Жанр: Драма
Нищий, вор
... - сердито
спросила она, точно он был в чем-то виноват.
- Что-нибудь подвернется, - ответил он неопределенно. - Не одно, так
другое.
- А ты не обидишься, если я скажу, что кое-что уже подвернулось? -
Неизвестно почему она покраснела.
- Что именно?
- Я, - сказала она неожиданно громко. - Подвернулась я. А теперь слушай
внимательно. У меня две комнаты с маленькой кухней. Есть вполне удобный
диван, на котором ты можешь спать. Готовлю я не очень хорошо, но с голоду
ты не умрешь...
- Я не могу на это пойти.
- Это почему же?
- Не могу - и все. - Он снова растерянно улыбнулся.
- У тебя есть какая-нибудь другая одежда?
- Есть чистая рубашка, пара носков и кое-какое белье. Я оставил их
внизу у вахтера.
Она строго кивнула.
- Есть чистая рубашка, - повторила она. - Насколько я могу судить, эти
люди в твоем списке разбросаны по всей стране...
- Правильно. Мой отец не сидел на месте.
- И ты намерен разъезжать по всем Соединенным Штатам, заходить в дома
этих людей и задавать им самые интимные вопросы, имея за душой лишь одну
чистую рубашку?
- Я об этом особенно не раздумывал, - сказал он, защищаясь.
- Считай себя счастливым, если тебе в таком виде удастся пройти хотя бы
мимо собаки, - сказала она. - Не могу понять, как тебя сюда-то пропустили.
- Последние несколько дней я не смотрел на себя в зеркало, - признался
он.
- Я тебе сейчас скажу, что я собираюсь с тобой делать, - заявила она с
уверенностью, которой вовсе не испытывала. - Ты остановишься у меня, и я
одолжу тебе денег, чтобы ты купил себе приличную одежду и...
- Я не могу вам это позволить.
- Безусловно можешь, - сказала она твердо. - Ты слышал, я сказала
"одолжу"?
- Одному богу известно, когда я получу свои деньги и вообще получу ли.
- Я могу подождать.
Он глубоко вздохнул. Она видела, какое облегчение он почувствовал.
- Не понимаю, почему вы ко мне так относитесь. Вы ведь меня почти не
знаете...
- Знаю достаточно, чтобы так к тебе относиться. - Она тоже вздохнула. -
Я хочу быть честной с тобой и потому открою тебе один секрет. Я поступаю
так вовсе не из соображений благотворительности. У меня есть на то особая
причина. Чисто личная, эгоистическая причина поступать таким образом, и
лучше, если ты о ней узнаешь сразу же. Я только надеюсь, что ты не
обидишься.
- Как я могу обижаться на человека, который готов приютить меня и
пристойно одеть?
- Я тебе все скажу. Когда ты ушел в прошлый раз... Нет, лучше я начну с
самого начала. Как почти все, кто работает в нашем журнале, я тоже хочу
писать. Я считаю, мой жанр - это роман. Когда я тебя встретила, у меня
было написано шестьдесят страниц романа. А когда ты ушел, я отправилась
домой и порвала их.
- Почему? И какое это имеет ко мне отношение?
- Самое непосредственное. После всех моих розысков и твоего рассказа я
поняла, что пишу сплошную чепуху. Все это поверхностно и вторично. И я
решила написать о молодом парне, у которого убили отца...
- Ничего себе, - проговорил Уэсли. Теперь он смотрел на нее уже
настороженно.
- Этот молодой парень, - продолжала она, избегая его взгляда и опустив
глаза, - хочет узнать, кто это сделал, почему, как прожил свою жизнь его
отец... Он не знал отца, потому что его родители развелись, когда он был
еще ребенком, и отец уехал. Можешь не беспокоиться: убийство происходит не
в Европе, я о Европе ничего не знаю, ни разу там не была. Но, в общем,
сюжет не очень отличается от того, что ты...
- Понятно.
- Так что теперь ты знаешь, в чем заключается моя особая причина.
- Ясно.
