Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
... Я вынула фаллоимитатор и, нарочито переведя дыхание, с энтузиазмом подыграла ему:
- Милый, спасибо тебе. Если бы не ты, я никогда не узнала бы, что такое настоящий
член!
А он вдруг закатил глаза, заорал как сумасшедший и кончил. Вот паразит, всю дорожку
уделал спермой: она у него брызнула как из сифона.
- Оботри рукой, - приказал он. - И немножко поласкай...
Я думала, что после этого у него снова будет эрекция, но ничего подобного. Он взял
фаллоимитатор, завернул его в пакет, а мне напоследок сказал:
- Смотри, сучка, не болтай об этом никому. Если узнаю, что болтаешь, то кранты тебе.
А таких б**й, как ты, я не трахаю. Чести много!
Потом я его морду видела по местному телевидению. Этот урод, оказывается, большая
шишка. Чего, кстати, никак не скажешь об его "отростке": он у него с мизинчик и тонкий,
как пальчик ребёнка. Наверное, когда я делала минет фаллоимитатору, он представлял,
что это его член, и он меня имеет в самое горло. А! Что там эти онанисты фантазируют -
это их дело. Мне-то что? Лишь бы заплатили. Но к противному, скажу я вам, привыкнуть
нельзя.
Не знаю, почему я это вспомнила, разглядывая маремана. Может быть, потому что на
нем были узкие, облегающие джинсы, и они, так сказать, наглядно подчёркивали: в пазу у
него не хило.
- Чо, запала? - перехватив мой взгляд, хихикнула Фанни. - Может, это носовой платок в
кармане так свернулся, а член у него - коротышка, хи-хи!
Я её пихнула локтем:
- Молчи, дурёха! Мне фиолетово, что там у него. Лишь бы заплатил...
Мареман вышел из яркого круга света, который падал сразу с двух фонарей.
- Который, девочки, час?
Помираю! Тоже мне, нашел, как подкатить. У самого-то, вон они, часы, поблескивают
из-под манжеты. И, кажется, настоящая американская электроника с музыкой,
будильником и противным попискиванием через каждый час.
-Час, да не для вас!
Это Фанни вякнула, глупышка. Тоже мне, заигрывает как придурочная.
- Что так?
Фанни коротко хохотнула, игриво взбила пятерней волосы на затылке, ответила:
- А от вас часом не отделаешься...
Ну-у, поехала на кочерге!
- А у меня времени - во! - и на меня косится, улыбается: - Даже не знаю, что с ним
делать, столько времени...
Ясное дело, приезжий-то приезжий этот красавчик, а про нашу площадь откуда-то
знает, и наверняка. А впрочем, чего знать-то? Видит: сидят две лахудры, одни, битый час,
на плащиках розовые бантики - уже знак: ясно, что почем.
Ладно, надо кончать эту комедию. Что-то знобит, холодок откуда-то из глубин тела
высовывает свои осторожные лапки, трогает живот, грудь, поднимается все выше и выше,
и я уже знаю: не приму "лекарства" - станет хуже: сначала ломота в затылке, потом рукиноги
словно кто отрывать будет, и страх, боже, страх заполнит каждую клеточку тела,
страх - до отчаяния, до рвоты... Надо успеть принять "лекарство", черт бы его побрал.
- Ну, вот что, - говорю. - У меня есть пачка кофе. В зернах. Видите? - И сумочку
раскрываю. - Настоящий мокко. Такого на вашей Камчатке, или где вы там обитаете, нет
и не будет. Я его в ресторане "Юнихаб" по знакомству беру ...
- При чем тут Камчатка? - удивляется мареман. - Я его в Стамбуле пил. На углях там
кофе готовят, прямо на улице. Только не поймешь, что дороже стоит: кофе или холодная,
из горных ключей вода. Там кофе с водой пьют...
- Ну не раскладывать же мне угли прямо вот здесь! Я дома кофе варю. Правда, без
коньяка он не имеет вкуса - все равно, что пиво без корюшки...
Это я намек делаю. Неподалёку, в ночном клубе "Одиссей", у Витьки-швейцара можно
бутылку взять. Если, правда, знать, как брать. Ну да ничего, я бы помогла. Витька-то
запуган всякими проверками, но девочек-то знает в лицо, всегда выручит. Что вы думаете,
молодой, здоровый парень за просто так - каких-то две тысячи рублей! - стоит у входа? Из
любви к посетителям? Наивные!
