Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...ми губами впился
в шею, а Лариса, отталкивая его, одной рукой ухватилась за стол и наткнулась на нож.
Виктор не хотел понять, что она с ним не играла. Ей и в самом деле было противно его
тело, эти сухие губы, запах пота, сигарет и водки. Он был ей уже чужой. Но Виктора это
не интересовало. Он бормотал какие-то нежности, перемежая их скабрёзностями, одна
его рука настырно задирала её халат, а другая копошилась, расстегивая "молнию" на
брюках, и когда он попытался своим коленом раздвинуть её ноги, Лариса от бессилия и
ненависти ударила его ножом в спину.
- Ты что, сука? - удивлённо охнул Виктор и разжал руки.
Лариса, загребая на груди разорванный халат, метнулась в комнату. Александр,
очухавшись, взглянул на неё и, ни слова не говоря, кинулся на кухню. Она слышала их
возню, вскрики, маты. Вскоре всё стихло. И она боязливо заглянула в дверь.
- Давай вытащим эту падаль на улицу, - сказал ей Александр. - Пусть оклемается на
свежем воздухе...
Виктор лежал на животе и чуть слышно постанывал. Его свитер был в крови. Нож
валялся рядом на полу.
- Не бойся, - совершенно трезвым голосом сказал Александр. - Ты его не зарезала. Так,
лишь царапнула...
- Он живой?
- Оклемается, сучара, - сквозь зубы процедил Александр. - Он тебе ничего не сделал?
- Нет, не успел...
- Надевай на него куртку, - распорядился Александр. - И шапка, где шапка? Не забудь
её.
Навряд ли кто-то из соседей видел, как они вынесли Виктора на улицу и, будто заранее
предчувствуя недоброе, бросили не возле своего дома, а дотащили до перекрёстка и
уложили на чью-то лавочку.
Чуть позже, успокоившись, Александр сказал:
- Пойду-ка, проверю, как он там. Всё-таки я его капитально отделал, да и ты тоже
постаралась. Как бы не замёрз, сука позорная. Если что, помогу ему до дома дойти...
- Может, не надо, а? Не ходи никуда.
- Ладно, я быстро, - сказал Александр.
Он и вправду вернулся быстро - бледный, испуганный, руки трясутся. Ничего не говоря,
быстро схватил тряпку и, как был в куртке и шапке, принялся вытирать на полу пятна
крови.
- Что случилось? - спросила Лариса.
- Его забрали, - ответил Александр. - Не знаю, кто. Подъехала машина, вышли два
мужика, погрузили в машину и уехали...
- А ты-то где был?
- Они меня не видели. Я за Иснючкиным забором притаился.
- Кто ж это такие?
- Наверно, это те, которые на Витька наезжали. Давай, милая, всё прибирай... Этот нож
проклятый вообще надо куда-то выкинуть, и посуду всю перемой. Чтобы, если что,
никаких следов!
Как в плохом детективе, они всё тщательно убрали, даже зачем-то сунули в печку
разорванный Ларисин халат. Но ни в эту ночь, ни на следующий день их никто не
беспокоил, а в милицию их вызвали, скорее, как свидетелей.
Следователь продержал их на допросе довольно долго. Его особенно интересовало, не
оставлял ли Виктор какие-нибудь документы, деловые бумаги, и если они не у них, то у
кого могли бы быть.
10.
Валечка зевнула и равнодушно сказала:
- Ну, подумаешь: выпили и заснули, что тут особенного?
- Дрянь, какая дрянь! - Люба от возмущения даже покраснела. - У пьяного мужика
знаешь, что на уме?
- Ой, ты об этом? - Валечка перестала красить ресницы и через плечо посмотрела на
мать. - Да на фиг он мне сдался, старик! Это для тебя он молодой...
- Ты как с матерью разговариваешь? Последний стыд растеряла! И в городе, наверное,
те ещё кренделя выделывала, бездельница! Юра правильно сделал, что тебя выгнал.
- Да кому он нужен, этот зассанец? Блин! Мне матрацы сушить надоело. Весь балкон
провоняло! Юра, чтоб ты знала, как упьётся, так и дорогу в туалет забывает: под себя
прудит. Как бы это тебе понравилось, а?
