Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...жки-вилки под табуреткой валяются. Это её суженый-ряженый так обедал. Потом она
обнаружила ещё одну поразительную особенность Александра: он, судя по всему, страдал
водобоязнью - на ночь не мылся, даже потные свои ноги не споласкивал, а его носки, как
в том анекдоте, можно было ставить в угол стоймя.
Сначала она пыталась бороться с этими его привычками, но Александр,
прищурившись, очень зло ответил: " Может, мне ещё на ночь и дезодорантами себя
поливать надо? Так знай: я не пидорас какой-нибудь. И пахну как нормальный мужик. А
носки стирай каждый день. Это женская обязанность..."
Лариса не стала доказывать, что на своей, как Александр говорил, "непыльной" работе
она устаёт не меньше, чем он за баранкой машины. И что ей тоже хочется посидеть на
диване перед телевизором, почитать какой-нибудь новый журнал или наконец довязать ту
кофточку, которую начала ещё весной: в конце концов, это же экономия получается - не
надо тратить деньги на новую дорогую вещь!
Мало-помалу из их дома исчез уют. Половики никто не вытряхивал, Лариса
пылесосила их только в выходные дни. Посуду она мыла теперь поздним вечером - сразу
всю груду, накопленную за день. В большом тазу постоянно кисли носки, рубашки, трусы
- дожидались большой субботней стирки.
Лариса думала, что всё это хоть как-то проймёт Александра и он предложит свою
помощь. Мечтания её были напрасными.
- Ах, мачо, мой милый мачо...
- Ну, что ещё?
- Уже третью тарелку тушеной картошки уплетаешь, а повариху ни разу не похвалил ...
- Повариху б похвалил, потому что она чужая. Но вообще-то, ты у меня славная
хозяйка. Очень вкусно!
- Спасибо. Доброе слово, оно и кошке приятно...
Иронии Александр, однако, не уловил. Его голова была занята совсем другим. Считай,
с самого обеда только и думает над тем, кто же распустил эти слухи о том, будто они с
Ларисой сидят в "ментовке" и против них возбуждено уголовное дело: это, мол, они
прикончили Витьку, расчленили его труп и разбросали черт знает где.
Об этих слухах он узнал совершенно случайно. Зашёл в поселковый гастроном купить
сигарет, а Олег Баринов, его бывший одноклассник, даже чуть бутылку из рук не выронил:
- Тебя что, отпустили?
- Откуда?
- Из "ментовки", конечно. Ты же вроде как основной подозреваемый, а Лариса - твоя
подельница...
- Что так поздно похмеляешься? Обед уже! - сказал Александр. - Так долго терпеть
нельзя: не только меня в "ментовке" увидишь, но и взвод зелёных чёртиков на марше...
- Ну чё ты, чё ты? - забормотал Олег. - Все пацаны говорят: повязали, мол, Санька, - и
всё тут!
- Было дело. Вызывали нас с Ларисой к следователю. Но, как видишь, отпустили...
- Ну и хорошо, ну и ладно, - заискивающе засуетился Олег. - Я пацанам конкретно
объясню. Пойдём выпьем.
Александр отказался. Что вообще-то на него было не похоже: он с удовольствием
поддерживал любое предложение насчёт "выпить", особенно в конце рабочего дня.
Иногда он накачивался спиртным так, что двигался по направлению к дому
исключительно на "автопилоте", причём - по кратчайшей прямой. Видимо, он как-то поособенному
ощущал притяжение родного гнёздышка. Птицы без всякого компаса летят на
юг, сивучи ни за что не заблудятся в морях-океанах, да и неразумная рыба кета отлично
чувствует то место, где из оранжевой икринки проклюнулась на свет, и чтобы снова
попасть в нерестилище, отважно преодолевает все преграды и ничего не боится, - вот и
Александр, как бы ни был пьян, стремился хотя бы приблизиться к крылечку, возле
которого росла раскидистая черёмуха. Её он посадил лет пятнадцать назад, и очень любил
вечерами курить под ней. Тут Люба довольно часто обнаруживала обессиленного
Александра.
