Жанр: Драма
Нищий, вор
...н в черном пиджаке с бархатным
воротничком.
- Добрый день, Джо. Есть для меня какие-нибудь письма? - спросил он.
- Добрый день, мистер Сондерс, - ответил Агостино, слегка кланяясь. -
Очень приятно видеть вас здесь снова. Вы уже теперь совсем выписались из
больницы?
- Да, до следующего раза, - ответил полный джентльмен и засмеялся.
Агостино хрипло засмеялся вместе с ним.
- Возраст, Джо, возраст, - сказал джентльмен.
- Печально, но правда, - подтвердил Агостино. Он повернулся к стене с
открытыми ячейками и протянул руку к отделению, помеченному буквой "С", а
Уэсли направился к выходу.
Они сидели за стойкой в глубине темного бара и пили пиво.
- Больше всего мне запомнился день, - рассказывал Агостино, - когда я
разминался с одним из членов клуба - здоровый такой парень, молодой, лет
двадцати пяти - двадцати шести, из старой, чтоб они, гады, провалились,
бостонской семьи. - В голосе его, в его все еще горящих, черных как уголь
глазах уроженца Сицилии была неподдельная ненависть. - Победитель
какого-то чемпионата этих ихних колледжей. Красивый парень по фамилии
Грининг. До сих пор помню эту фамилию. Так вот, этот Грининг считал, что
сильнее его никого нет, был он в полутяжелом весе, а я в ту пору все еще
весил сто тридцать шесть - сто тридцать восемь фунтов. И этот сукин сын -
с лица у него никогда не сходило выражение превосходства, - этот сукин сын
со всей силы апперкотом дает мне в подбородок. Я думал, челюсть всмятку. Я
в тот день был сильно простужен, но работал в зале, соблюдая, как всегда,
осторожность. Ведь если, черт побери, ударишь какого-нибудь члена клуба
посильнее, чем гладишь кошку, не успеешь и глазом моргнуть, как вылетишь
отсюда. А уж если из их благородных носов вытечет хоть капля крови!.. А
этот сукин сын свалил меня с ног, чуть зубы все не выбил - во рту кровь,
дышать не могу, а он потом будет смеяться в баре с другими такими же
пижонами-кровососами, ублюдками проклятыми. - Агостино покачал головой -
на лысине взлетели жалкие остатки волос - и провел рукой по костлявой
челюсти, словно снова хотел убедиться, не сломана ли она; его скрипучий и
возмущенный старческий голос на мгновение смолк.
Глядя теперь на него, Уэсли не мог представить себе, что этот человек
был когда-то молодым, легко двигался по рингу, наносил удары. Одно я знаю
точно, думал он, наблюдая, как Агостино с шумом втягивает в себя пиво, ни
за что на свете не хочу быть таким старым.
- Но после этого, - продолжал Агостино, - я получил истинное
наслаждение. Грининг разозлился, что тренировка сорвалась, заявил, что зря
только разделся, и спросил твоего отца, не хочет ли он провести с ним
раунд-другой. Я подал твоему отцу знак, и он надел перчатки. Ну, парень,
на это было любо смотреть. Правда, сначала твой отец получил пару крепких
ударов в голову, прежде чем с ним справился. Этот засранец и его хотел
разделать. Но потом Томми просто принялся молотить Грининга, они позабыли
про раунды и схватились всерьез. И тут я почувствовал, что твой отец мстит
за меня, за всю мою вшивую жизнь. И в конце концов он так ему врезал, что
отпрыск старой бостонской семьи стал ходить по кругу с остекленевшими
глазами, словно пьяный комик. Том уже готовился прикончить его, но тут я
вмешался. Я не беспокоился за Тома, он знал, что делает, а мне приходилось
думать о своей работе. И вот мистер Грининг, сэр, вернулся в царство
живых, его паршивая гарвардская рожа была вся в крови. Он просто вышел и
даже не сказал "спасибо". У твоего отца не было никаких сомнений. "Прощай
моя работа в клубе", - сказал он. "Очень может быть, - сказал я ему. - Но
такой бой стоит этого. По крайней мере для меня". - Агостино весело
засмеялся при воспоминании об этих далеких счастливых минутах. - А через
четыре дня мне велели его уволить. Помню, я сказал ему напоследок:
"Никогда не доверяй богачам", так ему и сказал. - Он взглянул на часы над
стойкой. - Мне пора. Приятно было с тобой познакомиться, сынок. Спасибо за
пиво. - Он взял со стойки форменную фуражку и очень прямо надел ее. Она
была ему велика, и его бледное худое лицо под ней походило на личико
отощавшего от голода ребенка. Он уже было направился к двери, но тут же
вернулся. - Я тебе вот что скажу, сынок: многих следовало бы убить, прежде
чем очередь дошла бы до твоего отца.