- К врачу надо сходить, - ответила Люба. - Это у него болезнь такая, от нервов. А ты
чуть что - сразу в сторону! Да ещё позоришь меня на весь посёлок...
- Ты сама позоришься, - Валечка, наморщив гладкий лобик, убрала с века лишнюю
тушь. - Цыган недаром тебя "мамочкой" зовёт. Ему нужна женщина, которая его бы
кормила- обстирывала, ухаживала как за маленьким...
То холодное равнодушие, с которым Валечка всё это говорила, больно укололо Любу.
Она и сама чувствовала, что Володя прибился к ней неспроста. В этом ему была какая-то
выгода. Но даже если это было и так, то Люба считала, что она тоже остаётся при своём
интересе: во-первых, не осталась одна, а во-вторых, симпатичный и молодой Цыган как
бы подтверждал её женские достоинства.
- Ты бы, Валечка, замолчала, пока я тебе не врезала, - сказала Люба. - Кого осуждаешь?
Собственную мать! Ни стыда у тебя, ни совести...
- Надоело! - крикнула Валечка. - Надоело тебя слушать!
- А жить за мой счёт тебе не надоело? - рассердилась Люба. - Я бьюсь, колочусь, а тебе
- хоть бы хрен по деревне, хоть бы два по селу! Чтоб завтра же твоего духа тут не было.
Собирайся и езжай в город, к Юре. Выдумала тоже: не люблю-ю-ю, - передразнила она
дочь. - Стерпится - слюбится! Хоть один дурак нашёлся, чтоб такую, как ты, замуж взять...
- Слушай, а что, если я тебе расскажу, как этот Юра мной торговал? - спросила
Валечка. - В натуре торговал!
- Что? Да как же это так?
- Обыкновенно, - ответила Валечка, вытянула из кармана халатика тонкую сигаретку и,
не обращая на мать внимания, щёлкнула зажигалкой.
- А ну, брось папиросу! - закричала Люба. Она считала, что курят только самые
распутные женщины. - Сколько раз умоляла-просила тебя не делать этого!
- Счас! Докурю и брошу, - лениво протянула Валечка. - Ты бы помолчала, а то ничего
не скажу...
Любя, скрепя сердце, замолчала, но, отгоняя от себя сигаретный дым, демонстративно
замахала рукой, как веером.
Валечка, не стесняясь, рассказала, как однажды ей позвонила Юлька, с которой они
вместе учились на курсах. "Хочешь отдохнуть? - спросила. - Не бойся. Парни приличные.
А своему скажешь, что к матери поехала". Валечке было скучно, тем более, что Юра ушёл
до утра охранять свою контору. И она, недолго думая, согласилась. Юре оставила почти
честную записку: поехала, мол, к Юльке кроить платье, может, там и заночует - это на
всякий случай, для "отмазки".
Что они вместе с Юлькой делали в той компании - об этом Валечка скромно умолчала,
но зато с воодушевлением поведала о дальнейших событиях:
- Представляешь, мы ещё спим, вдруг звонок в дверь. Это, оказывается, Юрочка
приехал. Парни ему культурно говорят: " Никого тут нет. До свиданья!" А он как
разорется: " Притон! Вертеп! Вы мою жену тут изнасиловали!" Парни: " Заткнись похорошему,
если не хочешь в рог получить". А он, прикинь, сел в "тачку", взял ребят из
своей кодлы и обратно к нам вернулся. Ну, наши знакомые не захотели с ними
разбираться. "Что ты хочешь? - спрашивают. - Может, не будем шума поднимать?" А
Юрочка вдруг и говорит: " Так! Значит, вы, братаны, девочек эксплуатировали всю ночь?
Эксплуатировали! Та-ак... Какая такса интим-услуг за час? Ага, двести рублей. Значит,
сколько вы должны заплатить каждой? Как минимум, по тысяче". Юлька верещит, как
угорелая: " Какие интим-услуги, козёл?! Мы не проститутки!" Юрочка ноль внимания: "
Платите! Иначе, козлы, рога вам обломаем! " И что ты думаешь? Парни за нас заплатили!
- Ужас, - прошептала поражённая Люба. - Да как же ты могла с этой Юлькой пойти на
такое дело?
- А что, взаперти мне, что ли, сидеть? - огрызнулась Валечка. - И никуда даже не
выйти?