Лариса в отличии от Любы не пыталась в таких случаях немедленно разобраться с
бесчувственным "золотцем" - что толку ругаться, кричать, выяснять, где и с кем он
наклюкался, если человек всё равно мало что соображает и больше всего на свете хочет,
чтобы его оставили в покое.
Лариса действовала по-другому. Она дожидалась того редкого вечера, когда Александр
приходил домой трезвый как стёклышко. На столе появлялся вкусный ужин.
Новоявленный трезвенник самозабвенно вкушал салаты, жареную картошечку, свою
любимую навагу под маринадом и не видел, как Лариса в большой комнате не менее
азартно опорожняла бутылку вина.
Пустую "чебурашку" она ставила на столик и, покачиваясь, шла на кухню:
- Миленький, посмотри на меня: хороша ли твоя душечка?
В первый раз Александр, хоть и потерял дар речи, стерпел эту проделку. На второй раз
Ларисе попало, и, как говорится, не в бровь, а в глаз. Но она мужественно повторила
спектакль с вином и в третий раз:
- А что? Мужчине, значит, можно напиваться, как свинья, а женщина, выходит, не
человек, ей нельзя, да?
Она не знала, что отец внушал маленькому Александру, что курица - не птица, а баба -
не человек, а его мать, боясь кулаков благоверного, согласно кивала головой: " Муж -
иголка, а жена - нитка. Куда иголка, туда и нитка..." В их семье и мысли не допускали о
каком-либо равенстве полов. Мужик - всегда глава, и чтобы он ни делал, это обсуждению
не подлежит.
Задумка Ларисы клин клином вышибить потерпела полное фиаско. И даже хуже! Она
любила повеселиться, посидеть в хорошей компании и от рюмки никогда не
отказывалась, но когда стала жить с Александром, то мало-помалу пристрастилась к
ежедневной выпивке.
Перевоспитать Александра ей не удалось, и вскоре она стала привычно покупать то к
обеду, то к ужину бутылочку-другую вина или чего покрепче.
Но Александр отказался от предложения Олега Баринова не потому, что перестал
уважать свободу винопития. Ему просто не хотелось продолжать разговор о покойном
Викторе. Он вообще предпочёл бы навсегда забыть о том случае.
И вот слушая щебетанье Ларисы, он вдруг сказал:
- Нет, я не мачо. У них нервы, наверное, железные. А я встретил сегодня Олега
Баринова, он мне такое сказал, что места теперь себе не нахожу...
- Что случилось?
- А то, что нас с тобой убийцами считают...
Александр передал свой разговор с Олегом, и Лариса растерянно прошептала:
- Этого нам только не хватало!
Александр молча закурил, пустил одно колечко дыма, другое. Казалось, его ничто не
интересовало, кроме этого занятия. Но Лариса уже изучила его достаточно хорошо, чтобы
понять: он пытается найти ответ на сложный вопрос.
Очередное кольцо, стремительно взвившееся к потолку, расползлось жирной кляксой.
Александр сморщил нос и выдохнул другое - тонкое, как штрих остро заточенного
карандаша, это колечко разломилось на две половинки.
- Вообще-то, ничего страшного, - наконец сказал Александр. - Пусть болтают, что
хотят! Если мы с тобой что и сделали не так, так это единственное: не надо было
выставлять Виктора за дверь...
- Никто не знал, что так получится, - покачала головой Лариса. - Ещё хорошо, что он
так и не отдал тебе те документы...
- Это из-за них такая суматоха, - Александр снова закурил и выпустил колечко дыма к
потолку. - Даже интересно, где Виктор их держал. Так ведь и не могут найти...
- А наш следователь, между прочим, сказал, что мы с ним ещё обязательно увидимся, -
напомнила Лариса. - И про эти бумаги всё время спрашивал. Он считает, что Витьку из-за
них прикончили...
- Замолчи!
Лариса вздрогнула: не ожидала, что он закричит так громко.
Александр потянулся к пачке сигарет и локтем нечаянно спихнул на пол чашку с
недопитым чаем. Она аккуратно раскололась на две половинки.
- Посуда бьётся - жди удач! - преувеличенно жизнерадостно воскликнула Лариса. -
Сиди. Я замету...
