Жанр: Драма
Нищий, вор
...естом в Индианаполисе, которое Уэсли
любил. В Индианаполисе, с его заводами и толпами рабочих на улицах в
утренние и вечерние часы, с его как две капли воды похожими друг на друга
рядами одинаковых домов и грязными тротуарами, Антиб вспоминался как
райское местечко.
Уэсли не рассказывал матери про Джимми. Она была вежлива с черными, но
считала, что они должны соблюдать дистанцию, как она выражалась. Так,
по-видимому, полагалось у мормонов.
После ужина Уэсли попросил Джимми с завтрашнего дня доставлять миссис
Уэрфем ее покупки, но почему - не объяснил, а Джимми и не стал спрашивать.
Еще одна черта, говорившая в пользу Джимми: он не задавал глупых вопросов.
Домой Уэсли шел медленно. В доме царило негласное правило: если он
возвращается домой к девяти часам, то никто не устраивает никаких сцен,
сопровождаемых истерическими воплями по поводу того, что он шляется по
городу и позорит семью, как в свое время его отец. Обстановка в доме и так
была гнетущей, а всякие сцены, особенно поздним вечером, настолько его
изматывали, что он потом долго не мог заснуть. Он все чаще подумывал о
побеге, но ему хотелось дать матери еще один шанс. Должно же в ней хоть
что-то быть. Ведь когда-то отец любил ее.
Когда он добрался домой, мистер Крейлер рыдал в гостиной, держа в руках
фотографию сына. На фотографии Макс Крейлер был снят в солдатской форме. У
него было худое лицо и такие печальные глаза, словно он знал, что его
убьют прежде, чем ему исполнится двадцать один год. Мать встретила Уэсли в
коридоре. Мистеру Крейлеру сообщили, прошептала она, что тело Макса
привезут через два дня, и он всю вторую половину дня был занят
приготовлениями к похоронам.
- Не обижай его, пожалуйста, - сказала она. - Он очень любил сына. Он
хочет, чтобы ты завтра подстригся и сходил со мной в магазин - надо купить
тебе темный костюм на похороны.
- Мои волосы и так в порядке, - возразил Уэсли. - И стричься я не
собираюсь.
- В такой час, - шепотом продолжала мать, - ты мог бы проявить уважение
хотя бы к умершему.
- Я могу проявить уважение к умершему и с длинными волосами.
- Неужели тебе трудно сделать такой пустяк, чтобы доставить
удовольствие матери? - И она тоже начала плакать.
- Мне мои волосы и так нравятся. И никто, кроме тебя и его, - он сделал
жест в направлении гостиной, - никогда ко мне по этому поводу не пристает.
- Ты просто упрямый и жестокий мальчишка, - сказала она, давая волю
слезам. - Неужели ты никогда и ни в чем не можешь уступить?
- Могу, когда в этом есть какой-то смысл.
- Если ты не подстрижешься, мистер Крейлер не разрешит мне купить тебе
новый костюм.
- Пойду в старом. Максу это безразлично.
- Так не шутят. - Она снова заплакала.
- Я и не думал ни над кем шутить.
- Этот старый костюм и волосы как у дикого индейца - мы же в церкви все
сгорим от стыда.
- Пожалуйста, могу не ходить в церковь. И на кладбище не пойду. Я Макса
сроду не видел. Какой во всем этом смысл?
- Мамочка, - позвал из гостиной мистер Крейлер, - поди сюда на минутку.
- Иду, дорогой, - откликнулась Тереза. Она бросила разгневанный взгляд
на Уэсли и, размахнувшись, дала ему пощечину.
Уэсли ничего не сказал, он просто замер на месте. Мать вышла в
гостиную, а он медленно поднялся к себе в комнату.
На этом дело и закончилось. Когда Макса Крейлера хоронили, Уэсли
развозил по домам заказы.
