Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...тика, самый минимум,
чуть-чуть,- странно преображала наивность ангелочка в чувственность, и цену себе она
знала: ходила так, будто несла хрустальную вазу, наполненную шампанским, и
расплескать его не имела права.
Ирина Николаевна, заведующая отделом, где стажировались студенты, заметила, что
Роман с Надей немногословен и сторонится ее. А Надя, как на грех, а может, специально
лепила такие ошибки, что ему, бедолаге, приходилось не только свою, но и ее работу
делать. Иногда он взрывался:
- Вы на каком курсе учитесь? Это же и шестиклассник правильно сосчитает!
- Извини, у меня голова болела...
- На пляже, что ли, перегрелись?
- Извини, я не загораю. Предпочитаю ночные купанья в озерах...
Он говорил ей "вы", она - "ты"; оба старались держать дистанцию. Ирина Николаевна
однажды не выдержала:
- Рома, а тебе не кажется, что Надежда старается привлечь твое внимание к себе?
- А вам, извините, какое дело?
- Да мне-то никакого. Только ведь и ты, кажется, к ней неравнодушен. Она красивая,
симпатичная, будто из французских фильмов. Я зову ее Надюстиной... Тут и Надя вошла,
живо блеснула глазами:
- Вы обо мне, кажется, говорили? Что-то я опять не так сделала?
- Зовите ее как хотите, - сказал Роман, не обращая на Надю никакого внимания. - Для
меня она существует лишь в силу, так сказать, производственной необходимости.
- Ну ты и зануда! Да она такая девчонка... Да ты посмотри: картинка!
- Вот и смотрите, если нравится. А я лучше в музей схожу. Там картинки что надо!
- Нет, Надюстина, ты погляди на этого бесчувственного чурбана, - игриво возмутилась
Ирина Николаевна. - Видать, он парень деловой: ушел он в дело с головой. Ничего и
никого не видит!
Надя смущенно передернула плечиками:
- Ой, Ириночка Николаевна, да ну его, буку. Он и не интересуется ничем, кроме
учебы...
- Матрена усатый! - воскликнула Ирина Николаевна. - Единственное, чему стоит
прилежно учиться, - это искусству человеческого общения...
Она произнесла это высокопарно и как бы шутя - обычный ее стиль, когда хотела
казаться свойской и еще не совсем старой.
Закурив от избытка переполнявших ее чувств, Ирина Николаевна принялась говорить и
жестикулировать сигаретой, и Роман следил не столько за развитием мысли, сколько за
причудливо свивавшимися кольцами голубого дыма, от которых пахло мятой и чем-то
томительно горьковатым - так пахла за окном полынь, припорошенная седой пылью.
Эта придорожная пыль облепила старые, с рыжинкой в листве тополя, георгины и
астры на заросшей мокрецом клумбе. Скопившись в полувысохшей чаше гипсового
фонтана, она держалась на поверхности рыхлой серой промокашкой.
- Матрена усатый, - повторила Ирина Николаевна свое любимое ругательство. -
Смотри, я тебе в характеристике так и напишу: "Не проявил своих душевных качеств..."
- А все-таки почему - Матрена, да еще - усатый? - разозлился Роман.
Ирина Николаевна рассмеялась, игриво покачала головой, бросила быструю искру
взгляда исподлобья и восторженно шепнула:
- Какой простой!
А Матренами она именовала всех, независимо от возраста и пола, - всех, кто, по ее
мнению, очень многого не понимал в жизни - наивнее ребенка, не мудрее старой
обезьяны, одно слово: Матрена. Матрена на городском базаре, где всякий может ее
облапошить. А что касается усов, то Роман начал их отпускать - над верхней губой уже
топорщилась короткая щетинка.
- Пойди и погляди в зеркало, -ласково улыбнулась Ирина Николаевна. - Если зрение
слабовато, то могу очки одолжить.
Ну и змея!
Звезды расплывались в волнах как желток яйца, нечаянно задетый вилкой, и дрожали,
касаясь щеки, аккуратные, шершавые листья кувшинок, а к ногам цеплялись мохнатые
жгутики водорослей. Отбрыкиваясь от них. Роман переворачивался на спину, мощными
толчками ног отбрасывал себя подальше от берега и, распластавшись на поверхности
темной воды, затихал, вглядываясь в мерцание далеких холодных звезд.