Александр, скривившись, пнул в угол то, что осталось от чашки.
- Не строй из себя дурочку, - сказал он. - Соседи видели: вечером Виктор пришёл к
нам, а когда ушёл - этому свидетелей нет.
Она уронила веник и, не поворачиваясь к нему, чётко, почти по слогам произнесла:
- Я ничего не знаю. И ты ничего не знаешь. Он ушёл от нас в десять часов вечера.
Больше мы его не видели. Я и ты ничего не знаем...
- Нет, знаем! - Александр стукнул по столу кулаком. - Знаем, что он был сильно пьян.
Знаем, что боялся каких-то разборок, но ничего конкретного нам не сказал.
- И больше мы ничего не знаем! - как заклинание, повторила Лариса. - И знать ничего
не хотим!
- А знаем мы другое, - Александр наигранно потянулся и преувеличенно громко
зевнул. - Время-то позднее, приличные мужчины и женщины сейчас не разговоры
разговаривают, а занимаются кое-чем поинтересней...
Ларису удивила внезапная смена темы разговора, но она на удивление быстро
поддержала игру:
- Даже и не представляю, чем это таким интересным можно заниматься ночью. Все
приличные люди, кажется, уже смотрят сны...
- Хватит разговоры разговаривать! - сказал Александр. - Иди сюда, раздень меня...
Лариса, таинственно улыбаясь, медленно расстегнула верхнюю пуговицу рубашки,
кончиками пальцев коснулась его шеи, потянулась губами к щетинистой щеке, но он
отклонился вбок и нетерпеливо вернул её ладонь к следующей пуговице:
- Ну, давай! Без нежностей...
Она сняла с него рубашку и, не глядя, бросила её на пол.
Александру нравилась эта готовность Ларисы на всё, что угодно, лишь бы доставить
ему удовольствие.
До встречи с Ларисой он не знал женщины. Нет, конечно, они у него были и до
Любаши, и сама Любаша никогда ему не отказывала, и за двадцать лет жизни с ней
Александр зачем-то заводил скоропалительные и даже пикантные романы, было у него и
то, что именуется как "случайные связи". Например, одна девица, которую он подвозил до
соседнего села, сказала, не стесняясь: " Денег нет. Плачу натурой. Но и времени нет.
Давай я быстро всё сама сделаю". И то, на что никак не могла решиться его законная
супруга, эта городская пигалица запросто выполнила за две минуты, да ещё, поднимаясь с
колен, лениво попеняла: " Что так быстро? Первый раз, что ли?"
Люба не признавала никаких фантазий, а когда он попытался показать ей "Кама-сутру"
с картинками, то даже обругала его и назвала извращенцем. Ему всё чаще казалось, что в
постели жена вообще ничего не испытывает и лишь стоически отбывает обязанности
добропорядочной супруги.
По-настоящему её волновала, кажется, лишь чистота. Она готова была день и ночь
драить полы, чистить кастрюли, протирать стёкла в серванте и во всех шкафах, доставать
пылинки специальной щеточкой из самых укромных уголков, и не дай Бог, если он за
обедом ронял крошку хлеба на пол, - Любаша моментально вскакивала, хватала тряпочку
и, убрав мусоринку, тщательно протирала линолеум: по её понятиям, если пол не
сверкает, как зеркало - значит, хозяйка явно неряха, стыд и срам !
Летая с веником по дому, она обычно напевала свой любимый романс:
-Придёшь ли ты, души блаженство:
С волшебной прелестью своей,
Дыханьем уст, огнём очей
Отдать мне жизни совершенство
И воскресить мои мечты?
Придёшь ли ты? Придёшь ли ты?
Она пять лет училась в музыкальной школе, и, как любила вспоминать, подавала
некоторые надежды, дальше которых, однако, учёба не двинулась. Некоторые девчонки, с
которыми Люба учила сольфеджио и другие музыкальные премудрости, потом сумели
куда-то поступить - кто в культпросветучилище, кто в институт культуры, а одна,
Маринка Морозова, добралась даже до Петербурга, который тогда именовался
Ленинградом, и, провалив экзамены в консерваторию, попала-таки в какое-то
музыкальное училище. А Люба решила звёзд с неба не хватать, и без неё желающих более
чем достаточно.