Одно плохо, что для ночных клубов мы с Фаннни - как бы это помягче сказать? - ну, не
то чтобы не годны, а не той свежести, так я вам скажу. Там элитные девочки тусуются,
крутые профессионалки, а кто мы? Да никто! Вернее, любительницы. Но если бы мы с
Фанни захотели, то сто очков вперёд этим профурсеткам дали бы. Но мы с ней не какиенибудь
позорные девочки по вызову. Захотим - пойдём, не захотим - останемся вот на
этой лавочке, и никакая бандерша нам не указ, да и сутенёра у нас нет. Лично мне нужны
денежки, позарез нужны. А Фаннни - та ... хм..как бы это сказать?... ну, в общем, той
нравится секс с незнакомыми мужчинами. Экстремалка! А еще она говорит, что чем
бесплатно давать каждому кандидату в принцы на белом коне, так уж лучше что-то с него
поиметь, пусть за удовольствие платит.
Ладно. Вру я всё. Просто не хочется, чтобы вы меня дешевой шлюшкой считали. Ну,
посмотрите на меня... Похожа я на шлюшку? Макияж нормальный, не разрисована как не
знаю кто. И одежда скромная, юбка чуть выше колена, правда - это потому, что ...Ну, не
важно, почему. В темноте всё равно не видны следы уколов.
Так что в "Одиссей" мы с Фанни не ходим. Да и чего туда ходить? Этот клуб сейчас
"голубые" оккупировали. У них свои "девочки" - манерные такие мальчики, томные, и
глазки умеют закатывать не хуже кисейных барышень, и даже губки красят, прикиньте! А
ещё Витька мне рассказывал, что некоторые наряжаются женщинами, и, знаете, ни в
жизнь от натуралки не отличишь. Витька говорит, что пока одного такого не начал
пялить, так и не понял бы, что это переодетый парень. Вот до чего наш тихий
провинциальный город докатился. Господи, уже и тут на трансвестита нарваться можно.
Но мы-то с Фанни - натуральные, живые, и нам нравится всё естественное.
- А то, сестра, не знаешь, где бутылку взять, - Фанни надувает губки, закидывает ногу
на ногу и вытаскивает пачку сигарет.
Мне ужасно хочется ее сигарет, они у нее с травкой - хоть на время съежится,
спрячется липкий осенний холодок в теле...
-Зачем? У меня есть! - Парень выразительно хлопает по пиджаку, который - как не
заметила? - точно, чуть-чуть топырится на груди.
Мне-то, по правде, этот коньяк, или что там у него совсем не нужен. А вот Фанни,
когда придет с кавалером, той подавай, и подавай чего-нибудь покрепче. Она только так и
взбадривает себя, и для другого это надо: упьется, мать родная, а там - все ей трын-трава!
- Ну, сестра, мы пошли, - говорю. - Ты как? Тут останешься?
- Посижу, - отвечает Фанни. - Ключ у меня с собой.
- А вы что, сестры?
- Ага! - хихикает Фанни.- Еще какие! Правда, Бо... Танюша?
Я ее, если б назвала сейчас меня Бочонком, прибила бы, ей-богу. Злая я какая- то стала,
и ужас как не люблю, когда, кликуху на всю улицу орут. А тут еще на виске забиласьзастучала
жилка и тупо, толчками к затылку поплыла боль. Скорей, скорей в нашу с
Фанни конуру!
А он, этот красавчик, вдруг ни с того ни с сего принялся с подругой моей разговоры
разговаривать: и не прохладно ли ей, и не боится ли одна, темно, все такое и, может,
лучше втроем прогуляться, скучно ему и так далее, на что Фанни знай себе хихикает (вот
мымра!) да рожи корчит: она, когда курит, и без того щеки надувает, будто в шарик
пыхтит, а тут еще и смех напал. Но я дернула парня за рукав, и мы потопали. Он что-то о
Стамбуле рассказывал, про накую-то африканскую республику заливал, о Мальте и про
то, что японки уже не носят кимоно. О боже, при чем тут они?