- Да ведь не на блядки же!
- Юрочке, значит, можно, - сказала Валечка. - Он и в сауну, и на какие-то заимки
ездит, и ту же Юльку - она мне рассказывала - ещё как зажимал. А мне, выходит, одно
остаётся: сиди на обоссанном матраце и жди, когда это чмо нарисуется...
- Если живёшь с мужчиной, значит должна принимать его правила, - заметила Люба. -
А от энуреза лечат даже в нашей больнице. Не хочет в больницу - пусть сюда приезжает, я
его к бабке Поле отведу. Она знатная травница!
- Да пошёл он куда подальше! - не сдавалась Валечка. - Терпеть его не могу.
Люба, скрестив руки на груди, молча походила взад-вперёд по кухне. Валечка, не
обращая на неё внимания, продолжала эксперименты со своими ресницами: пробовала то
коричневую, то черную тушь, то смешивала обе и, подобно художнику, отставив кисточку
в сторону, вертела головой перед зеркалом.
Когда дочь была ещё подростком, только-только начала интересоваться мальчиками,
Люба ежедневно внушала ей такое правило: " Никогда никому ничего ни за что!" Она
очень боялась, что восторженная, нежненькая Валечка по своей неопытности запросто
может залететь. Вон сколько девчонок матери украдкой приводят к доктору Пиневичу,
который берётся делать аборты даже на больших сроках!
" Нет на свете никаких чудес, - внушала Люба дочери. - Кроме одного чуда - любви! Но
на пути к ней много соблазнов. Ты их за любовь не принимай..."
Учила-учила уму-разуму, ото всего берегла, всё сама старалась делать, Валечка, как
принцесса, и понятия не имела, как печку растопить или правильно курицу разморозить,
чтобы суп сварить - настоится ещё, бедолажка, у плиты, как замуж выйдет, но, видно,
только зря старалась: вон какая чувырла получилась!
Люба, конечно, догадывалась, что первое чувство всегда чрезмерное и, может быть,
ошибочное. И чем оно сильнее, тем безнадёжнее: не каждый выживает в поле его
высокого напряжения. Но Люба считала, что порядочная девушка просто обязана не
попадать в него, а если уж её занесло туда, то пусть борется за своё счастье. До неё не
доходило, что в любви упражнения в борьбе - бесполезное и бессмысленное занятие,
особенно если внушил себе: этот человек - именно то, ради чего стоит жить. Он, может
быть, думает совершенно по-другому, а ты не отпускаешь его, держишь, загоняешь в угол,
хочешь поставить в отношениях вполне определенную точку: свадебный марш, штамп в
паспортах. О многоточии, которое не отнимает надежды, Люба совершенно забывала. И
очень не любила книги и фильмы, которые кончались вроде бы ничем: никак не поймёшь,
кто с кем остался и чем успокоилось сердце главных героев - ей была понятна только
полная определённость. Этому она учила и Валечку. " Увидишь, что человек надёжный,
хорошо к тебе относится - только тогда доверяй ему, - внушала Люба дочери. - Нам,
женщинам, ошибаться нельзя".
Валечка внушения матери помнила, но поступала по-другому. Как, впрочем, и сама
Люба не очень-то следовала своей теории о борьбе за счастье. Поначалу, правда, она
пыталась усовестить Александра, вернуть его к семейному очагу, но потом поняла: он
захлёстнут другой жизнью и другими чувствами. Люба решила, что это ненадолго,
недаром же старые люди говорят: "Седина в бороду, бес - в ребро". Всё пройдёт - сам
прибежит, как миленький.
Но ей было тяжело жить одной, ни о ком не заботясь, и ещё она очень хотела хоть както
досадить Саше и тем самым, быть может, снова привлечь его внимание. Потому особо
и не сопротивлялась, когда Володя бесцеремонно предложил ей любовь и свою защиту. И
вот - нате вам! - родная дочь её за это осуждает.
Валечка красилась. Люба молча думала о своём. И неизвестно, как бы долго это
продолжалось, если бы в дверь не постучали. Пришёл Володя.
- Всем привет! - весело гаркнул он. - Мамочка, я принёс ананас...