Лариса, никаких музыкальных школ не посещавшая, прекрасно разбиралась в операх,
любила классику, знала всех более-менее известных певцов и, дурачась, предпочитала
напевать не что-то волнующе-серьёзное, а вот это:
-Не смотрите вы так сквозь прищур своих глаз,
Джентльмены, бароны и денди...
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От бокала холодного бренди...
Изображая из себя институтку - фею из бара, Лариса кокетливо поводила бедрами,
закатывала глаза и страстно, по-цыгански трясла плечами. При этом она водила кончиком
языка по губам и поочередно подмигивала, изгибая брови.
Вообще, Лариса считала, что в любви важней всего язык. Он может даже карлика
превратить в гиганта большого секса и, наоборот, сделать непобедимого супермена
коротышкой-пигмеем. Точно так же и какая-нибудь замухрышка, ни кожи - ни рожи,
умеющая говорить ласковые слова, хвалить своего избранника и не стесняющаяся в любви
бурного потока восторгов, нежданно-негаданно из невзрачной лягушонки оборачивается
единственной и неповторимой принцессой.
Лариса изумила Александра, когда в самый, так сказать, ответственный момент вдруг
заблаговестила:
- Раз, два, три! Мамочка!
Ох! Ах! Уй! Сказочка...
Эти выкрики ещё больше распалили его, и та ночь - вторая их ночь! - пролетела как
одно мгновенье, и он, привыкший к долгой тяжести супружества, проспал всего полчаса, а
может, даже и меньше, но поднялся свежим и бодрым.
- Что, ты ничего не знал о брусинках? - удивилась Лариса, когда он начал
расспрашивать её о ночных стихотворных выкриках.
- Нет, как-то не приходилось...
- А ещё русским считаешься, - шутливо упрекнула Лариса. - Наверно, думаешь, что
когда поют "Эх, дубинушка, ухнем!" - это про каких-нибудь волжских бурлаков или
лесных разбойников, да?
- А про что же?
- Про то же! "Дубинушку" исполняли, так сказать, на брачном ложе. А брусинки народ
вообще придумал для того, чтоб любиться по-человечески, с радостью, а не как
слепоглухонемые...
- Частушки, значит, надо петь, - усмехнулся Александр, - чтоб елда по стойке "смирно"
встала...
- О, - оживилась Лариса, - да ты, оказывается, знаешь старинное слово. А какие ещё
синонимы назовёшь?
Александр, кроме двадцать первого пальца, девичьей игрушки и женилки, ничего
больше не вспомнил. Зато Лариса так и зачастила:
- Гвоздь программы, сверло, копьё, соловей-разбойник, корень жизни, ласкун, хобот,
пятая нога, верный кореш, дуло, интеграл...
- С математиками, что ли, дружила? - попытался срезать её Александр. - Ещё б
логарифмы вспомнила...
- Логарифмы - это больше по женской части, - засмеялась Лариса. - Они как раз
напоминают маркоташки, попельки, горки или попросту - тити!
Александр поначалу стеснялся этой странной игры. Но мало-помалу путешествие по
интимному лексикону его увлекло, и он сам предлагал Ларисе найти какие-нибудь
"запасные" названия некоторых частей тела или вполне определённых действий.
Они никуда не спешили и не опаздывали. Куда-либо устроиться было трудно, и они
довольствовались пока пособием по безработице. Но в этом вынужденном безделье была
своя прелесть: Лариса и Александр, полностью предоставленные друг другу, находили это
занятие самым замечательным на свете.
6.
Несколько дней Люба заходила в свой собственный дом с опаской. Поворачивая ключ
в замке, она прислушивалась к тишине за дверью. Ей казалось, что там притаился кто-то
злой, хищный и коварный. Стоит войти - и до смерти перепугает, обморочит и душу из
тела вытянет, как нитку.
Напуганная виденьем в подполье, Люба даже сходила к бабке Полине, которая слыла
искусной ворожеей, знала толк в травах и, как поговаривали, якшалась с нечистой силой.