Он потащился к выходу, шаркая ногами, - сгорбленный, страдающий
артритом старый боксер, - чтобы занять свое место за конторкой в клубе,
где он будет до конца дней своих раздавать почту и подобострастно
улыбаться, а в своей сицилийской душе вынашивать мечты о мести и
уничтожении.
Когда Уэсли вечером вернулся в Нью-Йорк, Элис сразу увидела, что он
совсем в другом настроении, чем после визита к Бойлану в Порт-Филип.
- Этот Агостино, - рассказывал он ей, помогая в кухне готовить ужин,
что заключалось главным образом в том, что он ставил на стол тарелки и
раскладывал вилки и ножи, - удивительный, чудаковатый старик. Ради него
стоило туда съездить. - А потом пересказал ей как можно точнее все, что
узнал от старого боксера. Она несколько раз заставила его повторить
отдельные фразы - "прямо слово в слово, если можно, Уэсли", - как будто
пыталась их запомнить, услышать голос старика, ритм его речи и представить
себе его.
- Дома, в Сицилии, - сказала она, - он, вероятно, сжигал бы поля и
похищал principessas [принцесс (итал.)]. Бедняга застрял в Бостоне, выдает
почту. А я сегодня раздобыла для тебя еще кое-какие новости. Я послала в
Элизиум, штат Огайо, письмо одному старому газетчику, который для нас
пишет, когда в тех местах происходит что-нибудь интересное, и он разыскал
Клотильду.
- Каким же образом он это сумел? - спросил Уэсли, хотя, после того как
Элис обнаружила местопребывание Доминика Джозефа Агостино, он начал
верить, что от журнала "Тайм" никому не-укрыться.
- Дело в том, что несколько лет назад в Элизиуме был громкий
бракоразводный процесс, - сказала Элис, - респектабельного бюргера
Харольда Джордаха - фамилия, я полагаю, тебе знакомая?..
- Ну и что было дальше?
- Его жена потребовала развода, потому что она застала его в постели со
служанкой. В Элизиуме это было крупное событие, и наш корреспондент - его
фамилия Фаррелл, ты сможешь разыскать его там, если у тебя останется
время, - писал об этом для местной газеты. Фаррелл сказал, что жена
отхватила все: дом, половину дела, алименты, - а той женщине досталось
лишь презрение общества этого маленького богобоязненного городишка. Во
всяком случае, ты можешь догадаться, кто была эта женщина, застигнутая in
flagrante delicto [на месте преступления (лат.)].
- Кто? - спросил Уэсли, хотя уже догадался, как зовут женщину и даже
что значит in flagrante delicto.
- Клотильда, - победоносно произнесла Элис. - Клотильда Деверо. У нее
прачечная как раз на той улице, где находится газета Фаррелла. Я записала
адрес.
- Завтра я уезжаю в Огайо.