Люба, не взглянув ни на него, ни на ананас, неторопливо ушла в спальню. А уже
вполне накрасившаяся Валечка весело взвизгнула:
- Ешь ананасы, рябчиков жуй! День твой последний приходит, буржуй! О, как я их
давно не ела! Где взял? Неужели сам купил?
- Да торгаш один дал, - лениво ответил Володя. - Они тут все ещё непуганые. Ништяк,
есть где развернуться...
-Наезжаешь на кого-то, да? Опять за решетку захотел?
- Тю! Дурочка! - присвистнул Володя. - Мы с ребятами культурненько собираемся
работать.
- Ты только матери об этом не говори. Ночей спать не будет! Знаешь, как она
переживает...
- А вот о её любимом Санечке я, пожалуй, скажу, - улыбнулся Володя, и его весёлые
глаза похолодели. - Наедем на него так, что не скоро очухается.
Услышав это, Люба вздрогнула. И тут же в подполье что-то ухнуло и ударило в пол.
Будто с банки маринованных огурцов сорвалась плохо закатанная крышка.
11.
Люба отправилась к бабке Полине ещё раз. Суседка совсем лишила её покоя: то
застучит в подполье, то среди ночи навалится на грудь да как дыхнёт в лицо теплым
воздухом. Люба спрашивала, к худу или к добру, но суседка ничего не отвечала, только
дула на неё, будто старалась согреть.
- Чудно мне всё это, - сказала бабка Полина. - Суседка с тобой вроде как подружилась.
Ни у них, ни у домовых это не в обычае. Их обыкновенно можно видеть лишь через хомут
и борону, и чтобы у хомута непременно были гужи - это обязательное условие. А тебе
суседка запросто показалась. К чему бы это?
Старые люди знали, что домовой и суседка - это не то же самое, что нечистая сила.
Они берегут дом, стараются предупредить хозяев о надвигающихся бедах. Домовой,
например, перед смертью отца семейства садится по ночам на его место, делает его
работу, надевает его шапку и даже показывается в ней. Вообще, увидеть "дедушку" в
шапке -это самый дурной знак. А суседка, она характером мягче, добрей и уж коли
показалась Любе, то не для того, чтобы перепугать.
- Что у тебя случилось после того, как она сказала "к худу" ? - допытывалась бабка.
- Да как такое скажешь? - смутилась Люба. - Живу я с одним человеком...
- Э, матушка! - насупилась бабка. - Суседка, видно, о нём тебя предупреждала. Как бы
беды не случилось!
Люба, сама не своя, повинилась: живёт с Володей из страха остаться одной. В посёлке
брошенок не уважали, потому как считалось: от хорошей бабы мужик не уйдёт, и коли
бросил - значит, что-то у неё не в порядке. А уж если такая женщина долго остаётся
никому не нужной, то на неё и вовсе машут рукой: "Сухостоина, видать! В бабе дрожжи
должны бродить, а у ней всё засохло, сгнило, выморочилось..."
Неприлично женщине в возрасте оставаться одной, да и трудно без мужика жить: сама
дрова коли, уголь таскай, весной - огород поднимай, прохудившуюся изгородь городи, в
общем: "Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик!"
- Охо-хонюшьки, - бабка Полина вздохнула и грустно посмотрела на Любу. - На
каждый роток не накинешь платок. Не за одно, так за другое осудят и ославят. Думаешь,
не шушукаются у тебя за спиной, не злорадствуют? Связалась, дескать, с тюремщиком...
- Пусть лясы точат. Мне всё равно.
- Всё равно, да не ровно, - бабка снова вздохнула. - Постарше станешь и поймёшь, что
кости да плоть у всех одинаковые, но одни стараются жить наособицу, по-своему, а
другие - так же, как все: одинаково, и чтоб, не дай Бог, пальцем не показывали. Не так ли
и у тебя случилось, а?
- Не знаю. Я сама не своя. Будто кто-то сглазил...
- Сглаз ложится на слабую душу, - заметила бабка. - Укреплять её нужно, милая. Но вы
нынче бежите сломя голову, некогда вам ни остановиться, ни подумать, ни оглянуться.
Сначала сделаете - потом спохватитесь. Эх, жизнь-торопыга!
- Да что ж мне делать-то, бабушка?
- Не знаю, - сказала бабка. - Травок я тебе дам, но они не вылечат душу. Суседка-то
неспроста тебе показывается. Она о чём-то важном хочет напомнить...