Эта старушка с весны до поздней осени собирала и сушила травы, коренья и
всевозможные плоды. Изредка она торговала на рынке сухим липовым цветом,
шиповником, чагой; у неё охотно покупали пышные пучки петрушки, укропа, пастернака,
а за базиликом и кориандром даже специально приезжали офицерские жёны из соседнего
военного городка. Видимо, она и в самом деле знала какие-то секреты, потому что даже в
засушливые годы её небольшой огородик поражал пышной и яркой зеленью,
пестроцветьем и каким-то особенным медовым благоуханьем.
- А чего ты, милая, испугалась? -прищурилась бабка Полина, выслушав Любу. - Суседка
зла тебе не желает. Напротив, предупредила: что-то нехорошее может случиться...
- Да ведь страшно! Эдакую чудь в своём подполье увидела...
- Нынче некоторые людишки пострашнее всякой чуди бывают, - вздохнула бабка
Полина. - Уже сама земля охладела к сынам человеческим, и с небес несть им ни гласа,
ни указания: невмочь Богу смотреть на всю эту скорбь и увещевать детей своих
заблудших. Природа восстала против нас, уже и пользительная травка несёт в себе яд, и
съедобный гриб наполняется отравой. Мало ли народу потравилось обычными
подосиновиками, помнишь?
Прошлым летом и в самом деле в больнице, в инфекционном отделении, где Люба
работала, лежали люди, отведавшие сыроежек да подосиновиков.
Врачи терялись в догадках, выдвигались всякие гипотезы, но, кажется, никто ничего
так и не понял. Тем более, что вскоре, после сильных дождей с грозами, пошла вторая
грибная волна, и народ ими уже не травился.
- Я за своими травками хожу теперь далеко-далеко, - заметила бабка Полина. -
Подальше от посёлка, от полей, от дорог. Да только всё равно замечаю: нет в травах
былой силы. Мы же не знаем, что вместе с водой выливается из туч. Да и солнце стало
злее, неизвестно, какой энергией питает растения...
- Я за ценой не постою, - перебила Люба, понявшая бабку по-своему. - Понимаю, что
травы дорого стоят.
- Э, милая, обижаешь! - нахмурилась бабка. - У меня правило такое: сколько человек
даст - столько и ладно, лишних денег никогда не возьму, и цены своим травам не
набиваю...
- Не обижайся, - сказала Люба. - Я ведь от чистого сердца.
- И я - от чистого, - всё ещё хмурясь, сказала бабка. - Только вот не знаю, помогу ли.
Тебе ведь не от суседки надо защищаться...
- А от кого же?
- Суседка - это вроде как твоя домохранительница, - заметила бабка. - Она тебе
специально показалась, знак дала: остерегайся, мол, какой-то напасти. А ты испугалась,
приняла её за злого духа. А может, он уже внутри тебя сидит и не даёт душе покоя...
- Ну, скажешь тоже...
- Да ведь я вижу, что душа у тебя не спокойная, - усмехнулась бабка. - Тут и без
ворожбы всё ясно. Тоскуешь по Саньке-то?
- Да сдался он мне! - гордо подбоченилась Люба. - Была без радости любовь - разлука
будет без печали...
- Ладно тебе, - снова усмехнулась бабка. - Ни присушивать, ни привораживать его не
стану - это богопротивное занятие. А совет на будущее могу дать. Не пытайся усложнять
жизнь. Зачем понапрасну печалиться? Старые люди говорили: моль одежду тлит, а печаль
- сердце. Дам-ка я тебе травки, вот этой - нюхни, ну что? Запашистая, да? Будешь
заваривать и пить как чай. Он нервы успокаивает, человека в себя приводит ...
- Разве я похожа на психованную?
- Когда дойдёшь до психа - труднее будет лечиться, - объяснила бабка. - Попей травки,
вреда от неё никакого. А свою суседку не бойся. Наоборот, поблагодари её за
предсказание, угости чем-нибудь вкусненьким, например, оставь медку на тарелочке в
том углу, где она тебе показалась...