Невыносимо ломит затылок, скоро, знаю, сверлящий и вибрирующий комок боли
раскрутится жгутом и оплетет позвоночник - тогда придется больше тратить "лекарства",
его и так днем с огнем не сыщешь, а к этому подонку Стасу я - пусть сдохну! - ни ногой,
дрянь, погань, что он со мной вытворял, кошка и то меньше мышь мучает, ах, мразь,
козел!
В подъезде, как всегда темном, стояла, как обычно, десятиклассница Нинка со второго
этажа, лобызалась, наверное, с очередным ухажером, потому что испугалась нас, дурочка,
отпрыгнула от него и наступила мне на ногу, а весу в этой девахе о-го-го-го!
Сколько раз я уже хотела ей сказать, чтобы прекращала это гиблое дело - шашнимашни,
все такое. И что с того, что ее мать устраивает свою личную жизнь? Так пусть
устраивает в комнате. Нинке-то на кухне в это время можно или нет прикорнуть или
уроки, непутевой, готовить?
Моя матушка тоже устраивала судьбу, и не в отдельной квартире, а в комнате
коммуналки. О, как ненавижу эту вечно темную, душную от сигаретного дыма конуру!
Чтобы не мешать, я уходила куда глаза глядят, и однажды пошел дождь, так все хорошо
было - тихая, светлая ночь, мягкий ветерок, машины, люди, музыка, и вдруг - ливень,
разом смывший с улицы всех, и только машины, поднимая фонтаны брызг, по-прежнему
неслись вперед, и одна окатила меня вонючей грязью.
Я забежала в какой-то подъезд, выжала платье, сколько смогла, и расплакалась - от
обиды, холода, от ежевечерних своих бдений, тоски и еще чего-то, чему и объяснения не
найти.
Спускался сверху веселый чернявый парень - только и помню теперь: высокий, улыбка
в пол-лица, аккуратные усики, да, только и помню это, ни имени, ни отчества, ничего
другого не знаю, может, и не знала, а, может, забыла. "Что? Так грустно?" - спросил.
Весельем и легкостью от него веяло, божественный ветерок превосходства и беспечности
опахнул меня, такую жалкую, несчастную, мокрую курицу, и я, конечно, сказала, что
грустно, честно сказала, и он предложил пойти в одно место- тут неподалеку, мол, и там
тепло, есть горячий чай, музыка, и нечего бояться, все - братья и сестры, человеки, и
отчего-то я пошла, и было хорошо: музыка, мы одни, близко-близко его глаза, веселящий
запах коньяка и странный, очень странный дымок сигареты, смутно навевающий
ощущение отрешенности от всего, чем я жила.
Не помню, убей меня гром, не помню, что и как было потом, но наступило утро. И
первое, что я увидела: розовый сноп солнца в окне. Парень тряс меня за плечи! "Вставай...
вставай... Опаздываю!"
Я почему-то не удивилась, что лежу совершенно раздетая на скомканной, какой-то
противной простыне. Разбитая, тупая от ломоты в висках, равнодушно поднялась, оделась
и вышла из квартиры. Потом одурение прошло, я искала того парня, тот дом, ту улицу, но
ничего не помнила, не знала и приняла бы все за дурной, причудливый сон, если 6ы через
полтора месяца не поняла: залетела!
Мать покричала, надавала по щекам, наревелась, но устроила меня к своей знакомой в
гинекологию. Что там со мной делали, не знаю, потому что меня "отключили" то ли
наркозом, то ли еще чем - не интересовалась. Ну, а после всего этого - не больно, не
страшно, ничего особенного!- мне уже было все равно, и - пошло-поехало, и ехало без
тормозов и скрипа, пока не объявился Стас, и я второй раз в жизни не только нанюхалась
веселого и странного голубого дыма сигарет, но и накурилась их до мятного холодка в
груди, пьянящего озноба и лихой, бурливой радости.
Потом еще курила, и еще, и еще, пока однажды Стас не скривился: "Ну, все, детка,
хватит на холяву "травку" потреблять. Она денег стоит, поняла?"
Как-то я не смогла и двадцати рублей наскрести: у матери до аванса неделя - не даст, у
подруг уже назанималась, а в комиссионке посмотрели мою сингапурскую кофточку,
сказали: "Пятьдесят процентов износа, на сто рублей квитанция, получите после
продажи".
Кофточку я, конечно, забрала, мне сию минуту нужна была монета. Позвонила Стасу,
унижалась, плакала - вот дура! "Ладно, приезжай, только тебя нам и не хватает!"