- О чём, бабушка?
- Может, о том, что жизнь - не торжище? Не всё на ней продаётся и покупается, не всё
меняется и взаймы не даётся, а если даётся, то по особому счёту...
- Ваши загадки, бабушка, не для моей головы, - растерялась Люба. - Мне бы узнать, как
суседку утихомирить...
- Ничего ты не поняла, девонька, - ответила бабка. - Может, это счастье, что у тебя есть
суседка. Она о твоей душе беспокоится. Что-то ты не так делаешь. Вот об этом и
подумай... А травок я тебе дам. Вот этот пучок возьми, и этот вот... А если суседка спать
не будет давать, то этой водичкой на пол брызнешь - и всё пройдёт, - бабка протянула
крохотный пузырёк тёмного стекла. - Только смотри, милая, не обидь свою суседку. Она
тебе что-то важное вещует. Постарайся её расслышать ...
Крохотная бабкина изба, состоящая из комнаты да кухни, вся была увешана пучками
сухих трав и связками каких-то корневищ; шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться
на банку или кастрюлю с сушеными ягодами, ломкими и пахучими корзинками
календулы, васильков и бессмертников. Густо и резко пахло пихтой и дёгтем. От этого
терпкого, острого запаха, смешанного с весёлым ароматом летних лугов, с непривычки
кружилась голова и хотелось поскорей вдохнуть свежего, морозного воздуха. Что Люба и
сделала, с удовольствием зажмурившись от яркого солнца и ослепительной белизны
ноздреватого снега.
Прибежав домой, она с неудовольствием поглядела на Валечку, которая по своему
обыкновению валялась на диване перед телевизором. На мать она не обратила никакого
внимания. Может быть, ещё и по той причине, что была в наушниках: Володя откуда-то
принёс плеер, которым Валечка тотчас завладела. Она могла часами слушать музыку,
листать свою любимую книгу "Мадам" и равнодушно наблюдать за сменой картинок на
телеэкране.
- Хоть бы матери помогла, - сказала Люба. - Я кручусь, как белка в колесе, а ты деньденьской
бока отлёживаешь.
Валечка не отвечала.
- Отдыхать не устала?! - крикнула Люба.
Валечка очнулась, сняла наушники:
- Что говоришь?
- Говорю: бездельница! - рассердилась Люба. - Могла бы пойти на рынок, час-другой
аджикой поторговать. Или боишься задницу заморозить
- Ещё чего! - огрызнулась Валечка. -Я не торгашка какая-нибудь...
- А я, значит, торгашка? - возмутилась Люба. - Своё продаю, не краденое! И тебя на те
деньги кормлю. Кушаешь и не давишься!
- Ой, объела тебя, бедную, - скривилась Валечка. - Я не просила, чтоб ты меня рожала.
А родила, так корми...
Переругиваясь с дочкой, Люба собрала в корзинку баночки с аджикой. Так в посёлке
называли густое пюре из красных горьких перцев, помидоров и чеснока. Настоящую
грузинскую аджику эта смесь напоминала разве что своей горечью, за что получила ещё
одно, более точное название: "Вырви глаз". Любина аджика, между прочим, пользовалась
даже своего рода известностью: глаза на лоб от неё не лезли - в меру острая, она была
приправлена зеленью кинзы и любистка, корнем петрушки и небольшим количеством
хрена. Это был секрет, которым Люба ни с кем не делилась. И правильно делала, иначе та
же Иснючка, перехватив инициативу, быстренько бы составила ей конкуренцию.
Торгующих на рынке было немного, а покупателей - ещё меньше. Люба встала
рядышком с Иснючкой, которая тут же сообщила новость:
- Тут Цыган с утра колобродил...Может, ты это и сама знаешь?
- Я в его дела не вмешиваюсь, - ответила Люба. -Мало ли что люди о нас болтают...Он
... это... ну, в общем, иногда заглядывает... просто так.
Иснючка, однако, со значением кашлянула и, глядя в сторону, как будто увидела там
что-то ужасно интересное, шаловливо пропела:
- Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу...
- Что это ты вдруг Эдиту Пьеху вспомнила? - не поняла Люба. - Она эту песню чёрте
когда пела.