- Что ты, бабуля! Да как же я в подполье-то полезу? Боюсь ведь...
- Это от того, что душа у тебя не на месте, - ответила бабка. - Не читаешь ты, видно,
милая, Библии. А в ней сказано: перейди же ручей огненный! Для человека нет ничего
невозможного, и мешает ему только страх. Да ведь ещё старые люди учили: "Страшно
дело до начину". Поставь душу на место, и она выправит тебя, укрепит, перенесёт и через
ручьи огненные, и пропасти глубокие...
- Легко сказать: поставь на место... Как это сделать - научи.
- Неужто я на профессора похожа? - снова усмехнулась бабка. - Сама неучёная. Одно
знаю: без любви, тепла, света и внимания душа чахнет и чахнет, и чахнет. Ну и на что она,
чахоточная, годится? Ни помощница, ни защитница, и всего, как мышь, боится. А ты
попробуй сделать для неё что-нибудь приятное, раскрой её...
Люба старательно запаривала бабкину траву в большом фарфоровом чайнике. Темножелтый,
почти янтарный настой она наливала в изящную серебряную чашечку и ставила
на льняную салфетку - и то, и другое несколько лет пылилось на антресолях серванта. Да
и перед кем было ставить красивую посуду? Гости в доме почти не бывали, а если кто и
приходил, то обычно свои - соседи, родственники или сослуживцы, перед которыми Люба
не очень-то старалась показать свою зажиточность. Ещё завидовать станут!
Чай из бабкиных трав Люба пила медленно, наслаждаясь его ароматом: казалось, что
она сидит на небольшой полянке, окруженной молодыми березками, и вокруг неё
ластятся-колышутся ромашки, синюхи, кипрей, и пахнет свежескошенным сеном, медом и
чем-то волнующе волшебным, чему и названия-то не подберёшь - может, юностью?
Ничего необычного в этом напитке, казалось, не было - подумаешь, какие-то травки да
листики, но уже через несколько дней Люба почувствовала, что и подниматься по утрам
ей легче, и бодрее стала, и голова к вечеру не болит, и душа вроде как успокоилась. Но она
никак не насмеливалась выполнить бабкин совет насчёт угощения для этой чуды-юды из
подполья. Давно бы уж надо и картошки набрать, свеклы-морковки достать - суп не из
чего варить, но лезть за овощами она не решалась. А вдруг опять эту самую суседку
увидит? Жуть!
Но в тот вечер, возвращаясь с работы, Люба твёрдо для самой себя решила: придёт
домой - сразу же откроет подпол, зажжет керосиновую лампу и спустится набрать
картошки. Сразу ведра два наберёт, чтобы наподольше хватило. А то уже надоело
питаться этой жидкой больничной кашкой да отварным минтаем. Совсем плохо стали
кормить больных. Оно и понятно: денег на их содержание давали самый мизер, а врачам,
медсёстрам да санитаркам зарплату вообще уже четвёртый месяц задерживали. Если бы
не приработок на рынке, то совсем было б тяжело.
Люба всё чаще и чаще ловила себя на мысли, что живёт в такой стране, где жить
никогда бы не согласилась, но вот Бог зачем-то её сюда поселил, да ещё сделал так, что
если бы она и задумала отсюда уехать, то всё равно ничего бы не вышло: капитала не
нажила, путного образования не получила, иностранных языков не знает, ну и кому она
там, в прекрасном далеке, нужна? А вот Валечка, дочка, ещё бы, пожалуй, могла устроить
свою судьбу. Какие её годы! Всего-то двадцатый год пошёл. Но она нигде не хотела
учиться: поступила в техникум, где завалила экзамены за первый же семестр - ни бум-бум
в голове; пошла в кулинарное училище, но и там не удержалась: выселили её из
общежития, причём, в приказе написали: "За аморальное поведение". А в чём оно
заключалось, ни директриса училища, ни комендантша общежития, ни даже
однокурсницы объяснить Любе не пожелали, и на все расспросы, потупив глаза, твердили
одно: " А это вы у своей дочери спросите".