Приехала, а там еще один парень, черт знает, кто он и откуда, больше никогда не видела.
- Девчонке деньги нужны, - ухмыльнулся Стас. - Поможешь?
- А она как к аналу относится? - не обращая на меня внимания, спросил парень Стаса.
- Да нормально относится, если деньги нужны, - загоготал Стас. - В ту дырку или в эту
- какая разница, лишь бы заплатил. Но я рекомендую тебе её ротик...
- Надоело, - лениво отозвался парень, расстегивая ремень. - Одни вафельницы кругом,
а любительниц анальщины ещё поискать надо. Ну, что смотришь? Иди быстро подмой
попу...
- Ты меня не за ту принимаешь, - я попыталась изобразить из себя поруганную
добродетель. - Стас, миленький, ну скажи ему: я не проститутка! Пусть даст взаймы...
- Ну, чё ты? - Стас посмотрел на меня как на малохольную. - Какая разница, каким
местом ты зарабатываешь. Он тебе за экзотику приплатит. Так?
Парень кивнул, невозмутимо продолжая раздеваться.
- Стас, ты, надеюсь, не останешься тут?
- Нет, останься, - приказал парень. - Мне нравится, когда кто-то смотрит, как я
засаживаю по самые помидоры...
В общем, тоже извращенец. Да ещё любитель делать больно. Я вся извивалась под ним,
комкая простыню, а он наваливался всем телом и, дергая меня за соски ( "О, какие
дойки...Подмахивай, б**дь, резче! О, вот это дойки..."), старался вбиться как можно
глубже, чёрт бы его побрал. Наверное, даже с резиновой куклой так бесцеремонно не
обращаются, как эта падла - со мной. Стас, кстати, под предлогом пойти покурить вышел
на кухню, да так и не вернулся. Наверное, ему противно было смотреть на этого козлину.
После всего парень вынул из кармана брюк, свинья, две сотни, сунул: "Держи, хорошо
работаешь! Дупло у тебя не раздолбанное, можем ещё как-нибудь подолбиться..."
Почему я не умерла от стыда? Господи, да я уже забыла, что это такое, и потом, мне
нужна была "травка". Вот так я и поняла, как можно достать деньги.
Потом другие девчонки научили: "бабки" не обязательно отрабатывать, СПИД, знаешь
ли, можно заполучить. Если мужик пьяный, его запросто обвести вокруг пальца. Ну,
например, откуда он может знать, что в доме, например, есть запасной выход. Скажешь:
"Ба! Тут Клавка живет, у нее бутыль завсегда есть. Гони двадцать! Нет, пожалуй, и за
восемнадцать отдаст. Только ты со мной не ходи, она пугливая..." Ну и ушмыгнешь
дворами...
Но от этого маремана-капитана сбегать не хочется. Кайфовый мужчина и, кажется, не
дешевка. Большие глаза, длинные ресницы и грустный, добрый взгляд. Еще мне нравится,
как крепко, твердо ставит он ноги, вот именно: не идет, а ставит, чуть-чуть отклоняясь то
в одну, то в другую сторону.
- Пришли, - говорю. - Тебя звать-то как?
- Володя. Двадцать пять лет, холост, место прописки...
- А! Это меня не интересует, письма писать не обязуюсь, в случае чего: мой адрес - не
дом и не улица...
- Да?
Замок, черт возьми, опять заедает, сменить его надо к едреной Фене, но Володя
легонько повернул ключ, и дверь распахнулась. Теперь боль, от которой, кажется,
пульсировало все тело, уже не было никаких сил терпеть, просто озвереть можно!
Кажется, Володя ничего не понял, когда я - в сапогах, плаще, не раздеваясь, - кинулась
в свою комнату, щелкнула задвижкой и быстро схватила шприц. А, черт, некипяченный!
Но уже не до стерильности - скорей, скорей!
Ааа, ахх, вот она, ясность, ослепительно осветила все вокруг - лунная ночь, призрачная
и волшебная, легко и свободно дышать, свежесть в груди, мятный холодок охватывает
горячий лоб, как хорошо, о боже!
Сижу не шевелясь, потому что сейчас я как хрустальный бокал, наполненный
драгоценным, прекрасным напитком. Жалко даже каплю нечаянно выплеснуть...
