Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...оворила мне какую-то чушь. Я точно узнал: операцию по
перемене пола делают в несколько приёмов. Причём, вернуться к себе первоначальному
уже невозможно: навсегда становишься женщиной или мужчиной - обратного хода нет.
А Дима, кто он? Кажется, и в самом деле её родной брат. Но это мне уже всё равно.
Ничего выяснять больше не стану.
Иду, иду, дорогая! Подожди ещё минутку. А то я никогда не доведу эти записи до
конца.
Когда меня познакомили с Зиной, я с облегчением узнал: она недавно развелась, её
родители живут в этом городе уже тридцать два года, и старая её учительница при встрече
на улице непременно что-нибудь ностальгически вспоминает. Свидетельство о рождении
и другие документы я изучал с таким пристрастием, будто подозревал, что насквозь
фальшивые. Но всё, слава Богу, оказалось в порядке. Кроме одного: Зинуля не сможет
стать матерью. На её лечение мы уже потратили целое состояние, у кого она только не
побывала - экстрасенсы, профессора, бабки-травницы и даже нанайский шаман пока
ничем не смогли помочь.
Вот она снова вернулась из очередного путешествия к какому-то знаменитому
целителю. Вся будто светится изнутри.
- Уже первый час ночи, дорогой.
- Иду, иду!
Уже засыпая, на границе сна и яви, я почувствовал этот дивный, волнующий аромат.
Господи, как же мог забыть, что наш кактус сегодня должен расцвести!
Зинуля, разбуженная моим восторженным воркованьем над прекрасным золотистым
цветком, соскочила с постели, полезла на антресоли и достала "Конику":
- Сфотографируемся на память! Сначала ты с кактусом, потом я. Он так редко цветёт.
Следующий раз будет нескоро. Внимание! Птичка вылетает...
Зина засмеялась. И я тоже засмеялся. И смеясь, вдруг подумал, что никогда не видел
детских фотографий своей жены. Интересно, почему родители никогда её не
фотографировали?
И я смеялся, смеялся, смеялся, просто захлёбывался смехом.
Завтра я, как обычно, проснусь от противного методичного попискиванья китайского
будильника, и нехотя сброшу с себя одеяло из синтепона, и, воткнув ноги в шлёпанцы, с
полузакрытыми глазами побреду в ванную из крошки, прессованной под мрамор, и после
бритья-умыванья вставлю контактные линзы, чтобы тут же отчётливо увидеть в зеркале
улыбку, заранее приготовленную на весь день. Она не должна сходить с лица, не смотря
ни на что! Потом - завтрак: ломоть хлеба из отрубей, намазанный обезжиренным маслом,
американский кофе без кофеина, немного джема из непонятных фруктов с заменителем
сахара, чуть-чуть соевого мяса с размороженным хрустящим картофелем. А что вы
хотите? Эти эрзацы хоть как-то помогают держать вес в норме.
Надев немнущиеся брюки из вискосы и натянув как бы шерстяной свитер,
потрескивающий от статического электричества, я подведу свои часы "Сэйко", собранные
в Малайзии, надвину на лоб итальянскую шляпу гонконгского производства и захлопну за
собой дверь. Кажется, она сделана всё-таки из настоящего отечественного железа, но зато
покрашена какой-то странной краской, о которую пачкаешься как об мел. Подделка,
конечно. И в окружающем нас мире полно подделок. Мало осталось подлинных вещей,
чувств, мыслей и настоящих людей.
А цветок кактуса, такой живой и настоящий, завтра уже засохнет. И волшебный,
острый и тревожный его аромат сменится запахом протухшего дешевого минтая.
И я смеялся, смеялся...
А почему - вам этого не понять!
БУРАТИНА
А он пришел и не отряхнул снег - опять останется лужа, от которой в прихо- жей
запахнет мокрым войлоком и едким "Футоном", но ему-то что? Своих за-
пахов не ощущает, привык к ним. Изогнул правую ногу кренделем - расшнуровывает
ботинок и щурится от яркой лампочки, поводит остреньким, своим носом: "О,
божественный аромат! Ванильный кекс, не иначе?"