- Ты будешь рядом, я смогу тебя изучать, а также помогу тебе найти всех
людей. Словом, это можно рассматривать как взаимную помощь. Это будет тебе
неприятно?
- Не думаю, - пожал плечами Уэсли. - Хотя я не очень-то представляю
себя героем какой-нибудь книги.
- А от тебя этого и не требуется, - сказала мисс Ларкин. - Я буду
рассматривать тебя как литературный образ и брать только те черты, которые
мне нужны и которые я смогу использовать.
- А что, если окажется, что я не стою всех ваших хлопот?
- Риск невелик.
- А чем кончится ваша книга? - с любопытством спросил Уэсли. - Он
найдет убийцу?
- В конечном счете да.
- И что он тогда сделает?
- Он отомстит за отца.
- В книге получается все просто, правда? - грустно усмехнулся Уэсли.
- Нет, тоже непросто.
- А что дальше будет с этим парнем?
Она снова вздохнула.
- Его убивают.
Уэсли, не глядя на нее, с отсутствующим видом постукивал пальцами по
столу.
- Звучит логично, - сказал он.
- Но это же вымысел.
- Ничего себе вымысел!
- Если ты имеешь дело с писателем, - сказала она серьезно, - или хотя
бы с человеком, который считает себя писателем, надо быть готовым к тому,
что у тебя попытаются украсть частицу твоей души.
- А я и не знал, что у меня есть душа, - отозвался Уэсли.
- Об этом позволь судить мне, - заявила Элис. - Слушай, если все это
кажется тебе неприятным и глупым, ты не обязан соглашаться.
- Но вы же все равно будете писать эту книгу?
- Попытаюсь.
- Тогда какая разница. - Он улыбнулся. - Если у меня действительно есть
душа, я могу пожертвовать какой-то ее частицей, чтоб хватило на несколько
страничек книги.
- Вот и отлично, - сказала она деловым тоном, хотя руки ее дрожали. Она
покопалась в сумочке. - Мне надо приниматься за работу. Вот тебе моя
кредитная карточка в магазине "Блумингдейл". Он на углу Пятьдесят девятой
улицы и Лексингтон-авеню. - Говоря это, она писала что-то на бланке
"Тайма". - Предъявишь эту записку вместе с карточкой, чтоб они знали, что
я дала тебе право ею пользоваться. Купи себе пару рубашек и фланелевые
брюки. Покупки пусть доставят ко мне домой, чтобы было ясно, что это мой
заказ. В таком виде ты не можешь ходить. К шести часам возвращайся, и я
отвезу тебя к себе. Да, тебе ведь нужны деньги на автобус. - Она снова
порылась в сумочке и дала ему пять долларов, долларовыми бумажками и
мелочью.
- Спасибо. И не забудьте: все, что вы мне даете, - это только взаймы.
Когда мне стукнет восемнадцать, я получу тысяч тридцать долларов.
- Не забуду.
- Нет, вы запишите. Пять долларов и число.
Она скорчила гримасу.
- Пожалуйста, если хочешь. - Она взяла ручку и записную книжку. Затем
через стол толкнула книжку к нему. - Удовлетворен?
Он серьезно посмотрел на открытую страницу записной книжки.
- Порядок.
Она положила записную книжку обратно в сумочку.
- Теперь, когда я стал литературным образом, должен ли я как-то
по-особому себя вести? Следить за тем, как я выражаюсь, или, может быть,
спасать попавших в беду девиц, или что-нибудь еще делать?
- Можешь вести себя как хочешь, - сказала она. Поняв, что он шутит, она
засмеялась. - Только не старайся казаться умнее, чем ты есть.
Сейчас он ехал в Порт-Филип. Можно начать там, откуда все пошло, сказал
он Элис, когда она выяснила, что Теодор Бойлан еще жив и по-прежнему живет
в Порт-Филипе. Отец говорил Уэсли, что Бойлан был связан с их семьей, а
Порт-Филип находится всего лишь в двух часах езды поездом от Нью-Йорка.