Капрал Хили, который тоже служил во Вьетнаме, но сына мистера Крейлера
не знал, сопровождал тело в Индианаполис. Мистер Крейлер, сам ветеран
войны в Корее, предложил капралу, как товарищу по оружию, остановиться у
него, и Уэсли пришлось спать с ним на одной кровати, потому что в комнате
для гостей расположилась замужняя дочь мистера Крейлера, Дорис, которая
приехала из Чикаго. Дорис, маленькая тихая молодая женщина, по мнению
Уэсли, была очень похожа на мистера Крейлера.
Хили был невысокий, довольно приятный на вид парень лет двадцати трех;
на рубашке у него висела медаль "Пурпурное сердце" с двумя ленточками,
свидетельствовавшими о том, что он был награжден медалью дважды. Мистер
Крейлер, который во время корейской войны был всего лишь
делопроизводителем квартирмейстерской службы в Токио, целый день
рассказывал Хили о том, как он воевал. Хили вежливо слушал, однако дал
понять Уэсли, что хотел бы куда-нибудь сбежать. Воспользовавшись одной из
пауз мистера Крейлера, Хили сказал, что ему хотелось бы немного пройтись,
и спросил, не будут ли они против, если Уэсли пойдет с ним, на тот случай,
чтобы ему не заблудиться. Мистер Крейлер тоном бывалого солдата ответил:
"Разумеется, нет, капрал", и Тереза тоже кивнула. После сцены в коридоре
она не сказала Уэсли ни слова, и Уэсли был благодарен Хили за то, что он
дал ему возможность уйти из дому.
- Ну и ну! - сказал Хили, когда они шли по улице. - В этом доме служба
не из легких. А что из себя представляет эта сестрица, как ее, Дорис?
- Не знаю, - ответил Уэсли. - Я сам только вчера в первый раз ее
увидел.
- Она все время мне подмигивает. Как ты думаешь, просто так или со
смыслом?
- Откуда мне знать?
- Иногда эти простенькие на вид маленькие куколки, когда доходит до
дела, оказываются очень привлекательными. Ты не будешь возражать, если я
займусь ею, а?
- А чего мне возражать? Только будь осторожен. Мать охраняет дом, как
хорошая сторожевая собака.
- Ладно, посмотрим, как сложится ситуация, - сказал Хили. Он был родом
из Виргинии, говорил мягко и нараспев. - А ваш мистер Крейлер - это
что-то! Послушать его, так подумаешь, что в Токио каждый день шли
рукопашные бои. А как он развесил уши, когда я рассказывал о том, как меня
ранило! Одно, во всяком случае, я знаю твердо: в члены Американского
легиона я вступать не намерен. Я свое отвоевал и не желаю ничего слышать
ни об этой, ни о какой другой войне. Где нам с тобой тут можно выпить
пивка?
- Тут неподалеку есть одно местечко. Я так и думал, что тебе захочется
выпить.
- Когда сопровождаешь тело, - жаловался Хили, - то обычно выставляют
угощение, чтобы все хоть немного взбодрились. А тут, прости господи, даже
чашки кофе и той не дали.
- Они ведь мормоны.
- Скучная, видать, у них вера, - отозвался Хили. - Я тоже, если могу,
каждое воскресенье хожу в церковь, но я ведь не плюю в лицо людям. В конце
концов, бог создал виски, пиво, вино. Даже кофе и чай и то он сотворил.
Для чего, по-ихнему, все это создано?
- Спроси у мистера Крейлера.
- Да-а, - печально протянул Хили.
Они сидели за столиком в ресторане, где Уэсли обедал с Джимми, и пили
пиво. Уэсли объяснил Хили, что это единственное место, где его не
спрашивают, исполнилось ли ему восемнадцать лет.
- Рослый ты малый, - заметил Хили. - Приятно, наверное, быть таким
рослым - никто к тебе особенно не привяжется. Не то что к человеку моего
роста. Нам порядком достается.
- Привязываться можно по-разному, - отозвался Уэсли, - и от роста это
не зависит.
- Это верно, - согласился Хили. - Я сразу заметил, что мистер Крейлер и
твоя мать не пылают к тебе особой любовью и нежностью.
- А мне-то что? - пожал плечами Уэсли. - Я посмеиваюсь и терплю.
- Между прочим, сколько тебе лет?
