ее, и Уэсли
увидел маленькую, обтянутую кожей шкатулку с золотым тиснением.
- Я купил эту шкатулку в Италии, во Флоренции. Там они такими вещами
славятся. Это - тебе. - Ренвей протянул Уэсли шкатулку. - Бери.
- Я не могу взять такую вещь. Она, наверное, стоит огромных денег, и
зачем вам дарить мне ее, когда вы до вчерашнего дня даже не знали о моем
существовании.
- А я тебе говорю, бери, - повысил голос Ренвей. - Пусть у сына
человека, который сделал для меня то, что он сделал, будет дорогая для
меня вещь. - И он осторожно вложил шкатулку в руку Уэсли.
- Какая красивая, - сказал Уэсли. - Спасибо.
- Пока не за что. А теперь я одеваюсь, мы идем на Сто двадцать пятую
улицу, и я угощаю тебя самым лучшим обедом, какой можно заказать в
Гарлеме.
Обед был сытный - жареные цыплята со сладким картофелем; они выпили
пива, и Ренвей, забыв на время свою печаль, рассказывал Уэсли о Глазго,
Рио-де-Жанейро, Пирее, Триесте и о своем брате, который все время
уговаривает его оставить море, но стоит ему представить себе, что он будет
жить на суше и никогда не увидит поднимающихся из воды новых городов, как
ему становится ясно, что никогда он не сможет расстаться со странствиями -
на хороших ли, на плохих ли судах - по океанским просторам.
На прощание Ренвей взял с Уэсли клятву, что как только Уэсли узнает о
его появлении в городе, то навестит его и снова с ним пообедает.
Спускаясь в подземку, Уэсли решил выбросить свой список. После таких
слов об отце уже нет смысла встречаться еще с кем-то, подумал он и
почувствовал облегчение, словно с души у него свалился камень.
3
Рудольф сидел на террасе арендованного им дома и смотрел на
открывавшуюся за высокими дюнами полосу белого песка и набегавшие на нее
волны Атлантического океана. Было мягкое сентябрьское утро, солнце приятно
припекало, отражаясь от сценария Гретхен, который он перечитывал. Рядом,
вытянувшись на надувном матрасе, лежала в купальном костюме Элен Морисон.
Дом ее находился немного поодаль, но она несколько дней в неделю проводила
у Рудольфа. Она была разведена и однажды на вечеринке у соседей сама
подошла к нему и представилась, сказав, что много слышала о нем. Она была
приятельницей Гретхен. Познакомились они на собрании участниц Движения за
освобождение женщин, организованном Идой Коэн. По словам Гретхен,
ироническая деловитость, с какой Элен излагала факты и намечала программу
деятельности, разительно контрастировала с неистовыми выпадами Иды,
направленными против мужского коварства. У Элен, как успел заметить
Рудольф, враждебности к мужскому полу не наблюдалось. "Совсем наоборот", -
сказал он ей однажды, и она, засмеявшись, согласилась. Тот факт, что она
жила на алименты от мистера Морисона и посылала, также за счет мистера
Морисона, своего тринадцатилетнего сына в привилегированную епископальную
школу для мальчиков, казалось, ее совершенно не беспокоил. Рудольф,
знавший, как часто его собственные действия противоречат его же
убеждениям, никогда не обсуждал с ней этой темы.
Она была высокой стройной женщиной, с лицом, которое даже во сне не
теряло четкости очертаний. Она отлично обходилась без лифчика, а темные,
красновато-каштановые волосы только вечером, когда он заходил за ней,
чтобы идти с ней в ресторан ужинать, закалывала на макушке. Окруженная
соседями-республиканцами, она активно занималась делами демократической
партии и потеряла из-за этого много друзей. Она принадлежала к числу тех
женщин, на которых в тяжелую минуту можно положиться больше, чем на
мужчин.
Утром она уже успела поплавать, хотя воздух был прохладным и вода в
океане с каждой ночью становилась все холоднее. Она не забывала о
требованиях своего тела и не делала никакого секрета из своих отношений с
Рудольфом.
