Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...орить, - он повторил то, что говорил Виолетте. - Я хочу этим
заниматься...
- Но мы ведь не глухонемые, - сказала жена. - Иногда и поговорить хочется...
Диалог повторился почти в том виде, как это было полчаса назад с совсем другой
женщиной, пусть и виртуальной.
А утром Виктор, как обычно, проснулся в положенное время, с полузакрытыми
глазами побрился и помылся, на кухне он привычно убрал со стола тарелку и чашку,
оставленные женой: она никогда не удосуживалась поставить их в мойку, зато успевала
выкурить сигарету. Бычок, смытый в пепельнице, напоминал о её вредной утренней
привычке.
Его взбодрила обычная чашка черного кофе без сахара, и он, как всегда, вышел из дома
на три минуты позже, чем хотел. И, значит, надо было ускорить шаг, чтобы успеть на
автобус. Следующий рейс был через десять минут, можно бы и его подождать, но Виктор
педантично поддерживал репутацию сотрудника, никогда не опаздывающего на службу.
Запыхавшись, он успел-таки вскочить на подножку автобуса и, конечно же,
натолкнулся на эту женщину в кремовом свитерке. Они почти каждое утро сталкивались с
ней на этой подножке. И кондукторша зычно крикнула им:
- Граждане вечно опаздывающие, двери закрываются! Пройдите в салон...
Женщина в кремовом свитерке улыбнулась, что-то хотела сказать Виктору, но
раздумала. Он тоже улыбнулся, и тоже ничего не сказал. Но в который раз подумал, что
надо же, столько раз повторялась эта ежеутренняя ситуация, что уже вроде как и
знакомыми стали, но почему-то даже не здоровались и, тем более, не говорили друг с
другом.
Весь день он был загружен делами, и, как обычно, мало разговаривал с коллегами, и
сигареты у него кончились ни раньше - ни позже, а именно за полчаса до окончания
работы, и Павел Иванович из соседнего кабинета, конечно же, выручил его, привычно
напомнив: "Ты у меня "настрелял" уже почти пачку. Долг платежом красен!"
Вернувшись домой, он включил компьютер и обнаружил, что из-за вчерашнего
отключения электроэнергии часть данных исчезла из папок. Он попытался их
восстановить, но все попытки были тщетными. В его электронной записной книжке не
оказалось многих адресов, в том числе и "мыла" Виолетты. На память он его не помнил.
Несколько дней он ждал от Виолетты хоть какого-нибудь сообщения, но так и не
дождался. И тогда Виктор отправил на одну из виртуальных досок объявлений послание:
"Много раз слышал о том, что есть любовь, но никогда её не видел. Кто может
разубедить меня в том, что она не призрак? Граф Грей".
МОРСКАЯ РАКОВИНА
- Спасибо этому дому, пойдём к другому! - сказала Лариса, решительно встала с дивана
и, увлекая свою подругу Таню Зудинову, направилась к двери. И получилось так, что из
гостей оставался только я один.
- А ты сиди, сиди, чего соскочил? - пропыхтела Лариса, натягивая сапоги. - Поможешь
Зое Ивановне убрать посуду. Ну и мужики пошли! Попьют, поедят и - до свиданья!
Ничего, не переломишься, подсобишь ей тут...
Она бухтела у дверей, подталкивала нерасторопную Танюшку, шуршала
полиэтиленовым пакетом, куда Зоя Ивановна coвала кусок праздничного торта, а Лариса
отпихивала её, не соглашаясь взять угощение с собой, но, в конце концов, дело у них
уладилось, да и нерасторопная Таня за это время успела натянуть на себя все свои кофты,
обмоталась шарфом, застегнула полушубок и завязалась платком.
У Тани ангина, ей нужно в постель, под теплое одеяло с грелкой. А Ларисе, хоть завтра
и суббота, вставать рано - первый урок начинается, как обычно, в восемь часов. Хочешь,
не хочешь, а идти надо, это вам, Зоя Ивановна и Сергей Леонидович, можно сидеть хоть
до утра - молодые, здоровые, выспитесь завтра, да и занятие у вас есть: посуды вон
сколько, ох, и наготовила же ты, Зоечка, как на свадьбу, кулинарка ты наша!