- Шестнадцать.
- А по виду все двадцать один.
- Я этим и пользуюсь.
- Что же ты думаешь делать, когда тебе исполнится восемнадцать и тебя
призовут?
- Еще не решил.
- Хочешь послушать совет человека, который там побывал и чуть не
остался навсегда? - спросил Хили. - Делай что хочешь, но на призывной
пункт не ходи. Война - не развлечение, Уэсли.
- А что же тогда делать?
- Все что угодно. Только не дай им забрать тебя в армию. Ты и
представить себе не можешь, сколько там потерявших надежду и веру людей. В
них стреляют, они подрываются на минах, умирают от всевозможных болезней,
заживо гниют в джунглях, и никто из них не знает, зачем он там
находится... Хочешь верь, хочешь нет, Уэсли, а я пошел добровольцем. Черт
побери, понимаешь - _добровольцем_!
- Отец когда-то говорил мне, - сказал Уэсли, - что ни на какие войны не
надо идти добровольцем.
- Твой отец знал, что говорил. Армия умеет выбить из человека
патриотизм, и я, парень, тоже его лишился не по милости противника.
Последний аккорд во всей этой музыке прозвучал, когда мы с приятелем сошли
с самолета в Сан-Франциско, начищенные, в парадной форме, при всех
регалиях. Впереди нас шли две хорошенькие девочки, мы ускорили шаг, и,
поравнявшись с ними, я спросил: "Девочки, что вы делаете сегодня вечером?"
Они остановились и посмотрели на меня так, словно перед ними была змея.
Они и слова не проронили, а та, что была поближе, взяла и преспокойно
плюнула мне в морду. Ты только представь себе! Плюнула! Затем они
повернулись и пошли дальше. - Хили покачал головой. - Всего десять минут
назад мы прибыли домой с фронта, у обоих награды за ранение - "Пурпурное
сердце", и чем же нас встретили! Победителям-героям, ура! - Он горько
усмехнулся. - Ради таких людей, Уэсли, садиться в огонь задницей не стоит.
Переезжай с одного места на другое, делай что хочешь, но только чтобы они
не смогли тебя заполучить. Ребята говорят, что легче всего затеряться в
Европе. Париж - точка номер один. Даже если придется зарегистрироваться в
посольстве, то оттуда не станут тебя выкуривать.
Беседа у походного костра, подумал Уэсли. Старые битвы и полные любви
воспоминания о доме.
- Я был в Европе, - сказал он. - И довольно хорошо говорю
по-французски.
- Я бы на твоем месте слишком долго не медлил, Уэсли. Свой
восемнадцатый день рождения, приятель, встречай в веселом Париже, - сказал
Хили и заказал еще два пива. Гроб, который он сопровождал в Индианаполис,
и в церкви, и на кладбище был накрыт национальным флагом. Мистер Крейлер
принял этот флаг и за обедом сказал, что повесит его в комнате Макса, в
которой теперь жил Уэсли.
Когда они вернулись, дом был погружен в темноту - и за это спасибо.
Если бы мать не легла, то, учуяв исходящий от сына запах пива, опять бы
зарыдала и устроила скандал.
Они тихо поднялись наверх и только начали раздеваться, как сначала
раздался тихий стук, а потом дверь отворилась и вошла Дорис. Она была
босиком и в ночной сорочке, сквозь которую просвечивало тело. Осторожно
закрывая за собой дверь, она улыбнулась и приложила палец к губам:
- Я слышала, мальчики, как вы поднялись, и подумала, что хорошо бы
немного посидеть вместе, чтобы, так сказать, получше познакомиться, -
сказала она. - Ни у кого из вас нет случайно сигаретки? - Говорила она
жеманно и вместе с тем застенчиво, словно в школе привыкла сюсюкать и до
сих пор не разучилась. Уэсли старался на нее не смотреть, но все же
заметил, что у нее обвислые груди и толстый, низко посаженный зад. Если бы
я так выглядел, подумал он, я бы в таком одеянии нигде не ходил, разве что
в кромешной темноте. Но Хили заулыбался, и в его глазах появился какой-то
новый блеск. Он уже снял рубашку и теперь стоял обнаженный до пояса. У
него тоже сложение не ахти какое, отметил про себя Уэсли.