Теперь Уэсли был хорошо одет: фланелевые брюки, спортивный пиджак и
отличные коричневые ботинки из "Блумингдейла". Элис настояла на том, чтобы
он подстригся - пусть не коротко, но подровнял волосы. Она, как видно,
была довольна, что он крутится в ее маленькой квартирке в Западной части
города, неподалеку от Сентрал-парка. Она говорила, что ей уже стало
тоскливо жить одной, а теперь, после работы, она спешит домой, зная, что
он там. Когда за ней заходили молодые люди, чтобы вместе куда-нибудь
пойти, она представляла его как приехавшего на несколько недель кузена со
Среднего Запада.
В ожидании, пока Элис раздобудет для него нужные сведения, Уэсли с
наслаждением бродил по городу. Он посмотрел много фильмов, побывал в
"Радио-Сити" и в здании Организации Объединенных Наций, окунулся в
пеструю, бьющую ключом жизнь Бродвея. Иногда Элис водила его в театр,
который открыл для него новый мир: он никогда раньше не видел настоящего,
живого представления.
Когда она в своей комнате стучала на машинке, он старался ей не мешать.
Она никогда не предлагала ему прочитать то, что она написала, а он в свою
очередь не задавал ей никаких вопросов. Порой, читая какой-нибудь журнал,
прислушиваясь к стуку пишущей машинки, он испытывал странное чувство -
ведь кто-то рядом писал о нем или по крайней мере придумывал человека,
очень на него похожего. Иногда Элис выходила из комнаты и долго молча на
него смотрела, словно изучала его, стараясь проникнуть в ход его мыслей, а
затем возвращалась к себе и снова садилась за машинку.
Каждый раз, когда они ходили в театр или в кафе, он заставлял ее
записывать истраченную на билеты или на ужин сумму.
Поезд с грохотом мчался вдоль Гудзона на север. Был ясный, солнечный
день, река казалась прозрачной и чистой, и Уэсли думал о том, как хорошо
было бы иметь маленькую яхту и плыть по этим просторам вверх, мимо зеленых
отвесных скал, маленьких сонных городков, подходить ночью к причалу,
высаживаться и смотреть, как там живут люди.
В Оссининге он увидел тяжелую, мрачную громаду тюрьмы Синг-Синг, и
сердце его сжалось от ощущения близости с томящимися там людьми, которые
смотрят в зарешеченные окна вниз, на великую свободную реку, и ведут счет
годам. Никогда, подумал он, никогда так не будет со мной. Что бы ни
случилось.
Приехав в Порт-Филип, он взял на станции такси и сказал: "В особняк
Бойлана". Водитель, включая зажигание, посмотрел с любопытством на него в
зеркальце.
- Я туда уже лет десять никого не возил. Собираешься там работать?
- Нет, - ответил Уэсли. - Еду в гости.
Таксист издал какой-то неопределенный звук. Трудно было понять, то ли
он кашлянул, то ли хмыкнул.
Когда они проезжали через город, Уэсли смотрел в окно. Городок был
обветшалый, улицы грязные, словно, убедившись в безнадежности попыток хоть
немного приукрасить город, жители давным-давно махнули на него рукой.
Почему-то город привел ему на ум бродяг, которые спят на скамейках в
парке, а стоит их растормошить, говорят как люди, окончившие колледж.
Ворота во владения Бойлана были сломаны и сорваны с петель, дорога,
ведущая по холму вверх к дому, вся в рытвинах, лужайки заросли высокой
травой, живые изгороди не подстрижены. А сам дом показался Уэсли
уменьшенной копией Синг-Синг.
- Подождите минуту, - попросил он водителя, выходя из такси и
расплачиваясь с ним. - Еще неизвестно, впустят ли меня. - Он нажал кнопку
звонка у парадной двери. В доме стояла мертвая тишина; он подождал, затем
снова позвонил. Ожидая у двери, он огляделся. Сорняки на лужайке доходили
почти до пояса, лозы дикого винограда оплели стены сада.