А когда они ушли, Зоя Ивановна спросила:
- Хочешь кофе?
Я вообще-то пить ничего не хотел, и даже, напротив, переполненный вином и
брусничным соком, давно не прочь был посетить, заведение, именуемое в нашем поселке
"скворечником". Канализации и очистных сооружений на камчатском Севере нет, и здесь
в морозы и дожди, зной и туманы, коли приспичит, не пойдёшь, а даже и побежишь в
деревянное строение, напоминающее круглыми дырками вверху двери - для вентиляция,
что ли? - всем известные скворечники. Но сказать Зое, что извини, мол, я сейчас схожу,
отолью и вернусь, из-за дурацкой своей стеснительности я не мог. И от кофе тоже нельзя
отказываться: начнутся уговоры, обиды понарошку, в конце концов, придётся согласиться,
но это значит: будешь терпеть ещё дольше. О, Боже, что за пытка! Как бы не пролиться...
- Серёжа, пока я варю кофе, ты не мог бы вынести ведро с мусором? - предложила Зоя.
- Столько отходов, ужас!
Нy, конечно жe, могу, о чём речь! Надо ли объяснять, что обратно я вернулся
совершенно счастливый. В тепле и уюте замечательно пахло ванильным печеньем,
настоящим кофе мокко и чем-то ещё, неуловимо тонким, дразнящим и весёлым. И мы
снова сели, и Зоя капнула в мою чашку коньяка, и сказала, что кофе без него - всё равно,
что поцелуй без любви. А я тогда ещё почти ничего и не знал про это, но все же
засмеялся, потому что мне было хорошо и славно, и потому ещё, что эта белокурая
женщина с голубыми, просто ослепительными глазами давно мне нравилась.
Как банально, как смешно, как пошло - "давно нравилась", и это притом, что я знал:
она замужем. Её супруга я пока не видел: год назад она приехала к нам по распределению
- работала в поликлинике врачом, а муж, студент последнего курса, доучивался в
Хабаровске. Зоя была местной - тут родилась, училась, в школе была активисткой, и
старожилы по привычке называли её девичьей фамилией: "Лямцина рецепт выписала...
Лямцина вылечила от головы..." И даже: "Не верю, что Лямцина без мужика живет! Такая
баба - и одна? Не-е-ет, есть у неё кто-то!"
Может быть, и есть. С одного из вечеров в Доме культуры, я заметил, Зою увёл Юрка
Астахов, симпатичный, но уже начинающий полнеть парень. Ну, ушли и ушли, мало ли,
может, просто проводил её до дома? Не воспринимал я Юрку как героя любовного
романа. Какой из него воздыхатель, если в своём районном комитете по делам молодёжи
работает, считай, круглосуточно, и послушаешь его, так ничего, кроме общих лозунгов, он
и сказать-то не может. И этот животик под пиджаком! Будто арбуз спрятал. Нет, не верил
я, не мог поверить, что Зоя Ивановна с ним... Тьфу, чёрт! Вообразил сейчас сцену в
постели и, дурак, понял: животик сексу не помеха... Фу-у, ну и циник я! Хотя пожитейски
это так ясно, так понятно: не о любви ведь речь, а, скажем так, о здоровье -
мужчине нужна женщина, женщине нужен мужчина. Никто никому ничего не обещал, и
про любовь, наверное, не говорил; и потом, это очевидно: одинокая молодая женщина,
тоскливые вечера, поговорить не с кем, серость будней, холод ночей... И всё-таки нет, нет,
не верил я!
Вот и про нас с ней чего только не говорили. А началось с того, что я попал в больницу
с пневмонией. И однажды в палату зашла Зоя Ивановна - дежурный врач. Мы были
шапочно знакомы: в небольшом райцентре все друг друга знают. Она села возле меня,
взяла кисть руки, чтобы сосчитать пульс, и тут её взгляд упал на книгу, которую я читал.
- Гессе! "Степной волк"! - воскликнула она. - Боже, где вы достали? Я всю библиотеку
перевернула, у всех знакомых спрашивала...
- С материка привез, - сказал я. - Пожалуйста, можете взять. Я просто перечитываю
его...