У берега, дурачась, шумно плескались его сокурсники, и Надя тоже смеялась, шутливо
взвизгивала, подражая исполнительницам народных частушек, зачерпывала ладонями
воду и поливала Лешку Фокина - он, увалень, пытался ее схватить, но это ему не
удавалось: Надя, казалось, порхала, как легкокрылая бабочка, и дразнила, и заманивала
Лешу за собой все дальше и дальше от берега. Он не умел плавать и вспомнил об этом с
запозданием, когда, по-собачьи подгребая под собой, оказался на пугающе холодной
глубине.
- Ну, погоди, обманщица! - взревел Лешка дурашливым голосом и, пытаясь выбраться к
берегу, поднял вокруг себя бурлящий столб воды, брызг и пены.
А Надя, удрав от него, тихонько, почти бесшумно, как русалка, оказалась рядом с
Романом. И тоже перевернулась на спину, раскинула руки по сторонам, и правая ее
ладонь нечаянно, а может, и намеренно, коснулась плеча Романа. Легкое, обжигающее
прикосновение заставило его вздрогнуть.
- Ты по-прежнему сердишься на меня?
Он ничего не ответил. Где-то неподалеку по-бычьи громко завопила выпь.
- Пойми: это было от скуки. Ну дура я, дура! Думала, что всего-навсего шутка, не
более...
Он глядел на звезды и лениво думал о том, что его жадное, необузданное воображение,
слава Богу, пока что вполне ладит с тем, что принято называть целомудрием. Впрочем, он
был бы не против оказаться с Надей еще раз наедине, и уже навряд ли они бы разговоры
разговаривали.
Он медленно повернул голову и встретился глазами с Надей. Она смущенно прикрыла
ресницы.
- Хорошо , - сказал Роман. - Давай прокрутим всю ситуацию сначала...
- В виде эксперимента, что ли? - так же по-деловому уточнила Надя.
- Как получится. В общем, я в комнате сегодня один.
- Знаю, - шепнула она и вдруг, приблизившись, резко, жадно и сочно поцеловала его в
губы. Горячая рука заскользила по его груди, животу, бедрам. Эти ее блуждания, поцелуи,
которые могли увидеть другие ребята, показались Роману слишком рискованным и
пылким предисловием к тому, что он ей предложил.
Он попытался освободиться от ее объятий, но она оказалась упрямой и, не говоря ни
слова, подталкивала его к зарослям камыша. Тогда он отчаянно шепнул, что не
деревянный и нельзя вот так трогать, но она, осмелев, вызвала его новые беспокойства, и
он уже не знал, как скрыть свое желание, и в то же время опасался показаться
неопытным.
Коснувшись ногами мягкого песка, Роман, нестерпимо волнуясь, почувствовал, как
Надя помогает ему, и заторопился, так резко и внезапно, что она вскрикнула, и он закрыл
ей рот ладонью, пробормотав: "Ну, не надо так громко... Тише, услышат!"
И в тот момент, когда он почти потерял сознание, с берега хором гаркнули:
- Надя! Роман!
Он, притиснув ее еще крепче, захотел повторить это сладостное, смертельномучительное
и такое невыразимо острое блаженство. Надя, отвечая ему всем телом,
отозвалась на крики:
- Ау! Где вы?
- Тут, тут! Плывите на голос!
Роман заторопился; в груди колотилось-бухало сердце, и он уже не обращал внимания
на то, что ее волосы, нестерпимо пахнущие резедой, лезли ему в рот, и она отчаянно то
отталкивала, то прижимала его к себе с громким, жутким шепотом: "Ну скорее же,
скорее!" И, наконец, освободившись из внезапно ослабших его объятий, резво поплыла
прочь.
- Ау! Я тут! А где Роман?
- Рома, Рома! - восторженно гаркнули с берега. - Утонул, что ли? Откликнись!