Киваю: точно, угадал! И затылком, спиной, всем своим существом чувствую тяжелый
взгляд Ларисы - буравит меня, ввинчивается дрелью, и я осторожно, будто майку
поправляю, завожу ладонь назад и молю всех святых, чтобы жена не обожгла глазами
кисть руки. Но она умудряется- таки просверлить дырочку под лопаткой (интересно,
почему не задымилась ткань и не пахнет паленым?) и смотрит в этот глазок на
раскрасневшееся с мороза лицо Буратины и, может быть, различает на его лбу бисеринки
растаявших снежинок. " За три километра своим противным носом чуешь стряпню, и
опять заливай чайник, и кипяти его, и обязательно - свежую заварку из цейлонского чая, а
то как же, иного не понимает, только и бубнит над чашкой; прекрасно, прекрасно, вот еще
бы лепестков жасмина добавить - сказка, миф, восторг! Ах, чтоб ты провалился!"
Я чувствую Ларисины мысли, вот именно: чувствую, а не слышу и тем более не
догадываюсь о них - они, мысли, словно сочатся, проникают в меня по невидимому
мыслепроводу, и боюсь: их тонкие иголки воткнутся в лоб Буратины, и он обиженно
моргнет и вскинет тонкую, узкую ладонь к вискам, судорожно будет потирать их
желтыми, прокуренными пальцами и тихонько оправдываться: "Лариса я на пять
минуток! Шел мимо, у вас свет горит, думаю: не помешаю?" И жена неловко изобразит
улыбку, и кашлянет, и полезет в холодильник доставать его любимое смородиновое
варенье, и будет говорить, что как же, мол, - скучали, ты ничего такого не думай, мы
хотели, чтобы кто-нибудь к нам зашел, потому как в этой глухомани только и развлечений
- разговоры, ты же знаешь!
Левой рукой дотрагиваюсь до дырочки под правым плечом и накрепко замуровываю ее
ладонью. В пальцы тут же вонзаются колючие иголки. Буратина даже и не подозревает,
что по его милости перекатываю уже целого ежа, и он, зловредный, того в гляди фыркнет,
сорвется с указательного пальца и, топоча лапками, ринется на Буратину.
Лариса сидит на кухне, с ее табурета хорошо просматривается прихожая, и, если бы я
не загораживал гостя, он уже давно бы вскинул ладони к вискам и, поджимая разутую,
ногу, залепетал бы про пять минут и про свет в окне, где опять не спят - не от свеч, не от
ламп темнота зажглась: от бессонных глаз. И жена растянула бы улыбку, в уголках губ
замерцает ехидство, и - знаю, знаю! - она мысленно ответит строкой Беллы Ахмадулиной:
"За Мандельштама и Марину я отогреюсь и поем!". Не любит Лариса Буратину с его
способностью появляться как-то не вовремя и внезапно, и обязательно - замерзшим,
неухоженным, в этих страхолюдных войлочных ботинках, шнурки которых вздулись
бугорками узлов.
Порывистый Буратина, торопясь разуться, вечно дергает их - шнурки рвутся; он
связывает концы и шутит: накопит денег и обязательно купит новые, но тут же и забывает
о случившемся, так и ходит мимо промтоварного магазина в книжный в своих стоптанных
ботинках, и все куда-то вперед смотрит, нет, чтобы опустить глаза к земле - увидел бы, в
чем бежит-торопится по ней. А может, у Буратины шея так устроена? Какой-то хрящик,
или что там еще, подпирает кадык, и не дает наклонить голову вниз - так и ходит
Буратина, откинув ее чуть назад, отчего приобретает гордый, независимый вид.
Буратина справляется наконец со шнурками и остается в протертых желтых носках, из
дырок выпирают перламутровые бляшки ногтей. На помощь Буратине приходят мои
запасные шлепанцы - он сует в них ноги и, хлопая задниками о пол, идет на кухню, и на
ходу поводит носом, и бормочет хвалу восхитительно-ароматному кексу - вся округа
пропиталась его запахом, по крайней мере в радиусе трех километров, и все
заблудившиеся в ночи путники непременно выйдут к селу и соберут под нашими окнами
благодарственную манифестацию, так что вы, дорогие друзья, не удивляйтесь, заслышав
"Виват!" и "Браво!"
В ожидании манифестации мы пьем чай. Буратина отщипывает от кекса кусочек за
кусочком, выковыривает изюм и складывает его разбухшие комочки по краю золотой
полоски на блюдце. Виноград он любит только свежий, и чтобы каждая ягодка была
безукоризненно спелой с темнеющими внутри косточками. Но в рыбкооповском
магазине, увы, продают свежезамороженный виноград, который, оттаивая, превращается в
слипшуюся бурую массу.
Обычно Буратина приходил к нам, когда собиралась, компания - Алексей с Людой,
Миша, Костя.