Прошло еще минуты две, и он уже собрался вернуться к такси, когда дверь
открылась. С порога на него смотрел сгорбленный старик в полосатом жилете
дворецкого.
- Что вам угодно?
- Мне хотелось бы поговорить с мистером Бойланом, - ответил Уэсли.
- Как прикажете доложить?
- Мистер Джордах.
Подавшись всем телом вперед, чтобы лучше его разглядеть, старик
настороженно смотрел на него.
- Я узнаю, дома ли мистер Бойлан, - сказал он и закрыл дверь.
Таксист нетерпеливо посигналил.
- Подождите, пожалуйста, еще минуту, - крикнул Уэсли.
Вскоре дверь снова отворилась.
- Мистер Бойлан сейчас вас примет, - сказал старик.
Уэсли взмахом руки отпустил таксиста, и машина, рванувшись с места,
промчалась по изрезанному рытвинами кругу перед домом и понеслась вниз с
холма к городу.
Старик провел Уэсли по длинному темному холлу и открыл дверь.
- Прошу вас, сэр, - сказал он, пропуская его вперед.
Уэсли вошел в большую комнату, в которой тоже было темно, потому что
окна были закрыты тяжелыми занавесями, хотя стоял прекрасный солнечный
день. В глубоком кожаном кресле сидел человек и читал книгу. За столиком
возле одного из выходивших на террасу окон, куда проникали слабые лучи
солнечного света, друг против друга с картами в руках расположились две
молодые женщины. Когда Уэсли вошел, они с любопытством на него посмотрели.
Хотя время близилось к полудню, они были в ночных рубашках и наброшенных
сверху пеньюарах со множеством рюшей.
Человек в кожаном кресле медленно встал и аккуратно положил книгу
переплетом вверх на подлокотник.
- Мистер Джордах? - Голос у него был тонкий и сухой.
- Да, сэр.
- Джордах, - повторил мужчина. - Эта фамилия мне известна. - Он как-то
неприятно хихикнул. - Я - Теодор Бойлан. Присаживайтесь. - Он указал на
такое же кресло с подлокотниками, стоявшее напротив того, в котором он
сидел. Руки он не протянул. У него были очень светлые волосы, которые он
явно красил, морщинистое лицо, на котором дрожала каждая мышца, острый нос
и мутные глаза.
Уэсли сел, испытывая неловкость под взглядами этих двух женщин и
мысленно желая, чтобы их здесь не было.
- Чье же это ты отродье? - спросил Бойлан, снова усаживаясь. - Принца
торговли или отпетого головореза?
- Мой отец - Томас Джордах.
- Ныне покойничек, - кивнул Бойлан, словно выражая одобрение такому
ходу событий. - Недолго пожил в этом мире. Так ему на роду было написано.
Убит, - он обращался теперь к женщинам у окна, - в прекраснейшей из стран.
- Он злобно прищурился, глядя на Уэсли. - Что тебе здесь надо?
- Видите ли, - начал Уэсли, - мне сказали, что вы хорошо знали нашу
семью...
- Очень хорошо знал, - ответил Бойлан. - Слишком хорошо. - И он снова
обратился к женщинам у окна: - Тетка этого молодого человека, когда я ее
встретил, была девственницей. А когда от меня ушла, то уже ею не была. И
можете себе представить, был такой момент, когда я предлагал ей руку и
сердце. Она мне отказала. - Он повернулся к Уэсли. - Она тебе об этом
рассказывала?
- Нет.
- Они тебе о многом, наверное, не рассказывали. Твоя тетка и твой дядя,
бывало, с большим удовольствием наведывались в этот дом. Тогда он был в
лучшем состоянии. Да и я тоже. - Он снова хихикнул. - Я научил их многому,
когда они были молоды и голодны. Свои первые уроки они получили вот в этом
доме. И ни разу за многие годы не пришли навестить старика. Все же, как
видите, молодой человек, у меня тут есть компания... - Он махнул рукой в
сторону двух женщин, которые снова занялись картами. - Молодые красотки, -
ухмыльнулся он, - вот оно, преимущество богатства: можно купить молодость.