- Как насчет обещанного кофе? - спросил из-за двери Володя.
- Там, на кухне, возьми турчанку. Кофе на полке. Увидишь...
- Что с тобой?
-Подожди. Я сейчас. Халат надену...
Пора, пора, надо вставать, изобразить на лице улыбку, а , впрочем, он не так уж и дурен
- играть роль, пожалуй не придется, он даже симпатичен, да! Фу, дура старая, сразу про
монету не намекнула, как сейчас об этом, сказать? Идиотка! Скорей бы Фанни, палочкавыручалочка,
приползла, и чтоб не одна - все ему будет ясно, что почем и как.
Но Фанни не идет. Я болтаю о том, сем. Володя, кажется, и не думает кадриться -
сидит спокойно, смотрит на меня, улыбается. Но так же тускла лампочка в желтом
абажуре. Голубенькие в розовый цветочек обои, кусок оторван, но часть надписи
осталась: "...вернусь!"
Это Жоржик написал фломастером : "Жди меня и я вернусь!" Обещал вечером зайти, а
днем его взяли. На квартирной краже попался. Жалко. Жоржик веселый и нежадный. Эх
выйдет через полтора годика! Погуляем. Но Володя о чем-то меня спросил, я машинально
кивнула - и невпопад, и снова он говорил, и я кивала, говорила "да", "нет", потому что
думала о том, как завтра небрежно выну из сумочки пачку десяток, отсчитаю сколько
положено и скажу: "Заверните, парнишечка, косячку". Нужная сумма у меня давно есть,
но, в отличии от Фанни я не бросаюсь тратить все деньги сразу - надо и на черный день
оставить, и на сберкнижку положить, и чтобы небольшой запас в кармане был - ну, на
кофе, сигареты, дискотеку.
Володя снова о чём-то спросил и тронул указательным пальцем запястье моей правой
руки.
- Подожди, - ответила я. - Не всё сразу.
- А что, секрет? - удивился он. - Стеклом, что ли, порезалась?
- Порезалась, - отвечаю. - Бывает, Володя.
- А-а, а я думал: колешься...
"На иглу я давно села, - усмехаюсь про себя, - только зачем тебе об этом знать? Потом,
когда включишь свет (надеюсь, у нас будет это "потом"?), чтобы воды попить или
сигарету выкурить - вы почему-то очень любите дымить в постели, - тогда и увидишь
синяки вокруг уколов. Интересно, как это подействует на тебя, чистенького, ухоженного,
уютного мужчинку? Если б не твоя походка, ни за что бы не поверила, что ты моряк.
Ладно, Бог с тобой, не буду ничего говорить. Лучше помолчу, и ты моих мыслей никогда
не узнаешь..."
Уже и кофе выпит, и бутылка с вином, терпким, с чуть заметной горчинкой,
наполовину прикончена ( а ты гурман, парень!), и окурков полная пепельница, а Фанни
всё не идёт и не идёт. Без неё, что ли, будем? Не хочется. Всё внутри словно
замороженное, ничего не надо, ничего!
- Ладно, - сказал Володя и встал. - Пора и честь знать. Извини, конечно, но поначалу я
тебя не так воспринял...
- А как?
А у самой в мозгу: "Воспринял... Удивительно! Неужели моряки знают такие
интеллигентные слова?"
- Замнём для ясности, - и снова покосился на мою руку. - В общем, время позднее, тебе
спать пора. А я в аэропорт поеду, чем чёрт не шутит, вдруг место свободное на борту
найдётся...
- Я тебя не гоню. Давай Фанни подождём, с ней ещё поболтаем...
- А она весёлая...
- Веселей не бывает!
Потрепались ещё. Ни о чём. Пока он не заговорил о Маркесе. " Сто лет одиночества" -
моя любимая книга, даже нет, не книга - библия, и не для меня одной, для всех, кто
никогда не был любим и не знает, что это такое. И я не знаю. Техника - пожалуйста,
высокий класс, надеюсь. А вот чтобы теплело что-то в душе, чтобы сердце вздрагивало
при упоминании имени единственного человека - это только в романах и вычитываю.
Узнав многих, я ничего не узнала, и мужчины различаются для меня только физическими
данными, больше ничем.