Он откликнулся и с ужасом обнаружил, что плавки, которые придерживал ногой, кудато
подевались. И пока нырял и шарил по дну руками, ни о чем другом не думал - только о
неудобстве своего положения. А если ребята шутки ради спрячут его одежду или заберут с
собой - пусть, мол, догоняет их в плавках, а? От этого предположения он занервничал и
даже ахнул.
- Рома, мы пошли! Догоняй нас! - кричали ему одни.
- Да где ты там сидишь? С русалкой, что ли, кантуешься? - орали другие.
Он молчал, не в силах разжать вдруг окаменевшие губы. Любопытные рыбешки
клевали икры его ног, противная холодная водоросль обвилась вокруг запястья, и он, уже
не надеясь ни на что, вдруг наткнулся на гладкий, скользкий комочек ткани и, ухватив
его, снова услышал призыв:
- Рома, догоняй нас!
Они и в самом деле уже ушли довольно далеко. Надя с Лешкой -впереди всех, и Роман,
как ни хотел перекинуться с ней парой слов, так и не смог этого сделать до самой обшаги.
И только в полумраке коридора, в каком-то тупичке, где нестерпимо воняло кошками и
сапожным кремом, ему удалось поймать ее за руку и остановить.
- Что такое? - изумилась Надя. И он почувствовал, как напряглась и повлажнела ее
прохладная ладонь.
- Приходи ко мне, - зашептал он. - Не будем больше терять время...
- О чем это ты? - спросила Надя. И он не увидел, а почувствовал сердцем ее холодную
усмешку.
- О том, что было там, на озере, - зашептал он, с остервенением сжимая ее ладонь. - Ты
- моя русалка, чудо, восторг, радость!
- Господи, какие пошлости ты говоришь! - сказала Надя, и он почувствовал: она
презрительно сощурила глаза - такой уж у нее был голос, что без этого проклятого
прищура не обошлась бы.- Я плавала на озере, только и всего. И почему это ты так
сюсюкаешь: русалка, радость, чудо... Это - мне? Не иначе как переохладился в воде,
бедняжка!
Она откровенно издевалась над ним. Он понял, что все, что было там, на воде и в воде,
- это просто так, между прочим, от скуки и желания помучить его. Правда, одного он
никак не мог взять в толк: зачем она изображала страсть, шептала разные нежности и все
такое прочее? Может, для того, чтобы ему было больнее сознавать, что им простонапросто
воспользовались - из мести, ради игры, чтобы досадить.
- Сучка! - зло сказал он и откровенно выругался.
- Ну-ну, год молчал и вдруг разгавкался, кобель! - оборвала Надя, резко выдернула свою
ладонь из его руки и звонко, с наслаждением впечатала оплеуху в его щеку.
Он остолбенел, и пока приходил в себя, Надя скрылась, дробно постукивая
подковками. Была в те годы такая мода: набивать крохотные подковки на каблук.
...Когда он заканчивал четвертый курс, Тамара после долгого молчания прислала не
короткое, как обычно, а большое, обстоятельное письмо. Она хотела сказать всего-навсего
пару-другую фраз, суть которых сводилась к тому, что встретила человека, который с неба
звезд не хватает, зато надежный, крепкий и, главное, любит со всеми ее недостатками.
Ему нравится как раз то, что Роман не переносил: когда она читает за едой какую-нибудь
книгу и роняет на пол крошки, или забирается с ногами в кресло и мнет накидку, или
надевает ту юбку, из-за которой встречные мужчины пялятся на нее во все глаза. В общем,
она выходит замуж за этого человека, тем более что, извини, уже и медлить неприлично:
беременная невеста - это, согласись, несколько пикантно, и уж лучше сначала оказаться в
ЗАГСе, а потом - в роддоме, чем наоборот.
Обо всем этом Тамара писала длинно, зачеркивая целые предложения, вспоминала их
отношения, все, что было незабываемо и прекрасно - за это она его благодарила, но так,
что слова казались слишком вымученными, тщательно подогнанными друг к другу,- в
общем, она не хотела, чтобы он обиделся, и пусть их расставание будет красивым, как в
романе про несчастную любовь.