Он стоял на сонной улочке перед прачечной. С автобусной станции он
позвонил в гараж Джордаха, предполагая повидаться с Харольдом Джордахом,
своим дальним родственником, прежде чем начать разыскивать Клотильду
Деверо. Тогда с неприятной частью его путешествия будет покончено. Когда
Харольд Джордах наконец подошел к телефону и Уэсли сказал ему, кто он
такой, Харольд закричал в трубку:
- И дела с тобой не желаю иметь. И вообще ни с кем из вашей семьи. - Он
говорил как-то странно, следы немецкого акцента из-за высокого тембра
голоса стали заметнее. - На всю жизнь хватит с меня неприятностей от этих
проклятых Джордахов, даже если я до девяноста лет доживу. И близко не смей
подходить к моему дому, не то натравлю на тебя полицию. И вообще я не хочу
иметь ничего общего с сыном человека, который опозорил мой дом.
Единственно, что я могу сказать хорошего о твоем отце, - это то, что он
умер. Ты меня слышишь?
- Слышу, - сказал Уэсли и повесил трубку. Он вышел из телефонной будки,
покачивая головой. Его поразила аккуратность и чистота городка -
подстриженные газоны, беленькие домики в стиле Новой Англии, деревянные
церкви с тонкими шпилями, и он подумал о том, как в таком приятном месте
человек может так долго копить злобу. Направляясь к прачечной, адрес
которой дала ему Элис, он не спеша размышлял над тем, смогли бы поладить
между собой его мать и этот его родственник Харольд Джордах.
Прачечная ничем не отличалась от любой другой стандартной прачечной
самообслуживания - огромное зеркальное окно, за ним ряды стиральных машин
и складные стульчики, на которых сидели женщины, ожидая, когда их белье
постирается.
Он стоял возле прачечной и не решался войти. В голосе отца,
рассказывавшего о Клотильде, о ее красоте и мягком характере, звучали
такие грустные нотки тоски и сожаления, что он не мог вот так просто
пройти мимо жужжавших машин и сплетничавших женщин к прилавку, где стояла
коренастая, небольшого роста женщина, раскладывавшая чужое белье, и
сказать: "Я сын своего отца. Он рассказывал мне, что много лет назад,
когда был в моем возрасте, очень вас любил".
Но не затем же он проделал весь путь от Нью-Йорка до Огайо, чтобы
глазеть в окно. Он выпрямился и вошел, не обращая внимания на любопытные
взгляды.
Женщина стояла к нему спиной, укладывая на полки пакеты с чистым
бельем. Ее смуглые руки были обнажены, и он заметил, какие они сильные и
полные. Черные как смоль волосы, небрежно заколотые на макушке, открывали
шею, и, когда она брала и клала на полку очередной пакет с бельем, он
видел, как напрягались крепкие мышцы. На ней было свободное пестрое
платье, в котором ее спина и плечи казались шире, чем они, по-видимому,
были на самом деле. Он ждал, когда она кончит раскладывать белье и
обернется.
- Слушаю вас, - любезно сказала она. Лицо у нее было широкое, с
высокими скулами и почти медного цвета, что вместе с глубоко сидящими
черными глазами и угольно-черными волосами делало ее похожей на женщину из
индейского племени. Уэсли вспомнил: отец говорил ему, что в ней, наверное,
течет кровь какого-то индейского племени с просторов Канады. Она
показалась ему очень старой.
- Я ищу миссис Деверо. Миссис Клотильду Деверо, - сказал он.
Она пристально смотрела на него, не улыбаясь, немного нахмурившись, как
будто стараясь что-то вспомнить.
- Я знаю тебя, - сказала она. - Ты сын Тома Джордаха, верно?
- Да.
- Господи! - воскликнула она. - А я уж было подумала, что вижу
привидение. - Она улыбнулась. - Привидение в прачечной. - Она засмеялась
глубоким грудным смехом, и он вдруг почувствовал к ней симпатию, однако
по-прежнему не видел в этой стареющей полной женщине даже следов той
красоты, о которой говорил его отец. - Нагнись, пожалуйста, немного, -
попросила она.
Он наклонился над прилавком, и она, взяв его лицо в свои гладкие и
твердые ладони, какое-то мгновение пристально на него смотрела, а затем
поцеловала в лоб. Он услышал, как позади одна из женщин хихикнула.