Валечка, однако, смотрела на мать невинными глазами и застенчиво отвечала: " Не
знаю, за что. Может, за то, что два знакомых парня пришли в гости в нашу комнату. Ну, с
бутылкой, конечно. Пока они её распивали, я уснула, и что было - не знаю, просыпаюсь:
шум, крик, комендантша меня по-всякому обзывает..."
После этого Валечка пошла на курсы секретарей-референтов. Люба, поднатужившись,
заплатила за них пятьсот рублей. И не зря, потому что дочка всё-таки получила
свидетельство и направление на работу в хорошую торговую фирму. Правда, проработала
всего два дня, а на третий пришла к ней какая-то подружка, кажется, её Юлькой зовут, и
предложила: "Давай, Валюха, отметим начало твоей трудовой биографии".
Куда и с кем они забурились после ресторана - этого Люба у дочки до сих пор так и не
выпытала. Три дня новоиспеченная референтка не появлялась в фирме и её, конечно,
уволили.
Юлька, чувствуя свою вину, предложила разнесчастной Валечке не тратить
материнские деньги на поднаём комнатки у одинокой старушки, а поселиться вместе с
ней в шикарном доме в центре города. Откуда у этой мокрощёлки были средства, чтобы
снимать такую дорогую квартиру, это было покрыто мраком тайны. Впрочем, дочка
недолго побыла приживалкой. Как-то приезжает на побывку домой и сообщает: " А я,
мамочка, кажется, замуж выхожу. Его зовут Юра. Он меня старше на шесть лет, работает
охранником в частной фирме, есть квартира, машина и дача. Мы уже вместе живём..."
Люба, как сумасшедшая, помчалась в Хабаровск, чтобы посмотреть на этого Юру с
квартирой, машиной и дачей. Приехала, кажется, не вовремя: у молодых как раз гости
были, дым коромыслом, музыка гремит, танцы-шманцы, звон бокалов. На Любу никто и
внимания не обратил, а Валечка только и сказала: " Чего прискакала? Я же сказала: не
приезжать, пока сами не позовём". Но будущий зятёк, к утру протрезвевший, отругал
неласковую Валечку, сбегал за пивом, сам сжарил яичницу с ветчиной и, угощая Любу,
признался: " Я вашу дочку люблю и никогда не обижу". Однако со свадьбой они что-то не
спешили. Валечка нигде не работала, говорила, что без прописки никуда не берут. Но
Люба по этому поводу уже не переживала. Главное, считала она, дочка встретила
хорошего человека, а всё остальное как-нибудь образуется.
Подходя к дому, Люба заметила: на кухне горит свет. Неужели Санька взломал дверь?
А может, уходя на работу, сама забыла выключить электричество? Или воришки залезли,
а?
Встревоженная Люба потихоньку открыла калитку и, стараясь не скрипеть снегом,
забралась на завалинку, чтобы посмотреть, что делается в кухне. В морозных узорах
оконного стекла она нашла небольшую щелочку и с трудом разглядела силуэт женщины.
Это была Валечка!
7.
В дверь кто-то постучал. Лариса взглянула на часы: половина десятого утра. Похорошему
уже давно полагалось бодрствовать, крутиться, например, у плиты, как другие
добропорядочные семейные женщины. Но они с Александром вставали поздно. Куда
торопиться-то? Это другие боятся опоздать на работу, за которую всё равно вовремя не
платят. А они - пташки вольные, только раз в неделю обязаны прийти в центр
трудоустройства - на отметку.
Как ни хотелось, а пришлось Ларисе выбираться из-под тяжелого ватного одеяла и
шлёпать по холодному полу босыми ногами. Александр стука не слышал и спал как ни в
чём не бывало.
- Кто там? - спросила Лариса.
- Сто грамм, - ответил мужской голос.
Лариса не поверила своим ушам. Голос был Володин. И эта фраза насчёт ста грамм -
тоже его.
- Вовка, ты?
- ...И цветы, - послышалось из-за двери.
- Откуда?
- Оттуда! Только что из автобуса вылез, и сразу - к тебе, - ответил он и снова
нетерпеливо стукнул в дверь. - Ну, о
...Закладка в соц.сетях