Тамара считала, что он ее любит и будет терзаться отчаяньем. Но Роман ничего такого
не почувствовал. Он с любопытством дочитал письмо до конца, отметив несколько
грамматических ошибок и улыбнувшись слову "досвиданья" - Тамара по-прежнему писала
его слитно, хотя он не раз напоминал ей об этом.
Странно, но Роман даже испытал странное, томительное облегчение. Такое чувство,
будто вытащил наконец из пальца занозу: вроде и неприятно, но все-таки стало легче! Он
знал, что многое в Тамаре придумал. Она ему почему-то казалась таинственной,
романтичной, возвышенно-неземной. Может, стихов Блока начитался? А когда приезжал
на каникулы, то видел совсем другую девушку - ни малейшего намека на загадочную
бледность, томность взгляда или благородно-изысканные манеры.
Однажды, к его ужасу, она сказала: "Извини, я сейчас", - и скрылась за дверью
платного туалета. Он представлял ее до такой степени необыкновенной, что как-то и не
думал о том, что ничто человеческое ей не чуждо. Впрочем, она и сама говорила ему,
смеясь: "Я такая, как есть, и ничего, пожалуйста, не выдумывай!"
А он выдумывал. Так ему было легче. Расстояние этому тоже способствовало. Роман,
конечно, знал, что рано или поздно ему, может быть, придется жениться на Тамаре. Их
матери уже дружили меж собой и звали друг друга не иначе, как сватья. Институтские
девчонки, кажется, поставили на нем крест. Все знали, что у него давний, прочный и,
кажется, счастливый роман с одноклассницей. А он как раз и не хотел его обычного,
тривиального завершения - свадьбы и всего, что за этим тянется долгие-долгие годы.
Роман сочинил страстное ответное послание, которое кончалось, как
припечатывалось, словом "Прощай". На самом деле он не чувствовал ни оскорбленного
самолюбия, ни ревности, ничего, кроме тихого удивления: почему он когда-то решил, что
страстно влюблен?
А жизнь шла своим чередом: редкие, вполне благоразумные вечеринки, лекции, зачеты
и экзамены, летняя практика, изнуряющее солнце пляжа, случайные встречи и
расставанья, снова - лекции, зачеты, корпение над дипломом и, о Боже, муки
государственных экзаменов. Надюстину он как бы и не замечал, но, встречая ее, как-то
странно напрягался и потому, наверное, не всегда успевал набросить на лицо
равнодушную, холодную маску.
Вот и в тот душный день, пропитанный испарениями асфальта, людским потом,
ароматами терпких цветов. Роман не успел или не захотел изобразить, что его как-то мало
трогает встречная компания, в которой шла и Надюстина. Она заметила его не сразу, но,
заметив, посмотрела в глаза и улыбнулась долго и щедро. У него замерло сердце.
Надя, прощально махнув веселой компании рукой, вдруг подошла к нему и взяла его за
руку. Он не сразу опомнился, он не отодвинул ее от себя, напротив, неловко, как-то
неуверенно и робко погладил ее ладонь:
- Ну, здравствуй!
- Здравствуй!
Это была самая прекрасная ночь в его жизни. Они бродили по набережной, сидели на
всех скамейках подряд, спускались в теплую темноту аллей, и говорили, и смеялись, и
целовались, конечно, и не разнимали рук.
И когда хрипло вскрикнул ранний воробей, а вслед за ним, как по команде, гаркнул хор
его сородичей, Надя спросила:
- Ты будешь меня помнить?
- Конечно!
- Я завтра уезжаю. Но дело даже и не в этом. Я никогда не смогу тебя забыть, но и
остаться с тобой тоже не смогу. Я чувствую, знаю: любовь для тебя - это твое
представление о ней, фантазии, желания и никогда, никогда мечта не станет явью.
Потому что ты все время выдумываешь что-то новое, чего в жизни пока нет...
- Послушай, это ты что-то выдумываешь, - сказал он испуганно. - Начиталась,
наверное, каких-то умных романов...
- Нет, я это чувствую, - тихо ответила она. - Сердцем чувствую. Ты - скучный, плохой,
себе на уме, но такой опасный и прекрасный!