- Пожалуйста, моя дорогая, - сказал Хили, изображая виргинского
джентльмена. - У меня в кармане целая пачка. - Он прошел через комнату,
где на спинке стула висела его рубашка, вынул сигареты и спички, затем
начал снимать рубашку со стула.
- Для Дорис вам одеваться не надо, - сказала Дорис. Она передернула
худыми плечиками и томно улыбнулась Хили. - Я замужем и знаю, как выглядят
мужчины.
Значит, она _об этом_ думала, решил Уэсли, когда днем подмигнула Хили.
Хили галантно поднес Дорис спичку. Он предложил закурить и Уэсли. Уэсли
сигареты не нравились, но он все же решил закурить - только потому, что
находился в доме мистера Крейлера.
- Боже мой, - сказала Дорис, затягиваясь и выпуская дым кольцами. - Я
снова в царстве живых. Бедный Макс. Он ничего особенного собой не
представлял, и, чтобы испытать свой единственный миг славы, ему надо было
появиться здесь мертвым. Да-а, епископу пришлось потрудиться, чтобы
изобразить Макса героем. - Она сочувственно покачала головой, а затем в
упор посмотрела на Уэсли. - А ты на самом деле такой плохой, как они о
тебе говорят?
- Чистый дьявол, - сказал Уэсли.
- Могу себе представить. С такой внешностью. Говорят, ты гроза замужних
женщин.
- Что?
- Просто хочу тебе посоветовать, потому что ты, по-моему, славный
парень: скажи-ка некой миссис У., чтобы она сама вынимала по утрам письма
из почтового ящика, а не ждала, когда это сделает ее муж.
- О чем это ты? - спросил Уэсли, хотя догадаться было нетрудно. Местные
сплетники, должно быть, давно уже заметили велосипед с ящиком для
продуктов перед домом миссис Уэрфем и сообщили об этом его матери.
- Пока вы ходили гулять по городу, ты был предметом семейного
обсуждения, - сказала Дорис. - Во-первых, говорили о том, насколько ты
отличаешься от Макса, причем не в лучшую сторону, могу тебе доложить.
- Еще бы, - отозвался Уэсли.
- Что касается твоего отца, то у твоей матери для него тоже не нашлось
добрых слов, - продолжала Дорис. - Он, очевидно, был настоящим чудовищем,
если хотя бы половина того, что она говорила, правда. А ты идешь по его
стопам, сказала она, и во Франции был даже арестован за то, что по пьяной
лавочке чуть не убил человека.
- Ого! - сказал Хили. - Неплохо, приятель.
- Дальше, - продолжала Дорис, - что ты, как и твой папочка, самый
настоящий сексуальный маньяк. Взять хотя бы эту отвратительную миссис
Уэрфем, которая годится тебе в матери, и один господь бог знает, в
скольких домах ты еще бываешь и скольких хозяек обеспечиваешь не только
продуктами. - Она захихикала, и ее обвислые груди запрыгали под прозрачной
ночной рубашкой.
- А знаете, меня осенила блестящая мысль, - сказал Уэсли. Он
чувствовал, что задыхается в этой комнатенке, полной табачного дыма, в
обществе кокетничающей полуголой злобной девки и ухмыляющегося солдата. -
Вам двоим, наверно, есть о чем поговорить друг с другом...
- Молодец, Уэсли, - заметил Хили.
- Мне спать не хочется, - сказал Уэсли, - и я с удовольствием подышу
воздухом, а что-нибудь через час вернусь. - Он их предупредил. Ему не
хотелось застать их в постели, когда он вернется.
- А я выкурю еще одну сигарету, - сказала Дорис. - Мне что-то не
хочется спать.
- Как и мне, - отозвался Хили.
Уэсли начал тушить свою сигарету, как вдруг дверь распахнулась. На
пороге с каменным выражением лица стояла его мать. В наступившей тишине
Тереза посмотрела сначала на него, потом на Хили, затем ее взгляд
задержался на Дорис. Дорис хихикнула.