Володя, наверное, сильно устал от дорог, аэропортовских ожиданий, потому что, пока
я ходила на кухню мыть яблоки, он уснул, прикорнув в углу дивана.
- Эй! - сказала я. - Давай раздвинем кресло. Ляжешь, отдохнёшь. Чем в аэропорту
мучаться...
И оборвала себя мысленно: " Чёрт! Отчего это я с ним так любезничаю? Он что, спать
сюда пришёл или..."
- А это ничего? Не подорвёт моральные устои вашего дома?
Я усмехнулась и смолчала. Да и вообще говорить не хотелось: вдруг накатилась
дремучая волна усталости, глаза слипались, будто снотворного наглоталась, чёрт возьми,
что это такое? Нет, определённо со мной что-то не то...
Чтобы Володя не смущался, я снова вышла на кухню. Перемыла посуду, почистила
турку, раковину. А когда вернулась в комнату, он уже спал, свесив руки до пола - сильные,
красивые, ладони узкие, с чуть сплюснутыми фалангами пальцев, на груди - синий орёл,
татуировка свежая: линии выпуклые, розовые, чуть-чуть припухшие.
Володя дышал ровно, спокойно, приподняв верхнюю губу. Мне захотелось дотронуться
до аккуратных, коротко подстриженных усов, но что-то смутило, заставило отдёрнуть
руку. Что? Он, пожалуй, не был похож на тех, кого Фанни, не стесняясь, в глаза именует
"клиентами". Вот посмеётся она, когда узнает, что парень спокойненько уснул, ничуть не
вдохновившись Бочонком. В тираж, старуха, выходишь, хоть панихиду по тебе служи, как
жить станешь, не иначе как в лечебницу на отдых заляжешь?..
Бочонок включила ночник, примостилась на диванчике под пледом и почти сразу
почувствовала, как веки наливаются свинцовой тяжестью - спать, боже мой, как хочется
спать, утром надо бы подняться пораньше, чтобы застать Стаса дома, не тащиться же к
нему на работу. Но как прохладно в комнате, отчего бы это? Вроде батареи горячие.
Пересилив сонливость. Бочонок взглянула на Володю. Как хорош, все при нем - и
молодость, и свежая упругость кожи, и ласковая смуглота - глазам приятно смотреть на
него, просто так, без всяких яких.
Ей захотелось потрогать его. Да что же это такое? Она отвернулась к стене, чтобы не
видеть его. Что тянет к нему? Тепла, обыкновенного человеческого тепла захотелось - вот
это да, ну до чего ты дошла, дурашка Бо...бо... боч...
Потом сквозь сон она слышала какие-то шаги, шорох, глухой, стук: упала, наверное, со
стола чашка или еще что-то. Но проснуться - никаких сил, и это при том, что выпила
литра полтора кофе! Даже когда хлопнула дверь - Фанни, что ли, кавалера выпроводила? -
она даже не шевельнулась, не попыталась встать, хотя бы и с закрытыми глазами. Спать,
спать, спать...
- Тю! Чо это ты все разворочала? И где твой красавчик? Улетел сокол ясный?
Бочонок открыла глаза, глянула на Фанни, которая весело скалилась и подмигивала,
повернулась на другой бок и снова задремала. Она не поняла, отчего подруга вдруг
взвизгнула и заголосила: "Вставай, дура набитая, нас обчистили! Ой-ей-ей! А я-то думала:
кувыркалась как попало! Нет, ты погляди, она дрыхнет! Вставай!"
Что обчистили? Почему Фанни вдруг побежала в свою комнату, заголосила пуще
прежнего? Бочонок потянулась, сердито, спросила:
- Сбрендила, что ли? Дозу перебрала?
Фаина яростно заверещала:
- Ты кого пригрела, сука? Ворюгу! Он и меня разорил, о-о-о! Вся моя рыжу- ха - и
кольца, и серьги, и браслет - пропали! И деньги, а-а-а!
Тут Бочонок и проснулась. Вскочила, оглянулась, точно: ящики комода выдвинуты,
шкафы нараспашку, вещи валяются на поду, любимое голубое платье распласталось на
кресле. Ай! Она кинулась к подоконнику, схватила горшок с уродливым колючим
растением.