- Ну что ты! - шепнул он и закрыл ей рот ладонью, но Надя все-таки сумела
освободиться и сказала:
- Ничего никогда не выдумывай. Но если даже и выдумаешь, то не принимай это за
чистую правду, - и, помолчав, вздохнула: - Когда ты ни на кого не обращал внимания и
говорил, что у тебя где-то далеко есть девушка, это, знаешь, вызывало желание проверить,
не романтические ли это бредни.
- Но твои "проверки" были слишком жестоки...
- Извини. Я не понимала, как на самом деле сильно тебя любила. Хотела сделать тебе
больно, так больно, чтобы ты не смог спокойно жить дальше. Но больно я сделала только
себе...
Может, это было странно, очень странно, но через несколько дней он почувствовал
смутное беспокойство, чего-то ему не хватало, как будто бы потерял нечто важное, но все
было на месте. Роман понимал, что это связано с отъездом Нади. Навряд ли они когданибудь
увидятся: он распределился на Чукотку, она уехала на Сахалин в шахтерский
город, где жили ее родители.
Однажды, то ли перепив на ночь кофе, то ли по какой другой причине, он долго
ворочался, пытался читать, закрывал глаза и считал слонов, но сон долго не шел. А когда
Роман начал задремывать, вдруг отчетливо, необыкновенно ясно возникла картина:
звезды вверху, звезды внизу, лунные блики, взметает серебристые фонтанчики рыба -
плещется неподалеку от русалки, которая обвила руками пловца. У русалки было лицо
Надюстины, а мужчина - чужой, незнакомый, и его глаза светились восторгом.
Роман очнулся, включил светильник и закурил. Он живо вспомнил тот давний случай
на ночном озере, но никак 'не мог представить, тем более пережить ту сцену,
привидевшуюся ему. Чтобы Надя была с другим? Да ни за что!
Он измучился от мыслей о том, что более удачливый мужчина сейчас, вот в сию
минуту сжимает Надю в своих объятиях, и хотелось его убить, поразить молнией-,
разверзнуть под ним землю, а заодно и Надю туда же сбросить - в темноту, в ничто, в
тартарары! Но испугавшись этого дикого, необузданного желания, он вдруг
преисполнился к ней нежности и тихой, собачьей покорности.
А Надя ему не звонила и не писала. Впрочем, она и не обещала этого делать. Но
однажды у нее, видно, что-то случилось, может быть, непоправимо тяжелое, и она
послала ему телеграмму: "ХОЧУ ПРИЕХАТЬ ТЕБЕ ТЧК НАДЮСТИНА ТАК"
Его удивило это "так" в конце. Наверное, телеграфисты, как всегда, что-то напутали,
скорее всего, это означало точку - "ТЧК".
Стояла зима, беспросветно-темная: днем часа три света, а потом - ночь, и от этого его
душа была в каком-то полусонном состоянии и ничего не хотелось. Он равнодушно
прочитал текст, долго думал, что ответить, а потом написал, как думал: "Если хочешь,
приезжай. Роман". Она не приехала. И на его письма не отвечала.
...Через два с половиной года Роман получил свой первый северный отпуск на всю, что
называется, катушку: почти три месяца полной свободы и ничегонеделанья плюс
оплачиваемый пролет на самолете до любого пункта бывшего СССР туда и обратно - были
тогда у северян такие льготы.
Во Владивостоке одна из его бывших сокурсниц, лукаво улыбаясь, сообщила:
- А Надька-то Сибурова, знаешь, теперь москвичка! Поехала к своей тетке-старухе в
гости, а та одинокая, больная, на ладан дышит. Оставайся, говорит, Надя, у меня,
оформлю и квартиру, и сберкнижку, и дачу на тебя; если умру, все равно нажитое отойдет
государству - нет у меня прямых наследников, пусть всё тебе останется. Только, мол, не
бросай меня, поухаживай... Надька думала- думала да и согласилась. Недолго тетушка
мучилась: через полгода преставилась, а все, что у нее было, досталось Надежде.
- Что-то тут не то, - усомнился Роман. - Москвичкой не так просто стать. Там куча
всяких ограничений для варягов.