Гессе нас и свёл. В этом невзрачном, холодном поселке он возвращал мне воздух,
жизнь, буйство красок, зажигал огонек фантазии в груди и заставлял верить в маленькие
радости, из которых и состоит этот большой, нелепый, вонючий и всё-таки прекрасный
мир. Вот и Зоя, ах, простите, Зоя Ивановна, тоже знает о писателе Германе Гессе,
которого не читают за чашкой чая, зажёвывая бутербродом, - это не детективчик какойнибудь,
это такое чтение, которое требует тишины, покоя, углубления в себя. Никто из
моих знакомых не мог прочесть до конца "Игру в бисер" или "Степного волка". А эта
женщина, оказывается, мечтала о томике Гессе. Значит, неверно утверждение, что во всех
красивеньких головках - звенящая пустота?
Зоя заходила теперь в палату просто так, на пять минут - поговорить, обменяться,
журналами, справиться о самочувствии. Наверное, она неправильно делала, что садилась
прямо на постель, не знаю. Нo когда я выписался из больницы, мой друг спросил:
- Это правда, что Зоя тобой заинтересовалась?
- С чего ты взял?
- Да так, говорят...
Больше ни о чем он меня не расспрашивал. Мы ведь были с ним откровенны. Я знал
про него всё, самое-самое тайное, чего ужасно стесняются и о чём, наверное, даже отцу
не скажут, тем более - просто приятелю.
И вот я сижу у Зои Ивановны, и пью кофе, и говорю ей всякие любезности, и
рассказываю анекдоты, и - о, ужас! - читаю свои любимые стихи:
- О, незабвенный миг! То было только раз:
Ты на руку мою своей рукой учтивой
Вдруг так доверчиво, так нежно оперлась,
Надолго озарив мой сумрак сиротливый...
И вдруг Зоя подхватила:
- Вдруг близость странная меж нами расцвела,
Как призрачный цветок, что вырос в бледном свете...
- О! - удивился я. - Ты же училась в медицинском университете. Там филологию вроде
бы не преподают...
- Один человек открыл мне Бодлера, - засмеялась она. - Хороших поэтов изучают не
только филфаках...
Нa наш разговор вышла из своей комнаты Анна Павловна, мать Зои. Покинув
торжество часа два назад, она, верно, заснула, и теперь, прищурившись на свет, с
удивлением оглядывала комнату: а где же остальные? Зоя сообщила, что ушли, уже поздно
и, откинув с окна занавеску, вдруг воскликнула:
- Ой, какая луна! И снежок серебрится. Так красиво! Мам, мы, пожалуй, немножко
подышим свежим воздухом, а? А тут пока проветрится. Накурили девки, ужас!
- Идите, - сказала Анна Павловна, - только ключ возьми. А то я звонка не слышу.
Пищит, как комар.
И мы гуляли по заснеженному селу, волшебно освещённому янтарной луной, и
смеялись, и в снежки играли, и, поскользнувшись, падали нечаянно в сугробы (но это
"нечаянно" что-то слишком часто повторялось!), и барахтались в них как малые дети.
- Я замёрзла, - вдруг сказала Зоя. - Хочу погреться.
- Так пошли обратно...
- Ко мне? А не лучше ли к тебе? И дом твой вот он, рядом...
В комнате, которую мне выделили как квартиру для молодого специалиста, было не
убрано, и я покраснел, представив разбросанные одеяла-подушки и, главное, рубашку,
которую сушил на роскошной люстре, оставшейся от прежнего хозяина. К тому же,
кажется, и со стола не убрал - крошки, сковородка с недоеденной яичницей, банка
тушенки, из которой торчит ложка, измазанная жиром, брр!
- Да не стесняйся ты! - угадала ход моих мыслей Зоя. - Помогу прибраться. Знаю я эти
холостяцкие углы...
Рубашку с люстры я снял, и быстро заварил чай, и мы его пили с шоколадными
конфетами, которые мне выдали на работе как подарок к Новому году. Но Зоя никак не
согревалась, и я взял её ладони, и растирал их, дышал на кончики пальцев, такие тонкие и
ужасно милые, что захотелось их поцеловать. Что я и сделал, пугаясь вдруг навалившей на
меня глухой, какой-то нутряной истомы, и в тот же миг понял: всё, перейдена черта, за
которой - другие отношения, иной отсчёт времени и ход событий.