Она опустила руки, и он снова выпрямился, все еще ощущая прикосновение
ее мягких губ. Клотильда улыбалась тихой, почти мечтательной, печальной
улыбкой.
- Боже мой, сын Тома здесь, в этом городе! - Она принялась развязывать
тесемки надетого поверх платья фартука. - Мы сейчас пойдем. Здесь и
поговорить-то нельзя. Сара! - крикнула она кому-то позади стоек с бельем.
- Подойди, пожалуйста, сюда.
К прилавку подошла молодая женщина со светлыми растрепанными волосами,
и Клотильда сказала:
- Сара, я ухожу и сегодня уже не вернусь. Все равно до закрытия остался
час, а у меня важная встреча. Закроешь тут как следует, хорошо?
- Хорошо, мэм, - ответила женщина.
Клотильда повесила фартук, сделала что-то со своими волосами, и они
вдруг упали ей на плечи. Так она стала еще больше похожа на индианку. Она
толкнула дверцу и вышла из-за прилавка. У нее были широкие бедра, большая
грудь, плотные, без чулок, сильные ноги, и он внезапно почувствовал почти
щемящую боль - так сильно она напомнила ему Кейт.
Она взяла его за руку, когда они проходили мимо сидевших женщин,
которые сейчас откровенно глазели на них, гаденько ухмыляясь. Когда они
вышли, Клотильда сказала:
- После той истории в суде все они смотрят на меня так, словно я
блудница вавилонская. - Она по-прежнему держала его за руку, и они пошли
по улице. - Боже мой, - глубоко вздохнув, сказала она, - хорошо выйти на
свежий воздух после того, как весь день напролет нюхаешь грязное белье. -
Она искоса на него посмотрела. - Ты слышал об этом скандале?
- Да, - ответил он. - Благодаря ему я и сумел вас найти.
- Дурная слава разносится далеко, - согласилась она. - Я знаю, что
твоего отца нет в живых. - Она сказала это так просто, словно давно
справилась с чувствами, вызванными этим известием. - В той же заметке я
прочла, что он был дважды женат. Он был счастлив?
- Во втором браке да.
Она покачала головой.
- Я боялась, что он никогда снова не найдет счастья. Они все продолжали
его травить, как...
- У него была яхта, - сказал Уэсли. - На Средиземном море. Он очень
любил море.
- Подумать только, - сказала она мечтательно. - Том на Средиземном
море. Мне всегда хотелось путешествовать, но... - Она не договорила.
- Он назвал эту яхту "Клотильда".
- Боже мой, - воскликнула она, - "Клотильда"! - И тут он увидел, что
она плачет. Слезы текли из ее темных глаз, поблескивая на густых черных
ресницах.
- Когда его спрашивали, почему он выбрал для яхты такое название, он
говорил, что так звали одну французскую королеву. Но мне он сказал правду.
- После всех этих лет, - не без удивления промолвила она, - после
всего, что произошло. Он тебе об этом тоже рассказывал? - резко спросила
она.
- Рассказывал, - ответил Уэсли. - Как его дядя узнал, что вы и отец...
ну... были вместе, и пригрозил, что вас вышлют обратно в Канаду за
растление малолетних...
- И про остальное рассказывал? - Голос ее стал совсем резким.
- Да. Про вас и его дядю - про то, что обнаружилось на суде и о чем
писали газеты, - смущенно признался Уэсли.
- Мерзкий старик, - яростно прошептала Клотильда. - Я была служанкой в
его доме. Вернуться в Канаду я не могла, мой муж убил бы меня. Я пыталась
заставить Тома это понять. Но он не желал слушать. Он хотел, чтобы мы
вместе убежали. Шестнадцатилетний мальчик... - Она засмеялась, смех ее
звучал грустно на солнечной, обсаженной деревьями улице.
- В конце концов он понял, - сказал Уэсли. - Он говорил мне. И название
яхты ведь это доказывает, правда?