Его редкие ядовито-зеленые листья равнодушно трепыхнулись и обдали лицо пряным
запахом имбиря. В подставке под горшком было устроено второе дно, о чем даже Фанни
не знала. Бочонок сдвинула пластмассовый кружок и облегченно вздохнула: деньги целы.
Зато шкатулка, растопыренная на крышке комода, наверняка пуста, ну и черт с ними,
теми ста рублями, что отложила на книгу Дюма "Три мушкетера" - кино смотрела, а книгу
никогда не читала, так хотелось почитать. И на брошь наплевать, пусть подавится;
сволочь!
Бочонок разозлилась и пнула ни в чем не повинное кресло, на котором этот человек
притворялся спящим. Интересно, что он подсыпал ей? Голова тяжелая, перед глазами
легкий туман. Как с глухого похмелья.
Бочонок закурила, окинула взглядов свое разоренное гнездышко, нагнулась и
подобрала с пола рассыпанные открытки: голые спины, заломленные руки, жадные рты...
Пропади оно все пропадом!
Фанни заскочила в комнату, бледная, растрепанная, хлюпнула носом (но тушь на
глазах не размазана, заметила Бочонок, взгляд цепкий, острый!).
- Подонок! - прошептала. Фанни. - Подумать только: - такой благородный на вид! - и
трагически закатила глаза.
Но Фанни шептала все это достаточно спокойно, разве что специально добавляла
жалостливых интонаций. Значит, тоже не шибко пострадала: наверняка этот парень не
докопался до ее сбережений, взял только то, что плохо лежало.
- Ну-ну, Фанни, не горюй...
- Не люблю, когда меня обманывают...
Фанни хлюпнула носом и высморкалась
- Ах, Фанни, это я обманулась. Давай сделаем вид, будто ничего не произошло. Будто
ничего этого и не было.
- Как "не было"? Было, было! И будет! Всегда будет!
- Подумаешь, раскурочили гнездышко маленько. Приберемся, перышки почистим - все
нормально, а, Фанни? С милицией связываться не станем. Придут: "Как да что? И
почему? Ах, случайно встретились? И сразу - к делу?" Себе мороки больше, Фанни...
-Жалко, - вздохнула Фанни. - Работаешь, работаешь, приходит какой-то жук и
спокойненько все перетаскивает в свою норку. Да еще за просто так натешился, да?
Фанни прижалась щекой к плечу Бочонка и жалобно всхлипнула. Это она умела делать
-
жалеть.
-А знаешь, - сказала Бочонок, - ничего он не натешился! Хотя, - она замолчала,
усмехнулась каким-то своим мыслям, - хотя, знаешь ли, он был на вид такой... ну, теплый,
что ли... даже глаза - теплые, и губы, наверное, теплые. Я думала: он - человек.
- Скажешь тоже! - засмеялась Фанни и потянулась за сигаретой. - Фантазерка! Все они,
одинаковы, только калибры разные. Ну, ничо, малышка, на их кобелиной охоте мы не
последние суки. Отыграемся и свое возьмем, да, Бочонок?
Бочонок кивнула. Сегодня надо сходить к Стасу за косяком, туда-сюда - вечер
наступит. И так тоскливо ей стало от того, что снова надо сидеть на площади, курить,
болтать, "снимать", Боже, как мерзко!
Она вскочила и побежала в ванную. К глазам подступали слезы, и она не хотела, чтобы
Фанни это видела. Все нормально, малышка!
СУСЕДКА
Повесть
"Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне всякий день: "Где
Бог твой?"
(Псалтирь, 41, 2 - 4 ).
Он разбил оконную раму, и, не обращая внимания на её крики, встал на завалинку,
спокойно и деловито поддел острые осколки стекла кончиком тесака и сбросил их на
снег. Она, не переставая костерить Саню, подскочила к окну и замахнулась топором:
- Попробуй влезь - убью, сволочь!
Он пьяно усмехнулся и, вцепившись в подоконник, просунул голову в проём:
- Я тебя, ей-Богу, урою, - Саня погрозил тесаком. - Отойди от окна, по-хорошему
прошу...
- Накося, выкуси, - крикнула она и замахнулась топором, но он хрипло, с надрывом
рассмеялся:
- Дура-а-а! Я его лет пять не точил. Он тупой. Нашла, чем пугать!
Тогда она бросилась на веранду, надеясь быстро открыть дверь, запертую на крючок и
дл
...Закладка в соц.сетях