Он к ней очень привязался. Возможно, даже больше чем привязался. Но он
не принадлежал к тем людям, которые стремятся сразу же проявить свои
чувства или делают опрометчивые заявления, - наступит время, можно будет
дать волю и словам и чувствам.
А сейчас его мысли занимал фильм, который намеревалась поставить
Гретхен. При повторном чтении сценарий понравился ему еще больше. Он
назывался "Комедия реставрации"; это была игра слов, ибо сюжет сводился к
тому, что молодая героиня сначала с помощью просьб и уговоров, а затем
путем запугивания и угроз пытается заставить вымирающий городок в
Пенсильвании под вымышленным названием Лондстон заняться реставрацией
прекрасных старинных особняков на пяти улицах, пришедших в полное
запустение после того, как закрыли единственную в городке фабрику. В
сценарии энергичная девушка, используя женское коварство, красоту,
кокетство и безграничное чувство юмора, а иногда и обман, на который она
смотрела с чисто женской прагматичностью, сумела объединить циничных
банкиров, бесчестных политиканов, голодающих молодых архитекторов,
одиноких секретарш, закоснелых бюрократов, разорившихся подрядчиков и
заставила студентов колледжа стать чернорабочими во имя создания
отвечающего эстетическим требованиям, экономически независимого пригорода,
где благодаря новым дорогам могли бы поселиться работающие в Филадельфии и
Кэмдене люди. И хотя все в сценарии от начала до конца было вымыслом и
подобного места на самом деле не существовало, Рудольфу, расчетливому и
трезвому бизнесмену, сама идея восстановления города показалась
практически осуществимой.
Однако его смущали два обстоятельства: во-первых, само название, по его
мнению, несколько отдавало курсом английской литературы и, во-вторых, он
не был уверен, что у Гретхен хватит способностей сделать картину. И все же
он не из одной лишь братской снисходительности согласился взять на себя
треть расходов и проводил бесчисленные совещания с Джонни Хитом, чтобы
защитить интересы Гретхен при заключении контрактов. Ида Коэн и сама
Гретхен нашли людей, предоставивших им недостающие средства, и, будь у них
больше времени, могли бы вообще обойтись без его финансовой помощи.
Но он получал от этого удовольствие. Он охотно ездил два раза в неделю
в Нью-Йорк и теперь уже не говорил друзьям, что они могут звонить ему в
любое время, так как он целый день дома.
За несколько месяцев Рудольф хорошо познакомился с кинопромышленным
бизнесом. Не все здесь ему понравилось, но ведь Гретхен обратилась к нему
не как к ангелу-хранителю, а как к "человеку с идеями", потому что, когда
они думали о том, где найти подходящую натуру, он полушутя предложил их
родной городок Порт-Филип - там уже более двадцати лет в полном запустении
находился целый квартал некогда прекрасных старых домов. Гретхен съездила
туда с архитекторами и с художником, и все они утверждали, что место
исключительно подходящее; Гретхен уже вступила в переговоры с мэром и
муниципалитетом, чтобы заручиться их помощью во время съемок. Рудольф не
был уверен, что найдет в себе силы посетить группу на натуре. О
Порт-Филипе и прилегающем к нему Уитби у него сохранились не самые
приятные воспоминания.
Он дочитал сценарий и довольно улыбнулся.
- Он тебе по-прежнему нравится? - спросила Элен.
- Даже больше, чем раньше.
По мнению Элен, в сценарии не хватало четкости позиции. Так же
расценивала она и политические взгляды самого Рудольфа.
- Твой ум и сердце отравлены "холодной войной", - сказала она, - а
затем к этому добавились коррупция в Вашингтоне, Вьетнам и общий
атеросклероз. Когда ты последний раз принимал участие в выборах?
- Не помню, - ответил он, хотя прекрасно помнил: голосовал за Джонсона
в 1964 году. После этого выборы стали казаться ему бессмысленными.