Приходят и через два-три месяца уходят, отбирает их для меня моя старинная
приятельница - хозяйка одного из заведений в Нью-Йорке, которая не
перестает удивляться их рассказам о неутолимом аппетите старика.
- Да брось ты, Тедди, - сказала одна из них, тасуя карты.
- Девочки, - сказал Бойлан, - я был бы вам очень признателен, если бы
вы на некоторое время оставили мужчин.
- Пойдем, Элли, - сказала все та же, вставая, - его опять понесло.
Другая женщина тоже поднялась, и они обе направились к двери, покачивая
бедрами и постукивая по паркету каблучками туфель без задников.
- В наемном труде есть одно огромное преимущество, - сказал Бойлан,
когда женщины вышли, затворив за собой тяжелую дверь. - Те, кто на тебя
работают, проявляют покорность. А когда становишься старым, то ценишь это
качество выше всех остальных. Итак, молодой человек, вас интересуют корни
вашей благородной семьи...
- По сути дела, - сказал Уэсли, - меня интересует главным образом мой
отец...
- Он мне известен лишь своими поступками, - перебил его Бойлан, - но
Гретхен и Рудольфа я знал, пожалуй, слишком хорошо. Твой дядя Рудольф с
самого младенческого возраста страдал от широко распространенной в Америке
болезни - его интересовали только деньги. Я пытался руководить им, я
указал ему путь к достижению высокого положения, к пониманию прекрасного в
жизни, но у него в крови бушевала страсть к всемогущему доллару. Я
предупреждал его, что он губит себя, но болезнь его была неизлечимой... -
Бойлан потер средним пальцем руки о большой. - Звон монет был в его ушах
божественной музыкой. Не удовлетворившись состоянием, которое он нажил
сам, он женился на больших деньгах, и в конце концов это его и прикончило.
Его судьба была предрешена, я предостерегал его, но он слышал лишь звуки
золотой арфы. - Он ликующе рассмеялся, а затем, немного успокоившись,
продолжал более сдержанным тоном: - Он был человеком, у которого
отсутствовало одно из основополагающих качеств - чувство благодарности.
Ему пришлось заплатить за это дорогой ценой, но мне его не жаль.
- Послушайте, мистер Бойлан, - холодно сказал Уэсли, - я пришел сюда
не...
- А что касается Гретхен, - продолжал Бойлан, словно не слыша его слов,
- она была самой хорошенькой девушкой в городе. Расцвела, словно пион на
навозной куче. Застенчивая была такая, глазки опущены, скромница. Вначале.
А потом нет. Могла бы вести безбедную жизнь, пользоваться уважением,
путешествовать; я готов был предложить ей все что угодно. Однажды я купил
ей ярко-красное платье. И когда она входила, отбрасывая вокруг красные
блики, у всех, кто ее видел, дыхание перехватывало. - Он пожал плечами. -
Мое предложение она отвергла с презрением. Ей нужны были легкие победы над
молодыми людьми, красивые слова и постель, постель... Своей необузданной
чувственностью она себя погубила. Если увидишь ее, пожалуйста, не забудь
передать ей все, что я сказал, слово в слово.
Маразм, думал Уэсли, полный маразм и потрясающее умение болтать языком.
Он старался выкинуть из головы образ своей тетки Гретхен, входящей в
комнату в красном платье, купленном этим сумасшедшим стариком.
- Я пришел сюда, - упрямо опять начал Уэсли, - чтобы узнать, что мой
отец...
- Твой отец, - сказал Бойлан презрительно, - преступник и поджигатель,
и место ему было за решеткой. Он приходил сюда шпионить за своей сестрой.
Он установил на холме крест и поджег его, потому что в один из своих
приходов он обнаружил, что сестра его находится наверху в моей постели, а
я в этой самой комнате, голый, наливаю для нее виски. Горящий крест!