- Любочка, - Иснючка нагнулась к Любиному уху и горячо задышала в него, - ты во мне
не сомневайся, милая. Разве я когда-нибудь разносила сплетни по посёлку как сорокатрещётка?
Ну, что ты от меня скрываешь то, что все уже знают?
-А пусть треплют, что хотят! - Люба не сдавала своих позиций. - Ты вроде начала
говорить о Цыгане... Что он тут учудил?
- Ашота прижал, - зашептала Иснючка. - Ашот ему на днях ананас дал. Просто так дал,
от всей души: порадовался человек, что другого человека из тюрьмы выпустили. А сегодня
Цыган как раскричится: ты, чёрнозадый, впился, мол, русским в глотку как клещ,
кровопийца проклятый! Ананас гнилым оказался, чтоб ты сам им подавился...
- Да нет, не гнилой, - машинально сказала Люба, но тут же и поправилась:-Ашот
старается, следит, чтобы его товар всегда был свежим.
- Этого у него не отнимешь, - согласно кивнула Иснючка. - Другое дело, что малость
обвешивает. Чего бы я у него ни купила, принесу домой, прикину на безмене: обязательно
граммов пятьдесят не хватает!
- Это ещё по-божески, - вздохнула Люба. - Вот в Хабаровске на рынке лютуют, ого-го!
С килограмма граммов триста навару, ей-Богу, не вру!
- Так вот, - продолжила своё шептание Иснючка, - Цыган пообещал Ашоту: твой киоск,
мол, красный петух схавает, если не будешь себя по-людски вести.
- Что-то я ничего не поняла, - призналась Люба. - Пообещал поджечь его, что ли?
- Ну да! - Иснючка даже валенком притопнула. - Какая ты непонятливая! Короче,
Цыган заставляет Ашота становиться к нему под "крышу", тогда будет, мол, в целости и
сохранности...
- Да точно ли ты поняла? - спросила Люба. - Неужели Цыган задумал рэкетом
заняться? Ведь снова на зону попадёт...
- А пойди сама у Ашота спроси, - подмигнула Иснючка. - Он вроде в зятья к тебе
набивается, так что по-родственному и поболтаете...
- Кто? Ашот - в зятья? - Люба даже растерялась. Это сообщение было для неё ударом
грома среди ясного неба. - Ты хочешь сказать, что Валечка с ним дружит?
- Ну, не знаю, дружит или что, - уклонилась от ответа Иснючка, - а поговаривают, что
Ашот свою Машку бросать хочет. С твоей дочкой люди его видели...
Ашот жил с дебелой, рыжеволосой Машкой Авхачёвой. Что уж его в ней привлекло -
непонятно. Местные кумушки, впрочем, язвительно хихикали: грузины да армяне, мол,
любят, чтобы зад у бабы был широким как матрац. Авхачёвская дочка этому условию
отвечала вполне, и даже с избытком.
То, что Иснючка сообщила об Ашоте и Валечке, для Любы было полной
неожиданностью. Ох, ну и сучонка выросла, кто бы мог подумать: такая была славная
девчушка, от всех трудностей её берегли, жалели, только учись, дочка - и вот что
получилось. Но как бы Люба ни обижалась, ни осуждала Валечку - всё это оставалось в её
душе. Перед чужими людьми она всегда представала любящей матерью и, конечно, не
давала дочку в обиду.
- А что, кто-то свечку над моей дочкой держал? -огрызнулась Люба. - Молодую девку
всякий охаять может. С кем-то пройдёт, кому-то слово скажет или на дискотеке
потанцует, а люди уже: шу-шу-шу, такая- разэдакая!
- Что слышала, то и говорю, ни капли не прибавила, - Иснючка упорно держалась
своего. - Мой тебе совет: сама понаблюдай за дочкой. Может, что-нибудь и заметишь...
- Ладно, это наше семейное дело, - отрезала Люба и гордо выпрямила голову. - В
советах не нуждаюсь!