Мы все вместе работаем, в одной ПМК - кто инженером, кто прорабом, кто
нормировщиком. Строим в селах района деревянные двухквартирные дома, проект
типовой, материалов хватало, плотников - тоже, потому что в нашем районе для
строителей установлен приличный северный коэффициент: один к десяти. И для тех, кто
топором машет, и для тех, кто пером в конторе по бумаге водит. А кто не хочет заработать
побольше? Чтобы обеспечить жизнь себе и тут, в Каменном, и там, на материке, - в
отпуске, большом северном отпуске, на золотом песочке, под полосатыми тентами, и
вокруг - чайки, загорелые под "шоколадку" женщины и рестораны с грузинским вином и
сыром гуда или сулугуни - сверху посыпают его зеленью петрушки, и приносят на
тарелочке еще кучу всяких трав, и шашлык, о-о-о! Ах, как славно на солнечном том берегу
жизни!
Но, чтобы на него выбраться, оттруби три года в снегах, метелях и морозах - тогда
выдадут много отпускных, оплатят туда и обратно дорогу, и улетишь ты вольной птицей,
считай, на полгода из этой Тмутаракани, не ведающей, что такое лето: в июне вспыхнут
сопки кострами цветов, разольется по ним медная лава рододендронов, но стремительно
пробежит июль, пустятся за ним в погоню сизые тучи, и в сентябре сквозь вуаль дождей
пробьется первый снег, и все по-прежнему: холода, метели, серый полумрак бесконечно
унылых дней, и разве что мелькнет фейерверком какой-нибудь гастрольный ансамбль и
отбудет незаметно, нагруженный красной рыбкой и икрой. Этого добра у нас хватает: кто
хочет - всегда наловит.
Вот если Буратине не надо, он и не промышляет - знай в библиотеке сидит или по
сопкам шастает: природу, говорят, изучает. И нам потом всякие сказки рассказывает.
Будто появилась у него знакомая евражка - это суслик такой, рыжий, чуть крупнее
"материковских", - и до того ручной: хлеб берет прямо из рук, знаете ли, ничего не
боится! Как же, так мы и поверили.
Или вот еще байку о лисице рассказывал. Вроде собачки она, - так и ластится к нему,
так, и льнет, своих лисят из норы выволакивает - знакомьтесь, детки, с Буратиной, и те
лисята, которых он от ры6кооповского пса Джульки спас - разрыл кобель нору, лисиное
потомство давить стал, тут и подоспел Буратина, - так вот, эти лисята, мол, признают его
своим защитником даже в руки даются - доверчивые щенята! Ну и бред, правда?
Мы слушали этот рассказ, и другой, и третий, и никто не верил, только Люда пользу
извлечь решила: из этих лис звероферму бы создать, пусть плодятся - воротники нужны.
Буратина едва откашлялся - чаем поперхнулся, фыркнул, покраснел, пальто в охапку,
ботинки войлочные подхватил - и хлоп дверью, аж замок заело, потом сам же новый
врезал и, пока с ним возился, скороговорил: "Бесценно подлинное, подделке - грош цена,
живое живет жизнью своей, навязывать чуждые правила - грех". Тарабарщина какая-то!
Но ради замка - нового, настоящего английского, с клеймом "Маде ин..." (и где достал?) -
Лариса вежливо кивала: да-да, чай согреть? Да не горячись, не надо, долбанешь себя
стамеской; бисквит - только что испекла, новый рецепт, из "Бурды моден"! - как бисквит
держать будешь, если палец поранишь, ты уж не горячись, поосторожней, всякое бывает...
После того случая Буратина избегал больших компаний, и Люду на работе не замечал,
будто и нет ее в прорабской. Я с ним даже пробовал говорить по душам: нехорошо, мол,
женщину обижать и все такое прочее. А он: "Что ты меня клюешь? Только перья летят!
Хоть подушку набивай и на той подушке спи!"
Спал Буратина, между прочим, на узкой, еще довоенной кушетке - осталась от
прежнего хозяина комнатки, которую ПМК и выделила молодому специалисту-инженеру.
Чистенькая, опрятная, на окне - голубые шторы с земляничками, эта квартирка быстро
обросла высушенными цветами и листьями, пучками трав, замысловатыми закорючками
веточек и сучков, гирляндами хрупких иссохших грибов, и всюду - книги, журналы,
исчерканная бумага, какие-то чертежи, схемы. Углы заставлены картонными ящиками - в
них вперемешку со скомканными брюками, скрученными жгутами рубашками и майками
покоились камни, ракушки, бутылки, наполненные прозрачной жидкостью. Странно, но
ни пыли, ни окурков, ни грязи в этой неразберихе никто ни разу не видел, и только
женщины замечали: потолок небелен и желт от папиросного дыма, и качаются над
лампочкой серые нити паутины - мохнатые, как паучьи ноги. И некоторые женщины
норовили остаться у Буратины - может быть, искренне желая помочь ему прибраться, но
все оставалось на своих местах, менялись только женщины - глаза сверкали, безумно
темные зрачки источали какое-то мерцающее свечение, и нечто пугающее, странный
отпечаток торжества и печали оставался на лицах.