- Наверно. - Она смахнула слезу тыльной стороной ладони и помолчала. -
А он рассказывал тебе, как я однажды положила ему в сандвич записку, когда
он пошел на работу?
- Что-то не помню.
- Я написала: "Я тебя люблю". Вот так все и началось. - Она внезапно
засмеялась. - Боже мой, какой у него был аппетит! Я никогда не видела
человека, который мог бы столько съесть. А какую еду я ему готовила!
Ростбифы, свежие овощи, все самое лучшее, когда его дядя со своей гадкой
семьей уехал в Саратогу и мы остались в доме одни. По вечерам я ждала его
и пела, стоя у плиты. Эти две недели я буду помнить до последних дней
своей жизни. - Она вдруг остановилась, как будто ее схватила чья-то
невидимая рука, и повернулась к нему. - Зачем ты сюда приехал? Тебе
что-нибудь от меня нужно?
- Мне ничего не надо. Я приехал только ради того, что вы сейчас
делаете, - поговорить о нем.
Какое-то мгновение ее глаза словно что-то искали в его лице, а затем
она снова поцеловала его в лоб.
- Ты так похож на него - даже жуть берет. Он был очень красивый. Я
однажды сказала ему, что он похож на святого Себастьяна. Тогда он пошел в
библиотеку посмотреть про него в энциклопедии. Там он узнал и откуда
происходит мое имя. Трудно было даже представить себе, чтоб такой
необузданный малый рылся в энциклопедии. - Ее лицо смягчилось, и Уэсли
подумал, что у нее, наверное, было такое же выражение, когда его отец
вернулся из библиотеки и рассказал ей, что он там узнал.
- Ты разочарован? - спросила она.
- Чем?
- После всего, что отец, наверно, рассказал тебе обо мне и назвал в мою
честь яхту... Подумать только - королева Франции. - Она коротко
рассмеялась. - А ты встречаешь старую толстую тетку, стоящую за прилавком
в прачечной.
- Нет, я не разочарован. - Он не был вполне уверен, что говорит правду.
В молодости она, наверное, была совсем другой, подумал он.
- Ты хороший мальчик, - сказала она, когда они снова двинулись по
улице. - Надеюсь, что тебе живется легче, чем твоему отцу.
- Ничего живется.
- После того как мы... ну... можно сказать, расстались, хотя продолжали
жить в одном доме и я видела его каждый день и подавала ему вместе со
всеми еду, мы больше не сказали друг другу ни слова, за исключением "до
свидания". Он словно озверел. Вечерами приходил домой весь в крови после
драк, люди стали относиться к нему как к бездомной опасной собаке, он спал
с каждой девкой в городе. Я, конечно, об этом слышала. Наверно, это было
что-то вроде мести, но я его не винила, хотя и понимала, что в таком
мерзком, лицемерном городишке добром это не кончится. Его посадили в
тюрьму за изнасилование - подумать только, за изнасилование, когда все
девки и бабы бегали за ним, как ребятишки за пожарной машиной. Про это он
тебе рассказывал?
- Да.
- А про сестер-близняшек, в изнасиловании которых его обвинили? Их отец
и подал на него в суд.
- Тоже рассказывал.
- Он, должно быть, очень тебя любил, если рассказывал такие вещи.
- Наверно, да. Он любил мне рассказывать. - Уэсли вспомнил ночи под
звездным небом на палубе или во тьме штурвальной рубки.
- Конечно, они его и схватили - при такой репутации его можно было в
чем хочешь обвинить, - сказала Клотильда с горечью в голосе. - Эти
близняшки могли выбирать отца своим детям по крайней мере из полсотни
людей! Включая и того полицейского, который Тома арестовал. Я видела их -
этих близняшек, они по-прежнему живут здесь, теперь уже взрослые женщины.