Эти мысли лихорадочно прокручивались в мозгу, который вдруг включил сигнал
"стоп!" - Зоя была для меня запретной женщиной: у нее муж, она чужая жена... И далёкий
супруг, и строгая профессия врача, и мать, оставшаяся дома, - всё создавало табу, я не
должен был ничего такого делать. Но остановиться уже не мог, и чашка, неловко задетая
локтем, упала на пол, звонко разбилась, и чёрт с ней!
Я старался быть горячее, чем на самом деле, - Зоя отвечала мне, и я просто не имел
права быть пассивнее. Но эта внезапность ее чувств вызвала во мне смятение, и всё из-за
этих моих дурацких, старомодных убеждений: я считал, что любовь вызревает долго, и без
ухаживаний, свиданий, букетов, молчаливого обожания, бессонных переживаний никак
не обойтись. А тут сразу - шквал, ураган, электрический разряд, удар в сердце! Я не был
готов к этому; и потому, когда свет уже был погашен, а одежда в лихорадке разбросана и
тело прильнуло к телу, от перенапряжение что-то во мне отключилось.
Этот непредсказуемый мой "мальчик", каких-то полчаса назад взвившийся стрелой от
одного только Зоиного предложения пойти ко мне, решил, видно, отдохнуть. Как будто
вовсе и не он, подлый, мешал мне идти, и я смущался, и мысленно заклинал его
опуститься. Ну, что подумает обо мне добропорядочная женщина, когда я сброшу с себя
шубу, и она увидит вздыбленные брюки в районе ширинки? "Мальчик" внял моим
мольбам, но, мелкий мститель, объявил забастовку.
Зоя, кажется, это поняла, и удивила меня тем, что попыталась помочь, легонько
поглаживая то, что упрямо не хотело превращаться в копье любви. Она скользила головой
по моей груди всё ниже, ниже, и от её волос шёл слабый ток, и я вздрагивал, но ничего,
ничего, ничего не получалось.
- Бывает, - шепнула Зоя. - Ты просто устал, я понимаю, - и взглянув на часы, холодно
заметила, прикусив нижнюю тубу: Уже поздно. Мне пора. Позвони мне, ладно?
Весь следующий день я был сам не свой, и всё мне казалось не так и не эдак, и на
работе сослуживцы заметили наконец: "Да что с тобой? Случилось что-то? Письмо из
дома плохое получил?"
Я улыбался в ответ, а сам -думал: "Ну, что вы, как на грех, тут засели? То, чуть утром за
стол - скок, как тут же и выпрыгиваете - по делам, магазинам и тэ дэ и тэ пэ. Позвонить
мне надо. Чёрт бы вас побрал!".
В городе я бы эту проблему решил просто -на каждом углу стоят таксофоны: выскочил,
набрал номер и говори. А в нашем селе, пусть и райцентре, он есть только на почте, но
там вечно народ. Буду звонить - все поймут - кому. "Сарафанное" радио тут же разнесёт
по посёлку новую сплетню: мол, скромница Лямцина-то с Серёжей связалась. И тут меня
позвали к телефону.
- Сергей Леонидович! - незнакомый женский голос, явное смущение.
- Да.
- Одну минуту. С вами будут говорить...
И я услышал голос Зои.
- Здравствуй! Я от подруги звоню, ты не удивляйся, ладно?
Спиной я ощупал взгляды двух своих сослуживцев; в комнате было так тихо, что
казалось: каждое слово, сказанное на том конце провода, слышно как из динамика. Я
крепче прижал трубку к уху.
- Ты не можешь говорить, Серёжа?
- Да.
- Вечером я пойду к подруге и зайду к тебе, часов в восемь. Ты будешь дома?
- Конечно!
Итак, свидание назначено. До конца рабочего дня оставалось часа полтора, но я нашел
повод улизнуть, и обежал магазины, накупил всякой всячины; вымыл в своей комнатке
пол, стер с подоконника пыль и, когда, заправляя диван, менял простыню, то представил,
что и как в этой постели произойдёт. Пусть это будет похоже на сцену из фильма
"Дневная красавица", примитивно и грубо: сразу, без всяких слов и объяснений, да и к
чему они, когда времени будет в обрез, ведь Зое нужно сделать перед матерью вид, что
была у подруги, и к тому же Зоя - женщина, a не девица неопытная, чего церемонитьсято?