Никто из женщин никогда и ни под каким предлогом не рассказывал, что с ними
произошло. С ненормальными, жадными глазами они потом еще долго ходили, не ходили
- проплывали, чуть касаясь ногами земли, и взгляд обращали вперед и вверх - на облака,
солнце и звезды. О деньгах, модных пальто, мебельных гарнитурах и очереди на квартиры
говорить с ними было бесполезно - тут же отключались, и легкая улыбка пробегала по
губам.
Лариса всерьез считала, что Буратина - гипнотизер, а то и экстрасенс. Его руки,
жесткие, с беспокойными пальцами, прикасались к чашке теплого чая - и он нагревался:
вился парок, усиливался запах заварки - Буратина, и это мы знали, пьет только горячий
чай.
Однажды Лариса случайно коснулась его плеча - вспыхнула мгновенная,
ослепительная искра, и мягкая, упругая волна чего-то неизъяснимо прекрасного
закачалась-поплыла, охватывая все существо, обволакивая руки, шею, голову, - Лариса бы
задохнулась, не выдержала напора этой невидимой силы, если бы не оторвала прилипшую
к Буратине ладонь, полыхающую жаром. И все кончилось.
Буратина жевал кекс и улыбался чему-то своему, мыслям своим затаенным. И ничего,
как всегда, не замечал. А с теми бедняжками что он творит, трудно представить: наедине
остаются, и нет свидетелей, как их чаруют. Так считала Лариса, и я смеялся, и все мы
смеялись над ее выдумкой: на графа Калиостро Буратина не похож, и точка! И роковым
он вряд ли сердцеедом был - смущался и бледнел от невинных даже анекдотов, и ничего
такого не рассказывал сам, и только лишь и видели мы у него однажды женщину, портрет
которой носил с собой, - рыжеволосую "Весну" кисти Боттичелли. Нагнулся зашнуровать
ботинки, а открытка с репродукцией и выпала из кармана.
Шел снег, мела поземка, и вырастали в сумраке дней новые дома, но жизнь шла попрежнему
в мечтах о будущем. Мы хотели отдохнуть, и непременно в Пицунде, и
построить наконец кооператив в Закарпатье - удачно попали в него по разнарядке, и
хорошо бы цветной японский телевизор купить (подумать только: гарантия на двадцать
лет!), и по дубленке бы не помешало - впрочем, очередь вот-вот подойдет, и уехать
отсюда не пустыми - с деньжатами на машину, гараж и гостиную в стиле Людовика XIV.
Там, в большой и светлой жизни, в своем будущем заживем легко и свободно, и нуждаться
ни в чем не будем, да! Но Буратины это не касалось. Куда он тратит свои северные, никто
не знал, только денег у него никогда не было, и даже на книги он занимал. Зачем приехал
сюда, на Север, не понятно - не зарабатывать, не охотиться, не скрываться от алиментов.
Зачем?
Он смеялся и звал нас с собой, и мы пошли однажды за ним. И вел он нас узкой
тропинкой в сопки, по камням и булыжникам, вверх - к свинцовому небу, и низкие облака
липучим туманом застили глаза, и мы не видели друг друга, и только там, где-то впереди,
мерно и глухо звучало море, и когда сползли мы с кручи, оказались перед серым
занавесом: вода, поблескивая, сливалась с небом, и слабый пунктир горизонта дрожал
неясной, зыбкой линией. Под ногами хрустели черные ракушки, меж камней шевелились
серебристые рыбешки, и белые чайки выхватывали их из грязи и взмывали торжествующе
ввысь, а наши следы мгновенно заполнялись темной водой.
Мы шли по морскому дну, и можно было тронуть его руками, и сесть на зеленый валун,
с которого пела какая-нибудь длиннохвостая сирена, но камень был грязным, в бурой
слизи, в любую минуту море могло
вернуться назад, и от стремительной его волны бежать пришлось бы, утопая в тяжелом
сером песке. И мы сели под скалой у костра, и ели, и пили, и глядели, как Буратина берет
у моря его ракушек, и серых крабиков, и серебристую фольгу рыбок - всех по одной, и
зачерпывает в бутылку свинцовую воду, и смеется, и машет руками, и о чем-то беседует с
чайками.