- Уэсли, - сказала мать, - я не отвечаю за поведение мистера Хили или
дочери мистера Крейлера - она замужняя женщина. Однако за твое поведение я
несу ответственность. - Она говорила свистящим шепотом. - Я не хочу будить
мистера Крейлера, так что я очень вас прошу: говорите и ведите себя тихо.
А тебя, Уэсли, я попрошу спуститься со мной вниз.
Такой официальный тон был еще хуже, чем истерика. Он пошел за ней по
темной лестнице вниз, в гостиную. Флаг, накрывавший утром гроб, лежал на
столе.
Она повернулась к нему, лицо ее исказилось.
- Позволь мне кое-что тебе сказать, Уэсли, - проговорила она все тем же
свистящим шепотом. - Ничего более мерзкого я не видела за всю свою жизнь.
Кто позвал туда эту проститутку - ты? Кто собирался спать с ней первый -
ты или этот солдат? - От ярости она забыла все свои благочестивые
эвфемизмы. - И это в ту самую ночь, когда сын ее отца и ее брат, отдавший
жизнь за родину, только что предан земле... Расскажи я мистеру Крейлеру,
что творится в его доме, он тебя выпорет.
- Я ничего не собираюсь объяснять, мама, - сказал Уэсли. - А мистеру
Крейлеру можешь передать, что, если он посмеет до меня дотронуться, я его
убью.
Она отпрянула, словно он ее ударил.
- Я не ослышалась? Ты сказал "убью", правильно?
- Правильно.
- У тебя всегда была душа убийцы. Мне надо было оставить тебя гнить во
французской тюрьме. Там твое настоящее место.
- Не передергивай, - осадил ее Уэсли. - К тому, чтобы вытащить меня из
тюрьмы, ты не имела никакого отношения. Это сделал мой Дядя.
- Пусть твой дядя и берет на себя ответственность за все последствия. -
Она подалась всем телом вперед, лицо ее было искажено. - Я сделала все,
что от меня зависело, и потерпела неудачу. С этой секунды чтоб ноги твоей
в этом доме не было. Никогда.
- Прекрасно. Как раз вовремя.
- И я предупреждаю тебя, что мой адвокат приложит все силы к тому,
чтобы ты не получил ни единого цента из грязных денег твоего отца. При
твоем прошлом совсем нетрудно будет убедить судью в том, что нет никакого
смысла отдавать целое состояние в руки законченного убийцы. Прочь,
убирайся отсюда, иди к своим проституткам и бандитам. Твой отец может
тобой гордиться.
- Подавись ты этими деньгами!
- И это последнее слово, которое ты говоришь матери? - спросила она
театрально.
- Да. Мое последнее слово.
Он вышел, а она продолжала стоять посреди гостиной, тяжело дыша, словно
у нее вот-вот начнется сердечный приступ. Не постучав, он вошел в свою
комнату. Дорис уже не было. Хили полулежал на высоко взбитых подушках. Он
курил, по-прежнему без рубашки, но в брюках.
- Черт побери, - сказал он, - твоя мамаша ворвалась сюда в самый
неподходящий момент.
- Да-а, - буркнул Уэсли, швыряя вещи в небольшую сумку.
Хили с любопытством наблюдал за ним.
- Куда это ты собрался, приятель?
- Куда глаза глядят. Прочь отсюда, - ответил Уэсли. Он заглянул в
бумажник, чтобы убедиться, что список, к которому он постепенно добавлял
все новые фамилии с тех пор, как вышел из тюрьмы, на месте. Он никогда не
расставался с бумажником, чтобы мать не могла его обнаружить.
- Прямо ночью?
- Сию минуту.
- Да-а, я тебя понимаю. За завтраком здесь утром будет весело. - Он
засмеялся. - В следующий раз, когда меня пошлют сопровождать гроб, я
потребую полные биографические данные на всех членов семьи. Если будешь в
Александрии, разыщи меня.