- Позор. - Элен принимала активное участие во всех выборах.
Атеросклероза у нее, безусловно, не было. - Как ты считаешь, не нужен ли
Гретхен консультант по политическим вопросам? Я могла бы поработать
бесплатно.
- По-моему, не нужен. Даже бесплатный, - усмехнулся Рудольф.
- В конечном счете я заставлю тебя переменить взгляды.
- В какую же сторону?
- В сторону джефферсоновской демократии. Какова бы она ни была.
- Прошу тебя, избавь меня от джефферсоновской демократии, какова бы она
ни была.
- Вот где надо говорить о политике, - засмеялась Элен. - На пляже, на
солнышке и после хорошего заплыва. Тогда никаких войн не было бы.
Он наклонился и поцеловал ее. Почему после Жанны у него так долго не
было женщины? Но теперь, когда Элен рядом, незачем пересекать океан.
- По-своему, - небрежно заметил он, - ты восхитительна.
- Ты хоть раз сказал женщине комплимент без такого вот добавления,
которое сводит его на нет?
- Не помню. И вообще не помню никаких других женщин.
- Когда я завтра поеду в Нью-Йорк, надеть мне на грудь алую букву? -
насмешливо спросила она.
- Не забудь захватить и монашеское покрывало.
- Как ты думаешь, если мы займемся любовью прямо здесь - я вся соленая
и в песке, а ты весь в мыслях о деньгах и контрактах, - соседи будут
шокированы?
- Они - нет, я буду.
- Ну, тебе еще многое надо преодолеть, - заметила она.
- Это точно. Только я ничего преодолевать не собираюсь.
- А после обеда? В моем приготовлении.
- А что на обед?
- Что-нибудь легкое, питательное и возбуждающее, - сказала она. -
Например, суп из моллюсков. Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать к
двум часам дня. Телефон! - У нее был на удивление острый слух, и его
всегда изумляло, как она в разгар оживленной беседы на одну из своих
любимых тем слышит и может повторить слово в слово разговоры, которые в
это время шепотом ведутся в другом конце комнаты и состоят главным образом
из злобных замечаний в ее адрес. - Подойти? Я скажу, что это говорит
дворецкий, а ты делаешь упражнения по системе йогов и тебя нельзя сейчас
беспокоить.
- Я сам подойду, - сказал он. Ему становилось неловко, когда Элен брала
трубку и довольно определенно давала понять, что она в его доме не
посторонняя. - Только не уходи, я сейчас вернусь.
- Не уйду. От солнца меня клонит в сон.
От встал и вошел в дом. Женщины, которая три раза в неделю наводила
порядок в доме, сегодня не было. Миновав большие стеклянные двери
гостиной, выходившие на океан, он, как всегда, с удовольствием окинул
взглядом удобные, обтянутые вельветом диваны со спинками из светлого
дерева и широкие старые доски до блеска натертого пола.
- Рудольф, - сказала Гретхен, - у меня неприятность. Ты сейчас не
занят?
Он подавил вздох. У Гретхен по крайней мере раз в неделю случались
неприятности, по поводу которых она ему звонила. Будь она замужем, подумал
он, ее телефонные счета были бы в два раза меньше. На прошлой неделе
неприятности касались дяди Иды Коэн, бывшего голливудского продюсера,
который после инсульта отошел от дел. Этот хитрый старик хорошо знал
кинобизнес и, когда Ида показала ему сценарий, согласился с ними работать.
Сидя в маленькой конторе в Нью-Йорке, он помогал в подборе исполнителей,
занимался организацией проката будущего фильма, а также выполнял всю
повседневную черную работу: сражался с агентами актеров, подписывал
контракты с одними и вежливо отклонял предложения других. Но он уже в
течение трех дней был болен, Гретхен боялась, что его хватил второй удар,
и спрашивала, что ей теперь с ним делать. Рудольф посоветовал поговорить с
врачом, и Гретхен выяснила, что у старика всего-навсего простуда.
Затем были
...Закладка в соц.сетях