К Иснючке подошёл очередной покупатель: жареные семечки в посёлке пользовались
неизменным спросом. Как, впрочем, и Любина аджика. Но сегодня её брали что-то
неохотно. Наверное, Даша-курятница забывала нахваливать покупателям рецепт
окорочков, приготовленных в соусе из Любиной аджики. А может, к " ножкам Буша"
никто и близко не подходил, чтобы лишний раз не расстраиваться? Как-никак,
американская курятина подорожала в три раза! А вслед за ней окрепли в цене и местные
бройлеры, будто не с родимых полей зерно клевали, а поглощали пачки долларов, да ещё
доставлялись к прилавкам не иначе как в вагонах СВ - ничем другим Люба не могла
объяснить стремительный взлёт худосочных "синих птиц" на высоту, не досягаемую для
покупателя средней руки.
- Отойду-ка я на минутку, - сказала Люба Иснючке. - Пойду посмотрю, чем Дашка
торгует. Что-то не видать отсюда...
- Не ходи! Прикрыла Дашка свою лавочку, - оживилась заскучавшая было Иснючка. -
Домой, видно, убежала. С перепугу.
- А чего?
- Учительницу Светлану Николаевну знаешь? Косенькую такую, ту, что за Мишкойментом
замужем была...
- А, вредная такая, ехидная? - вспомнила Люба. - Мишка-то её бросил. Видно, не
выдержал: шибко умная!
- Ну так вот, она Дашку-то разоблачила! - с торжеством сказала Иснючка. - Взяла вчера
у неё два окорочка. Потянули на килограмм. Светлана Николаевна ещё удивилась: "
Правильные ли весы у вас, Дарья? Что-то не так..." Ну, Дашка прямо оскорбилась: " Да
неужто я обманщица? Вот, смотрите: гири в порядке, и все справки имеются..." А сегодня
эта учительница положила окорочка размораживаться. И что ты думаешь, из них вытекло
полкастрюли воды...
- Да что ты?!
- Светлана Николаевна заинтересовалась таким чудом, - продолжала Иснючка. - Взяла
безмен, взвесила окорочка: всего семьсот граммов! А триста - значит, вода. Что за
притча? Думала она думала и додумалась-таки!
- А что думать? Дашка их, наверное, водой полила да заморозила, - предположила
Люба.
- Нет, в том-то и дело, что аккуратненькие, ладные, толстенькие, - фыркнула Иснючка.
- А весь фокус в чём? Дашка-курятница укладывала под кожу окорочков кубики льда!
Учительница уж её стыдила-стыдила, кричала, что зря поставила на выпускном экзамене
тройку - пожалела бестолочь, а эта неблагодарная, мол, никакого добра не помнит...
- Я б со стыда умерла, - сказала Люба. - Как Дашка теперь на народ покажется?
- Это мы с тобой такие честные, - поддакнула Иснючка. - А другим стыд - не дым, глаз
не выест. Уж попомни моё слово: курятница найдёт, что сбрехать...
Тут их болтовню прервал мужчина в шубе из коричневого искусственного меха. Он
протянул Иснючке измятую четвертинку газетной бумаги:
- Сударыня, не покажете ли мне газету, из которой вы кульки под семечки делаете?
- А что случилось? - испугалась Иснючка. - Газета как газета. "Комсомольская правда"
называется.
- Да смотрите, что тут написано: депутаты, которых мы с вами в Госдуму избрали,
любят кушать сыр "Дамталер", шейку ла Манча, аше на сковородке, севрюгу жареную с
оливками, - мужчина, подслеповато щурясь, читал замысловатые названия почти по
слогам. - Самое дорогое блюдо стоит всего пятнадцать рублей! А я тут зашёл в местную
столовую, так за постный борщ десятку выложил.
- Никогда и не слыхивала таких диковинных названий, - растерялась Иснючка. - Надо
же: аша на сковородке. А что это такое?
- Не знаю, - пожала плечами Люба. - Только если они эту ашу да севрюгу, считай,
задарма жрут, то понятно, почему прямо на глазах жиреют и тремя подбородками
обзаводятся.
Иснючка тем временем нашла газету. В ней были напечатаны три меню: что едят в
российском "Белом доме", в Госдуме и Совете Федерации. Мужчина прямо вцепился в
этот листок:
- Нет, сударыни, вы поглядите, какие цены: семнадцать копеек, двадцать девять
копеек, восемьдесят копеек - за порцию, ая-яй-ай! Это из какой, интересно, жизни? У них
там кризис в стране, на
...Закладка в соц.сетях