- Ну, они как-то вовремя сумели все документы выправить, да и квартира была не
государственная, а кооперативная...
- А работу она нашла? - равнодушно спросил Роман.
- В библиотеке работает. И замуж вышла. Мужик у нее простой - слесарь. Дома все сам
делает, и краны у него не капают, и обои классно наклеены, и мебель не разваливается. А
зовут его Вася...
- Классика! - восхитился Роман. - Мечта женщины: слесарь Вася - золотые руки...
Сокурсница написала на листочке адрес Нади. Так, на всякий случай. Он сунул его в
карман и вспомнил о нем только в Омске, где самолет делал обязательную остановку для
дозаправки.
Сам не зная, зачем это делает. Роман подошел к окошечку телеграфистки, взял бланк и
написал: "Надюстина, буду в Москве проездом. Очень хочу тебя увидеть". Указал,
конечно, и номер рейса, и аэропорт прибытия. Все как положено. Подумав, приписал:
"Встречать не обязательно. Буду у Большого театра завтра в 19.00". И подписался,
усмехнувшись, так: "Матрена Усатый".
Он и сам не знал, зачем это сделал. А минут через пять, побродив по скучному залу,
пропахшему тяжелым человеческим потом, жареными пирожками и Бог знает чем еще,
Роман вернулся к телеграфистке и, может, попросил бы отдать ему нелепую депешу, но
увидел: окошечко закрыто и на нем пришлепнута синей изолентой бумажка:
"Технический перерыв - 20 минут".
И пока он тоскливо скучал, изучая прейскуранты на почтовые услуги и какую-то
подобную же дребедень, тихий, с почти интимным пришептыванием, голос дикторши
известил:
-. Пассажирам рейса, следующего на Москву, пройти к стойке номер три. В первую
очередь регистрируются транзитные пассажиры...
И все. Он, как вмялся спиной в свое кресло, так и продремал до того самого момента,
когда самолет начал снижаться.
Никто его не встретил. Впрочем, он и не рассчитывал, что телеграмма, пусть даже и
"молния", дойдет до столицы за три часа.
На следующий день, умотавшись по музеям, выставкам, старинным улочкам и
кофейням. Роман примчался, взмыленный, к Большому театру. Успел к назначенному им
часу.
Возле фонтана бродили унылые голуби, и среди них, к своему удивлению, он увидел
утку. Не обращая на людей никакого внимания, она самозабвенно чистила перышки.
Роман сел на краешек уже занятой скамейки и тут же один из молодых парней,
кокетливо отставив дымящуюся сигарету в сторону, стрельнул глазами:
- Скучаете?
- Нет.
- А у вас тут свиданье? - не отставал парень. Роман кивнул и отвернулся. Парень
показался ему странным: нарочито раскованный, жеманно поджимающий губы, но
главное - глаза: почти тонкой фарфоровой чистоты, они светились неуловимо- тайной
порочностью.
- А может, вы со мной познакомитесь? Не пожалеете...
Романа так и обожгла внезапная догадка. Господи, как же он мог забыть то, что любит
смаковать бульварная пресса. Ведь скверик у Большого театра - всероссийская тусовка
"голубых"!
- Нет-нет, что ты! - пробормотал Роман, поспешно вставая. За спиной задребезжал
колокольчик тихого смеха.
Напрасно он протоптался у скверика почти час. Надюстина так и не пришла. Ехать к
ней по известному ему адресу он не решился: все-таки Надя теперь замужем, а дверь,
скорее всего, откроет муж, и что Роман ему скажет, как представится? Можно, конечно,
объяснить, что он - однокурсник, оказался в столице проездом - вот и решил навестить,
передать от знакомых приветы и все такое прочее. Но как это, право, будет глупо звучать!
Нет, он не пойдет к ней домой.
Наутро, ругая нудный серый дождь, перескакивая через лужи и оскальзываясь в месиво
грязи, он добрался до ее библиотеки. Толкнул дверь, вздрогнул от ее визга, потоптался в
огромном пустом холле с фикусом у стены и двинулся вперед, наобум заглядывая во все
встречные комнаты. Надюстину он увидел в читальном зале. Она стояла у стенда с
книгами, вполоборота к нему, разговаривала с высокой старухой. Старуха внешне
напоминала легендарную коммунистку Стасову. Она что-то доказывала Надюстине,
поблескивая стеклами очков в тонкой железной оправе.