- Разыщу, - сказал Уэсли. Он огляделся, проверяя, не забыл ли
что-нибудь важное. Вроде ничего не забыл. - Будь здоров, Хили.
- Будь здоров, приятель. - Хили стряхнул пепел сигареты на пол. - Не
забудь, что я тебе говорил насчет Парижа.
- Не забуду. - Застегнув молнию на старой куртке, чтобы не замерзнуть
на улице, он молча вышел из комнаты, спустился по темной лестнице и закрыл
за собой дверь дома.
Подгоняемый ветром, он шел с сумкой через плечо по темной улице и
вспоминал слова отца о том, что одним из лучших дней его жизни был тот
день, когда он понял, что перестал ненавидеть мать. Но это наступило не
сразу, сказал тогда отец.
И у меня это наступит не сразу, подумал Уэсли.
А через день он был уже в Чикаго. В ту ночь он сидел в закусочной на
окраине Индианаполиса, когда там появился шофер грузовика, сказавший
девушке за стойкой, что едет в Чикаго. Можно начать и с Чикаго, подумал
Уэсли, и спросил шофера, не возьмет ли он его с собой. Шофер ответил, что
будет рад компании, и, если не считать того, что Уэсли пришлось выслушать
рассказ водителя о том, как он мучается со своей семнадцатилетней дочерью,
оставшейся дома в Нью-Джерси, Уэсли получил от поездки удовольствие.
Водитель высадил его недалеко от Ригли-филд, и, заглянув в свой список,
Уэсли увидел адрес Уильяма Эббота. Начну отсюда, подумал он, и направился
по этому адресу. Был уже почти полдень, однако Эббот все еще разгуливал в
пижаме и потрепанном купальном халате. Его жалкая однокомнатная квартирка
была завалена бутылками, пластмассовыми стаканчиками из-под кофе; возле
пишущей машинки валялись газеты и скомканные листы бумаги.
Уильям Эббот, делавший вид, что знает о Томасе Джордахе больше, чем
знал на самом деле, не произвел на Уэсли благоприятного впечатления, и он
постарался как можно скорее уйти.
Следующие два дня он пытался найти какую-нибудь работу в супермаркетах,
но им никто не требовался, да к тому же его всюду просили предъявить
профсоюзную карточку. Деньги у Уэсли были на исходе, и он решил, что
Чикаго не для него. Он позвонил за счет абонента дяде в Бриджгемптон
предупредить, что едет к нему, потому что больше ехать было некуда.
Рудольф говорил с ним по телефону как-то странно, натянуто, словно
боялся, что их подслушивают.
- В чем дело? - спросил Уэсли. - Если вы не хотите, чтобы я приезжал, я
не приеду.
- Не в этом суть. - Рудольф был явно обеспокоен. - Два дня назад сюда
звонила твоя мать, интересовалась, нет ли тебя здесь. У нее ордер на твой
арест.
- _Что-о?_
- На твой арест, - повторил Рудольф. - Она думает, что я тебя где-то
прячу.
- На арест? За что?
- Она говорит, что, уходя из дома, ты украл полтораста долларов из
кувшина, что стоит над плитой на кухне и где она держит деньги на
хозяйство. Грозится тебя проучить. А ты действительно взял эти деньги?
- Уж лучше бы я их взял, - с горечью отозвался Уэсли. Проклятый Хили,
подумал он. Научился в армии пользоваться случаем. Или нет, наверно, эта
дешевка Дорис.
- Я так или иначе все это улажу, - успокоительным тоном сказал Рудольф.
- Но сейчас лучше тебе, пожалуй, не приезжать сюда. Тебе нужны деньги? Дай
мне знать, где ты находишься, и я тебе переведу по почте.
- Да нет, ничего, - смутился Уэсли. - Если я буду в Нью-Йорке, я вам
позвоню. - И не успел Рудольф что-либо сказать, как он повесил трубку.
Вот этого кувшина в Индианаполисе мне только и не хватало, подумал он.
И тогда он решил отправиться в Нью-Йорк. В Нью-Йорке кроме Рудольфа у
него еще были знакомые. Он припомнил славную девушку из журнала "Тайм",
которая сказала ему, что, если ему понадобится помощь, он может обратиться
к ней. И никому не придет в голову искать его в журнале "Тайм".