Сама, в конце концов, хочет секса. У меня и в мыслях не было соблазнять замужнюю
женщину - она сама навалилась. Таких моя бабка называла "навалихами" и, предостерегая
меня, внушала: "Смотри, не путайся с ними! От них мужчинам одна морока и мучение..."
Господи, да разве ж это мучение - обладать хорошенькой женщиной, которая сама
этого хочет? Но тут я подумал про свою осечку, и сердце замерло: а вдруг она снова
случится?
От этих мыслей я весь горел, и, стесняясь самого себя, молил Бога, чтобы на этот раз
всё обошлось без осечек, и Всевышний, кажется, услышал меня: строптивый мой "дружок"
напрягся - да, всё в порядке, да, отличней не бывает; с нахлынувшим резким, почти
болезненным желанием нужно было что-то делать, и я взял ведро и сходил за водой к
колонке, по пути набрал в полиэтиленовый пакет снега - хрустящего, сухого, похожего на
белую слюду - дома растёр им лицо, руки, грудь, живот.
Эту ежедневную процедуру закаливания я проделывал в те времена с удовольствием.
После неё чувствуешь себя посвежевшим - в движениях появляется лёгкость, и так хорошо
и славно на душе, и кажется: идешь, не касаясь ногами земли. Летишь!
В тот вечер всё у нас было чудесно и замечательно, и мы не могли наговориться, и
насмеяться; и слушали пластинки с записями концертов Поля Мориа. Пластинки были
виниловые - такие теперь в продаже не увидишь, разве что в антикварных салонах. Они
мне достались от прежнего владельца комнаты вместе с той самой люстрой, которую
иногда я использовал как сушилку для своих рубашек. Уезжая на материк, он почему-то
оставил тут проигрыватель "Аккорд" и стопку пластинок в ярких конвертах: "Абба",
"Спейс", "Битлз", "Тич ин", "Роллинг Стоунз", оркестр Поля Мориа, Джо Дассен...
И под "Воздушную кукурузу" как-то само собой случалось то, что и должно было
случиться.
Любовь, ты ли это была? И если ты, то почему, скажи, мне нужно было только это
гибкое, ласковое тело, и эти волосы, в которые так приятно зарываться лицом, и
разнообразие ласк, выдуманных ни ходу, а, может, воскрешённых памятью из каких-то
неведомых глубин веков - потом, уже позже, через много-много лет, увижу фрески
лупанариев и знаменитого индийского Храма Любви и, пораженный, вспомню всё то, что
мифический Приап, лукаво улыбаясь, нашептывал сердцу и заставлял тело двигаться
странно, радостно и раскованно. И если это ты была, Любовь, то почему в душе не пели
птицы, и в груди не было волнения - как в книгах пишут о тебе, Любовь, и удары сердца
не отдавались гулко в голове, почему? И если это ты была, Любовь, то как же так
случилось, что я вдруг будто воспарил и над самим собой, и над Зоей - и смотрел на нас и
сверху, и сбоку, анфас и профиль - два тела в хрустальном кубе! - и увиденное почему-то
смущало, и возбуждалось тело, а сердце замирало в необъяснимой печали.
Так что же это было, и почему утром так болела голова, и никуда идти не хотелось, и
видеть никого не мог, и хорошо, что была суббота - нерабочий день, и, валяясь на
простынях, пахнувших горьким миндалем - любимые духи Ольги, я лениво листал роман
"Немного солнца в холодной воде" Франсуазы Саган, и пил потом чай, и всё было как-то
обычно, будто ничего и не произошло, и ворс розового пледа уже не колол спину, и
нашлась та маленькая золотая сережка с аквамарином - ах, как мы её искали, как искали,
Боже мой, а она, негодная, скользнула в карман пиджака, который висел на стуле рядом.
Но вечером мы встретились вновь, и постепенно наша тайна стала привычкой, и было
нам хорошо и славно, и оттого ещё, быть может, что ничего друг другу не обещали, ни-чего,
и были в поступках свободны, и бескорыстны, и беспечны, и щедры...