Вот их я не советую тебе разыскивать. Один из парней выглядит так, словно
он твой брат. - Клотильда весело рассмеялась. - Наконец-то в этом городе
хоть у кого-то в жилах течет частица порядочной крови. Иногда ночами, -
тихо произнесла она, - я думаю: как все было бы, если бы я послушалась его
безумных уговоров и убежала с ним - двадцатипятилетняя служанка и
шестнадцатилетний мальчик, и оба без гроша в кармане... Разве имела я
право совершить такую подлость по отношению к нему? - спросила она, словно
стараясь найти себе оправдание.
- Наверное, нет, - ответил Уэсли.
- А я все говорю и говорю. Только о себе. О том, что было когда-то. А
как ты? Как ты-то живешь?
- Неплохо.
- Ты доволен тем, как у тебя все получается?
- Этого я, пожалуй, не сказал бы.
- Тем не менее у тебя ухоженный вид - ты хорошо одет и выглядишь как
молодой джентльмен.
- Мне просто некоторым образом повезло, - сказал Уэсли. - Кое-кто обо
мне заботится.
- Ты расскажешь мне все за ужином. Ты ведь не торопишься уехать из
города?
- Не особенно, - ответил Уэсли. - Я хотел уехать завтра.
- Я приготовлю тебе свинину под яблочным соусом с картошкой и красной
капустой. Это было самое любимое блюдо твоего отца. - Она помолчала. -
Только знаешь, Уэсли, - проговорила она неуверенно, - я ведь живу не одна.
У меня есть друг, он хороший человек, мастер на мебельной фабрике. Но мы с
ним не женаты. У него жена и двое ребят - они католики... Он тоже будет
ужинать. Ты не против? - спросила она с тревогой.
- Это ни меня, ни отца не касается.
- Люди ведь бывают разные, никогда не знаешь, что они подумают. - Она
вздохнула. - Женщина не может жить одна. По крайней мере я. Я живу двумя
жизнями сразу: одна - каждодневная, когда мужчина приходит домой, садится
вечером за свою газету, пьет пиво и ничего такого особенного тебе не
говорит, а другая - воспоминания о чудесных днях молодости, проведенных с
необузданным мальчишкой. Я должна сказать тебе, Уэсли, твой отец был самым
нежным, самым ласковым мужчиной, о таком женщина может только мечтать в
своих странствиях по этой земле. И у него была такая нежная кожа, словно
шелк. Ничего, что я тебе все это рассказываю, а?
- Мне только это и нужно, - сказал Уэсли, чувствуя, как к глазам
подступают слезы жалости - не к себе или к своему мертвому отцу, а к
шедшей рядом с ним коренастой, смуглой, как индианка, стареющей женщине,
на чью долю выпали лишь работа и тяжелые разочарования.
- Ты пьешь вино за ужином? - спросила Клотильда.
- С удовольствием бы выпил, - ответил Уэсли. - Я ведь долго жил во
Франции.
- Мы сейчас зайдем в магазин, - оживленно сказала Клотильда, - и купим
бутылку отличного красного вина, чтобы отпраздновать приезд к старой
женщине красавца сына ее возлюбленного. Фрэнк - так зовут моего мастера с
мебельной фабрики - может по такому случаю отказаться от своего пива.
Старик Шульц, бывший менеджер его отца, жил, как сообщила ему Элис, в
доме для престарелых в Бронксе.
- Это вон тот толстый старик, который сидит в холле в котелке и в
пальто, точно собрался гулять, - сказал Уэсли служитель. - Только он
никуда не выходит. Сидит" вот так каждый божий день и молчит. Не знаю,
станет ли он с вами разговаривать.
Уэсли прошел по пустынному вестибюлю к тому месту, где на простом
деревянном стуле, уставившись полузакрытыми глазами на противоположную
стену и со свистом дыша, сидел невероятно толстый, буквально выпиравший из
костюма и пальто человек в котелке.
- Вы мистер Шульц? - обратился к нему Уэсли. - Можно с вами поговорить?
Морщинистые веки старика слегка приподнялись, хотя голова в котелке не
изменила своего положения.