Символ фанатизма и невежества! - Бойлан выплевывал слова, вновь переживая
оскорбление, нанесенное ему у порога собственного дома. - Все это,
конечно, выяснилось много лет спустя: мальчишка, который был его
сообщником - его зовут Клод Тинкер, и он теперь уважаемый человек в
городе, - сам признался мне в этом за превосходным обедом в моем же доме.
Твой отец! - Бойлан сморщил длинный, тонкий, по-старчески багровый нос. -
Счастливо избавился, я бы сказал. Я следил за его карьерой. Как и
следовало ожидать, ему ничего не удалось, даже остаться живым.
Уэсли встал.
- Весьма благодарен вам, мистер Бойлан, - сказал он, чувствуя страшную
ненависть к этому человеку. - С меня достаточно. Я ухожу.
- Как вам угодно, - безразличным тоном сказал Бойлан. - Вы знаете, где
выход. Я полагал, что вы хотите услышать правду - в вашем возрасте правда
часто является лучшим наставником. Я слишком стар, чтобы лгать или
нянчиться с молодым забулдыгой только потому, что когда-то проявил участие
к его родственникам. - Он взял книгу и снова принялся за чтение.
А Уэсли, выйдя из комнаты и направляясь быстрыми шагами к входной
двери, думал: отцу не то что крест, а все это проклятое место поджечь
следовало. Вместе с этим сукиным сыном.
Несколько миль до станции он прошел пешком и как раз успел к поезду.
Элис ждала его с ужином. Она видела, как стиснуты его губы, напряжен
подбородок. Они поели молча. Она не спросила его, как прошла поездка в
Порт-Филип.
Элис сообщила ему, что тот самый Доминик Джозеф Агостино, который в
двадцатые - тридцатые годы выступал на ринге под именем Джо Агоса и имел
кличку Бостонский красавчик, а затем был тренером в спортивном клубе,
когда там работал Томас Джордах, еще жив и трудится на прежнем месте. Том
Джордах говорил Уэсли, что Доминик хорошо к нему относился, не уволил его
с работы, когда его обвинили в воровстве в раздевалке клуба, и даже убедил
выступать на любительских рингах. Поэтому он ничуть не жалел, рассказывал
Томас сыну, что занялся боксом, несмотря даже на то, что в конце концов
из-за этого превратился в бродягу. "Я получал удовольствие от бокса, -
говорил Томас сыну. - Да к тому же за это еще и платили. Во всяком случае,
первое время". По словам отца, у Доминика была одна замечательная черта. С
членами клуба, с которыми он боксировал, он был вежлив, как горничная
какой-нибудь леди. Он всегда говорил им комплименты, объяснял, как хорошо
у них все получается и как растет их умение в том, что он величал
Искусством. При этом он умудрялся ни на секунду не выдать своего
сокровенного и давнишнего желания - взорвать этот клуб вместе со всеми его
членами, роскошными помещениями и написанными маслом портретами старой
бостонской аристократии.
"Вот кто умел себя вести, - говорил Томас восторженно, - и он многому
научил меня".
Уэсли взял билет на рейс из аэропорта Ла Гардия в Бостон и обратно -
тридцать шесть долларов в оба конца, как он записал в заведенную им теперь
книжечку, чтобы проверять, не обсчитывает ли себя Элис, одалживая ему
деньги. Полет был бы весьма приятным, если бы не сидевший рядом с ним
бывший парашютист, который, едва самолет вырулил на взлетную полосу, начал
потеть и впивался ногтями себе в ладони, а когда они взлетели, без конца
приставал к Уэсли:
- Прислушайся к звуку левого двигателя. Мне этот звук не нравится, мы
непременно разобьемся, а они там, в кабине пилота, и в ус не дуют.
Чем больше о чем-нибудь знаешь, думал Уэсли, тем меньше испытываешь от
этого удовольствия.
Самолет не разбился, и, как только они оказались на земле, бывший
парашютист перестал потеть, а когда они выходили из самолета, уже ничем не
отличался от остальных пассажиров.
В клубе "Ревир" сидевший у входа старик довольно странно посмотрел на
Уэсли, когда тот спросил, не может ли он поговорить с мистером Агостино.