- На ордалиях меня помилуют, - смеялась Зоя. - Бог на стороне любовников.
- Что ты такое говоришь, Зоя?
- Тёмный ты, тёмный! - язвительно колола Зоя. - Не читал про Изольду? Она была
замужем за королём Марком, но её полюбил рыцарь Тристан. И вот на ордалиях - божьем,
значит, суде - ей пришлось держать раскалённый брусок железа и клясться, что никто её
не держал в объятиях, кроме мужа и вот этого нищего паломника, который перенёс её
через трясину. И ведь она сказала правду! Паломником был её любимый - Тристан! И Бог
не смог наказать Изольду...
- И тебя не накажет?
- Не сможет, потомy что виноват сам. Зачем он сделал так, что любовь приходит и
уходит? Ещё Сеченов это подметил: лучшем случае супруги живут в полной любви дватри
года, а потом - инерция, привычка, дружба, что угодно, но не любовь, понимаешь,
глупыш? И зачем он сделал так, что на моём пути встретился ты?
- Ты не любишь своего мужа?
- А вот это - табу, - Зоя рассмеялась и отвернулась от меня. - Своего мужа я ни с кем не
обсуждаю, малыш!
Но я не унимался:
- А что же тогда у нас с тобой?
Зоя приподнялась на локтях, окинула меня долгим, оценивающим взглядом и пожала
плечами (нарочно? конечно, нарочно).
- Не знаю, Серёжа...
- A про Изольду и Тристана я читал, но, знаешь, почему-то забылось, что она -
замужняя дама, матрона, можно сказать. Забылось почему-то, и всё тут.
- Я знаю, почему, - Зоя смотрела мне в глаза прямо, не опуская взгляда. - Потому что
ты думаешь: любовь - привилегия свободных, не обременённых брачными узами людей.
Это у тебя в подсознании сидит, и ты недаром забыл, что влюблённая Изольда чья-то
жена.
И тут я совсем смутился и признался:
- Да нет, всё проще: я читал отрывки в хрестоматии зарубежной литературы ...
- Не люблю хрестоматии, - нахмурилась Зоя. - Люблю подлинники. Ох, мне пора!
Зоя уходила всегда как-то вдруг сразу: минуту назад ещё целовала меня, и вот - у двери,
почти собранная, сапоги надевает. Я к этому привыкнуть так и не смог.
Иногда мы не виделись день - два, а то и больше. Однажды мой друг намекнул, что
Юрка Астахов по-прежнему пользуется Зоиной благосклонностью, и всё у них
замечательно - обходятся без кофеев, разговоров о Гессе, теориях Сеченова и тэ дэ и тэ пэ,
сразу в койку, a то и без нее обходятся - разве что на абажуре ещё не кувыркались. Она у
него и в рот берёт, обожает это дело, а тебе разве ещё не сосала?
Я поднял руку, чтобы удалить своего друга, который меня любил и, как я теперь
понимаю, хотел предостеречь от всяких сложностей, но он опередил меня - перехватил
кисть и крепко её сжал:
- Что ты, Сережа? Из-за бабы! Юрка, знаешь ли, никогда не туфтит. У него этих баб
перебывало - не сосчитать, он и сам в них запутается. Зачем бы ему еще и Зою в свой
"дон-жуанский" список вносить, если у них ничего не было? Ты сам подумай!
Он опустил мою руку, и она сама собой снова взметнулась вверх, но меня остановили
его глаза - столько в них было печали и неизъяснимой тоски, что не смог я ударить друга.
Он был у меня один.
В небольшом селе мы с Зоей не могли пойти вместе в кино или на танцы, а потому
приходилось идти в тот же Дом культуры поодиночке, чтобы уже там как бы нечаянно
встретиться, причем, своими компаниями - для отводу глаз. Ну, и для того, конечно,
чтобы не попасть в раздел "Светской хроники" местного радио "ОБС" - "Одна баба
сказала".