- Какая вам разница, Шульц я или не Шульц? - пробормотал старик. Голос
его исходил словно из подземелья, вставные челюсти клацали.
- Меня зовут Уэсли Джордах. Много лет назад вы были менеджером моего
отца. Тома Джордана.
- Том Джордан, - повторил старик. - И слышать не желаю эту фамилию. Мне
говорили, что он-таки достукался - убили его. Только не надейтесь
услышать, что старый Шульц о нем жалеет. Это у него в крови было -
умчаться куда-нибудь и плюнуть на все. Провел две недели с английской
шлюхой, ел, пил как свинья, а ведь я столько сил потратил, чтобы сделать
из него боксера. И потом, когда он очутился на мели, нашел ему заработок в
Лас-Вегасе. Он получал пятьдесят долларов в день, работал
спарринг-партнером Фредди Куэйлса - этот парень был единственным шансом в
моей менеджерской жизни заполучить чемпиона. И что, вы думаете, сотворил
Том? Переспал с женой Куэйлса, а когда Куэйлс пошел к нему в номер
выяснять отношения, так его разделал, что после этого Куэйлс не мог бы и
мою мамочку побить... Если бы я над этим идиотом Томом не сжалился и не
одолжил ему свою машину, чтобы он мог выбраться из Лас-Вегаса, его бы на
кусочки изрезали. У твоего отца не было ничего, чем можно гордиться на
ринге, парень, но зато уж в гостиничном номере он показывал класс. Только
ведь, чтобы денежки иметь, надо выступать на ринге в двадцать четыре фута
на двадцать четыре, да еще чтоб был там рефери. Вот если бы твоему отцу
дали выступать в стенном шкафу, он бы до сих пор был чемпионом мира, сукин
он сын. А мой единственный шанс, Фредди Куэйлс, двигался как танцор и
пропал из-за бабы. Хочешь, чтобы я рассказал тебе о твоем отце? Так я тебе
расскажу о нем: его тоже сгубили бабы.
- Но вы ведь знали его и до этого случая. Было же что-то и другое...
- Бабы его сгубили, - повторил старик, клацая вставными челюстями и
уставившись в стену перед собой. - Я сказал свое слово. А теперь убирайся,
мне некогда с тобой болтать.
Уэсли хотел сказать что-то еще, но понял, что это безнадежно. Он пожал
плечами и вышел, предоставив старику в пальто и котелке смотреть на стену.
Не зная, плакать ему или смеяться, Уэсли рассказал Элис о визите к
Шульцу.
- Может быть, мне и не стоит ни с кем встречаться, по крайней мере
здесь, в Америке, - сказал он. - Может, есть такие вещи, которые сын и не
должен слышать о своем отце. Зачем позволять, чтобы при мне его поливали
грязью? В Америке, он, наверно, был совсем другим, потому что между тем
человеком, которого я знал, и тем, о котором мне здесь рассказывают, нет
ничего общего. Если еще кто-нибудь скажет мне, каким он был мерзавцем и
как они рады, что его убили, я вернусь в Индианаполис, и пусть мать ведет
меня в парикмахерскую, а потом в церковь, и я навсегда о нем забуду... -
Он замолчал, увидев на лице Элис неодобрение.
- Это значит плюнуть на все.
- Может быть, к тому и идет.
- Клотильда о твоем отце так не говорила, - сказала Элис; глаза ее за
стеклами очков сердито поблескивали.
- Толстая тетка из прачечной, - злобно вставил Уэсли.
- Сейчас же возьми свои слова обратно, - словно наставляя ученика,
сказала Элис.
- Беру, - равнодушно отозвался Уэсли. - Извините. Но у меня такое
чувство, что я понапрасну трачу время и деньги. Мое время, - криво
усмехнулся он, - и ваши деньги.
- О моих деньгах можешь не беспокоиться.
- Герой вашей книги, наверно, приятный и честный человек, он никогда не
впадает в отчаяние и в конце концов выясняет, что его отец был одним из
благороднейших людей на свете, который
...Закладка в соц.сетях