За столиками сидели две девчонки и что-то усердно переписывали из яркого журнала.
Негусто, в общем, читателей.
- Хорошо, - сказала старуха. - Вы меня уговорили. Я прочитаю этот роман. Но имейте в
виду: своего мнения о писателе Алданове не переменю. Он клевещет на Ильича,
подтасовывает факты.
Тут старая дама заметила нерешительно переминающегося с нога на ногу Романа и
сообщила на весь зал:
- О, Надя, у вас, кажется, появился новый читатель! А вы говорили, что молодые парни
совсем не ходят теперь в библиотеки...
Надя повернулась, и по ее лицу пробежала тень легкого облака.
- Вы у нас записаны? - спросила она. - Если нет, то потребуется паспорт...
- Здравствуй, Надя! - сказал он.
- Меня зовут Надеждой Игоревной, - сообщила она.
- Я очень хотел тебя увидеть, - тихо, почти одними губами, произнес Роман.- Извини,
если что-то не так...
- Хорошо, я вас оформлю, - громко сказала Надя и чуть потише добавила: - Я сейчас
очень занята...
- Послушай, мы так давно не виделись. Почему ты так себя ведешь? Что это значит?
- А ничего! Зачем ты вообще явился? У меня другая жизнь, а то, что было - сказка,
глупость, сон...
- Неужели?
- Что было, то сплыло, - Надя посмотрела ему прямо в глаза и громко, для всех сказала:
- То издание, которое вы ищете, утрачено. Сожалею.
- Может, стоит поискать лучше? - подхватил он игру. - Ну, пожалуйста...
- Нет, это невозможно...
- Послушайте, молодой человек, - сказала пожилая дама, которая до этого шуршала
страницами журнала "Вопросы философии".- Надежда Игоревна - прекрасный
специалист, и если она что-то утверждает, то так оно и есть, поверьте мне...
- Да-да, конечно, - кивнул Роман. - Пожалуй, я напрасно ищу это редкое издание тут.
- Скорее всего, оно было утеряно при переезде, - сухо, но с плохо скрываемой иронией
сказала Надя. - Кто-то ловко прибрал к рукам, и концов теперь не найдешь.
Тут в приоткрытую дверь заглянула белобрысая девица в синем зачуханном халате:
- Надежда Игоревна, вас к телефону. Кажется, муж звонит.
Он слышал, как в соседней комнате Надя односложно отвечает: "да", "нет", "не
выдумывай", и снова - "нет", "не знаю"...
Роман не стал дожидаться ее возвращения и ушел, так сказать, по-английски, не
прощаясь. Странно, но он даже испытал нечто вроде облегчения: будто долго тащил
необременительную, но плохо упакованную поклажу - неудобно, завязки вот-вот
оборвутся и, того и гляди, как бы что не выпало. Так и хочется сбросить все к чертовой
матери, чтобы идти, как все нормальные люди и не вызывать сочувствующих улыбок, а то
и усмешек. Но - жалко! Зато как невыразимо сладостен миг освобождения от нелепого
груза.
И все-таки у него ничего не вышло. Сначала он и думать не думал о Надюстине. Да
как-то и не располагали к этому горячий песок, картинно-белогривые волны, дремота под
разноцветным пляжным зонтиком и все те развлечения, без которых немыслим отдых на
юге.
Но когда Роман вернулся в круговорот своих будней, в скуку и серость дождя, ветра и
мокрого листопада, то однажды вечером вспомнил тот яркий летний день, резкий и без
полутонов,- Надя плыла ему навстречу в легком ситцевом сарафане, отмахиваясь от
белого тополиного пуха. Она вся будто светилась. И он впервые увидел ее такой -
красивой, неповторимой, единственной. Но никогда об этом никому, и ей - тоже, не
говорил.
Пять лет спустя он женился. Очень х
Закладка в соц.сетях