- Как бы я хотела оказаться с тобой в большом городе, где никто нас с тобой не знает и
никому до нас нет дела, - сказала однажды Зоя. - И гуляли бы мы с тобой по улицам, и ели
бы мороженое, и если бы захотели, то поцеловались бы на глазах у прохожих - кому какая
разница? Я так хочу быть с тобой рядом! Увижу тебя на улице - ты идёшь такой одинокий,
неприкаянный, ещё и дороги не разбираешь: если лужа, так в неё попадаешь, и по грязи -
тоже напрямки. И так хочется подойти к тебе, тронуть за руку, прикоснуться к твоим
усам. У, котяра мой ласковый!
Эти её прозвища - "котяра", "серый", "птенчик", "зайка" - звучали непривычно, и я
никак не мог привыкнуть, допустим, к тому, что я почешу-то "кисочка усатая с во-о-от таа-а-ким
птенчиком!" А ещё Зоя обижалась, если я её никак не называл, ну там,
предположим, ласточкой или мышкой, и всё повторяла, что женщина любит ушами, а
мужчина - глазами, и мне никогда не понять, почему ей так нужны разные нежные
слова...
А потом случилось так, что Зою послали в областную больницу на стажировку, а через
две недели и меня - на семинар.
Бросив суску с вещами в гостинице, я тут же помчался разыскивать Зою. И нашел!
- Ты приехал? - удивилась она. И надолго?
- Семинар, пять дней!
- Вот как! Ученье - свет...
- Да плевал я на эти лекции! Хочу сейчас же, вот сию минуту похитить тебя отсюда и
увести в кафе "У командора". Где ваше манто, мадам? Извольте надеть!
- Ну и фантазии у тебя, - усмехнулась Зоя, и в её глазах блеснули серебряные льдинки. -
Ничего оригинальнее не смог выдумать? Тут, между прочим, все ходят на Сопку любви, с
неё открывается прекрасный вид на Авачинскую бухту. А ты - к "Командору"...
- Там можно посидеть вдвоём, - робко заметил я. - У нас с тобой никогда не было
романтического ужина при свечах...
- Начитался дурацких книжек, насмотрелся идиотских фильмов: ужин при свечах, -
передразнила Зоя. - Но, впрочем, я не против таких ритуалов. Против лишь
обстоятельства. Сегодня ничего не получится. Извини, Серёжа.
- Но ведь ты же сама хотела: большой город, нас никто не знает, мы можем делать
любые глупости...
- Не сегодня, Серёжа милый. У тебя в гостинице есть телефон? Я позвоню завтра,
ладно?
Мы стояли в вестибюле, мимо ходили разные люди, а один молодой человек в белом
халате, пробегавший мимо уже второй или третий раз, вдруг резко затормозил, даже чуть
не упал, и с улыбкой спросил Зою:
- Всё в порядке? Планы не меняются?
- Нет, нет, - поспешно сказала она. - Всё остаётся в силе.
И молодой человек побежал дальше. Зоя поглядела ему вслед, как-то очень
оценивающе поглядела - так, знаете ли, женщины смотрят на античные мужские
скульптуры, - и повернула ко мне лицо, и наконец улыбнулась, и сказала:
- Мы договорились побыть у нашего преподавателя дома. У него медицинская
библиотека неплохая. Ты извини меня, ладно? У меня другого случая не будет...
И пошла от меня, не оборачиваясь.
Назавтра она не позвонила. И послезавтра тоже, и эти два дня я приезжал в больницу,
где Зоя стажировалась, - то слишком рано, то слишком поздно, когда стажеров уже не
было. И только на третий день Зоя позвонила мне. Не извинилась, ничего не объяснила,
будто никуда и не пропадала - только и сказала:
- Давай побродим до улицам. Просто так. Как бездельники.
Но внезапно подул северный насквозь пронизывающий ветер, и посыпался сухой,
колючий снег, и быстро стемнело, и в этой неуютной промозглости, казалось, вот-вот и
душа застынет, сосулькой обернётся. Мы забежали в какое-то кафе, обшарпанное и
тусклое. За столиком сидели две парочки - франтоватые, с иголочки одетые мужчины, и с
ними синие, худющие девицы с очень ярким макияжем, невольно навевающем
воспоминания о новогоднем карнавале.
- Васька, - сказала одна девица, - у тебя дерьмо, а не сигареты: куришь - и никакого
толку...
- Это не "Беломор", а "Филипп-Моррис", - назидательно выставил указательный палец
Васька и све
...Закладка в соц.сетях