- Я и есть мистер Агостино, - представился старик. Он говорил сиплым
шепотом, и сам он был маленький и костлявый, униформа швейцара висела на
нем как мешок, и на жилистой шее вверх и вниз ходил большой кадык.
- Тот самый, что работал в спортивном зале?
- Тот самый. - Старик подозрительно его рассматривал. - Я уже лет
пятнадцать там не работаю. Стар стал, черт подери. К тому же еще и артрит.
Вот и сделали меня швейцаром. По сердечной доброте. А о чем ты хочешь
поговорить с Агостино?
Уэсли назвал свою фамилию.
- Сын Томми Джордана? - сухо сказал Агостино. - Подумать только! Я его
помню. Его вроде убили? Я где-то об этом читал. - В сиплом шепоте с
сильным южнобостонским акцентом не было никаких эмоций. Если эта фамилия и
пробудила какие-то приятные воспоминания в лысой голове, украшенной
несколькими тонкими седыми волосками, то он этого не выдал. - Ищешь
работу? - спросил он осуждающе и взглядом профессионала окинул Уэсли. -
Хорошо сложен. Хочешь пойти на ринг или еще чем заняться?
- Я не боксер, - ответил Уэсли.
- Ну и хорошо. В нашем клубе боксом больше не занимаются. Решили, что
для джентльменов это не спорт, когда в нем появились черные и все прочие.
Теперь, когда надо разрешить спор, судятся друг с другом. - Он засмеялся,
выпуская со свистом воздух сквозь щербатые зубы.
- Мне просто хотелось поговорить с вами несколько минут об отце, -
сказал Уэсли, - если у вас есть время.
- Твой отец... м-м-м. У него был хороший удар правой. А левую ему можно
было привязать за спину - толку от нее не было. Один раз я видел, как он
выступал на профессиональном ринге. Уложил противника нокаутом. Но после
боя я ему сказал: "Первоклассным боксером ты не станешь, пока не научишься
работать левой". Наверно, он так и не научился. Хотя сейчас мог бы изрядно
подзаработать, потому что белый. Он был неплохой парень, твой отец. Была в
нем, я подозревал, какая-то воровская жилка, не то чтобы я ставил это ему
в укор - в этом заведении стены все равно что долларовыми бумажками
оклеены. После того как он ушел, рассказывали тут всякие истории. Будто бы
он шантажировал одного из членов клуба, адвоката, чтоб он сдох, и получил
от него пять тысяч долларов. Папаша адвоката про это разнюхал и всем
рассказывал, что его сынок болен, страдает клептоманией. В клубе то и дело
пропадали деньги, и я думаю, твой отец однажды застукал этого адвоката и
заставил заплатить за молчание. Отец твой когда-нибудь об этом
рассказывал?
- Рассказывал, - ответил Уэсли. - Он говорил, что это был его
счастливый день.
- Неплохие деньги, пять тысяч, а? Куда же он их дел?
- Купил акции, - сказал Уэсли. - Вернее, его брат купил. И в конце
концов приобрел на них яхту.
- Об этом я тоже читал в журнале, - вспомнил Агостино. - Яхта! Подумать
только! Недурно иметь такого брата. Подонок подонком, а оказался
владельцем яхты! - Он покачал головой. - Я отлично с ним ладил, угощал его
пивом! Я и не очень удивился, когда его убили. Да-а, я охотно с тобой
поболтаю, если только, кроме этого, тебе от меня ничего не нужно... - В
голосе его появились нотки подозрительности. - Но ни в какой фонд памяти
Тома Джордана я жертвовать не собираюсь, если ты за этим сюда явился.
- Да нет, мне ничего не надо. Я хочу только немного поговорить.
- Пожалуйста, - кивнул Агостино. - У меня сейчас будет
пятнадцатиминутный перерыв. Меня здесь подменит один официант из нашего
ресторана. Тут рядом есть пивная. Вот там и встретимся. Ты угощаешь.
К столику подошел полный джентльме
...Закладка в соц.сетях