На следующее утро он был уже в пути.
2
После телефонного звонка из Чикаго он не разговаривал с дядей около
двух месяцев.
Приехав в Нью-Йорк, он сразу же направился в редакцию к Элис Ларкин.
После дней, проведенных в дороге, выглядел он, наверное, ужасно, потому
что, когда он вошел к ней в тот закуток, она ахнула, словно кто-то вылил
на нее ведро холодной воды. Несколько дней он почти ничего не ел, спал в
кабинах грузовиков, был небрит, воротник его рубашки обтрепался, а брюки
были в масляных пятнах после того, как он помогал одному шоферу под
Питтсбургом менять колесо на огромном трайлере; в кармане у него
оставалось сорок пять центов.
Оправившись от изумления, мисс Ларкин явно обрадовалась ему и сразу же
потащила его в кафетерий, хотя он даже не успел сказать, зачем он к ней
пришел.
Поев и почувствовав себя вновь человеком, он рассказал ей почти обо
всем. Он старался делать вид, что все происшедшее с ним не имеет столь уж
большого значения, шутил над своими злоключениями: ему не хотелось, чтобы
эта милая девушка считала его великовозрастным младенцем. Разговаривать с
ней было легко: глаза ее за стеклами очков смотрели внимательно.
Она не прерывала его, только время от времени вздыхала или качала
головой в знак сочувствия или возмущения.
- И что ты намерен делать? - спросила она, когда он закончил свой
рассказ.
- Я ведь говорил вам еще в прошлый раз, когда здесь был, - сказал он, -
что мне уже давно хочется разыскать людей, которые знали моего отца, и
понять, каким он им казался, ну, я имею в виду - разным людям в разные
периоды его жизни. Я-то знал его меньше трех лет. - Он сейчас говорил
очень серьезно, не стараясь казаться ни ироничным, ни взрослым. - И
поэтому у меня в голове как бы пустота в том месте, которое он должен был
бы занимать... вот я и хочу по мере возможности заполнить эту пустоту.
Наверное, это все очень глупо звучит...
- Нет, - возразила она, - вовсе не глупо.
- Я говорил вам, что у меня есть список людей... - Он вынул из кармана
бумажник и положил на стол мятый, протершийся на сгибах листок бумаги с
фамилиями. - Журнал, наверное, может отыскать любого, кто им нужен, -
сказал он, - вот я и подумал, что если это вас не слишком затруднит, то,
может быть, в свободное время...
- Мы совсем не так всесильны, как тебе... - Она замолчала, заметив
растерянность на его лице. - Я хочу сказать, не так все хорошо знаем, как
ты думаешь, но разыскивать людей мы умеем. - Она заглянула в его список. -
На это потребуется время, и не могу ручаться, что я их всех найду,
однако... - Она посмотрела на него с любопытством. - А ты остаешься в
Нью-Йорке?
- Собираюсь.
- Где?
Он заерзал на стуле.
- Я пока еще нигде не остановился. Я, как приехал, пришел прямо сюда.
- Уэсли, - спросила мисс Ларкин, - ты можешь мне честно сказать,
сколько у тебя денег?
- А какая вам разница? - насторожился он.
- Ты похож на огородное пугало, - ответила она. - А ел ты так, словно
целую неделю у тебя и крошки во рту не было. Так сколько у тебя денег?
- Сорок пять центов, - растерянно улыбнулся он. - Наследник состояния
Джордаха. Конечно, - поспешно добавил он, - я всегда могу позвонить дяде,
и он мне поможет, просто сейчас мне не хочется к нему обращаться.
- Ты не будешь против, если я возьму этот список? - спросила мисс
Ларкин. - Тебе, разумеется, придется сказать мне, кто эти люди и где
приблизительно их можно найти...
- Пожалуйста.
- На это может уйти не одна неделя.
- Я не тороплюсь.
- И все это время ты собираешься жить на сорок пять центов?
...Закладка в соц.сетях