Но нам не понравился запах высыхающих морских звезд и прелых водорослей, и мы
ушли - не через сопки, а в обход: так легче и проще, и все-таки Буратина вернулся первым,
и в его ящиках прибавилось камешков, ракушек и бог знает чего еще. На бутылку наклеил
он этикетку "Охотское море, август", как и на других бутылках, впрочем, надписи сделал:
"Река Охота, июнь", "Ключ Поднебесный, май", "Кухтуй, июль", "Река Мая, апрель". И
когда открывал он пробки, в его накуренной комнате веяло соленым ветром, свежестью
гор, ароматом весенних долин. Так он утверждал, но мы ничего не ощущали.
Выдумщиком был этот Буратина. В сухом листочке березы чудился ему целый лес, а в
тонком и пушистом неведомом злаке - похожем, правда, на уменьшенную копию
бурундучьего хвоста - он видел веселое летнее разнотравье. Но в тот вечер, когда
незваным пришел он в наш дом, вдруг почудился дразнящий весенний аромат - легкий,
как грусть, как тень облака на лице, и в ответ на наши недоуменные взгляды Буратина
вынул из-за пазухи ветку рододендрона.
В его тугих, с темно-зеленым глянцем листьях притаились бутоны. Из них торчали
желтые клювики будущих лепестков. Лариса ойкнула н сказала, что ни за что бы не
подумала, что рододендроны зимуют под снегом, в сорокаградусные-то морозы - и с
зелеными листьями, готовые расцвести!
Буратина, оглядевшись, приметил хрустальную вазу и поставил в нее эту ветку. Потом
мы пили чай, ели домашнее печенье и говорили о всякой всячине, пока Лариса не
спросила, что такое Буратина вытворяет с женщинами, и хихикнула.
Он замолчал, опустил голову и тихо, чуть слышно сказал: "Разговариваю. Они ведь
забыли, что женщина - это красота, любовь и жизнь". Он ушел, а наутро, в воскресенье,
мы узнали: его не стало.
Буратина проходил у Дома культуры мимо полуразвалившегося сарая; кто-то в нем
возился, и слышались стон и глухое рыдание.
Буратина шагнул туда и увидел местного бича Афоню: заломив какой-то женщине
руки, согнув ее, он прижимался к ней - большой, в распахнутой овчинной бекеше;
бормотал мужик гнусные слова и, возбуждаясь от их непотребного, животного смысла,
опрокидывал женщину на темный, в грязных клочьях соломы снег. Буратина ткнул
кулаком в его спину, и Афоня, пьяный и от борьбы озверевший, повернул голову, ругнулся
и ударил нежданного свидетеля ногой в живот.
Буратина устоял, но, никогда не дравшийся, он не знал, как опасна сволочь, которой
что-то мешают делать, и потому, согнувшись от острой боли, он снова ударил Афоню
кулаком по спине, и еще раз, и еще. Тогда бич, удерживая женщину одной рукой,
развернулся и, натренированный в драках с себе подобными, резко, наотмашь саданул
Буратину в лицо и, когда тот упал, топтал и мял его ногами, пока не устал.
Обезумевшая от страха, запаха пота и крови, женщина уже не могла кричать - только
тихо, протяжно стонала, и тогда Афоня, распаленный дракой, толкнул ее на снег рядом с
Буратиной и, мокрый, запаренный в овчине, обрушился сверху. Но Буратина очнулся и
смог-таки дотянуться до Афони. Его руки сцепились на шее бича, и как тот ни вырывался,
сколько ни бил Буратину головой о землю, так и задохнулся, извиваясь в его
неразомкнувшемся объятии.
Когда женщина сумела выбраться из сарая и прибежала в милицию, дежурный ничего
от нее не мог добиться - она мычала, мотала головой и тянула его за собой. Но помочь
Буратине уже не смогли: кровоизлияние в мозг, перелом основания черепа.
Той женщиной была Людмила. И Буратина ее узнал, потому что назвал по имени,
сказал; "Ничего, Люда, держись, нас двое, ничего не бойся". И ударил Афоню...
Буратиной прозвала Буратину она, Люда. Ведь у него был длинный, острый нос и
черные глаза-пуговицы, и ходил он в вязаной шапочке с помпончиком. Худой,
нескладный, он никогда не смотрел себе под ноги - вечно спотыкался и при этом смеялся
то ли от веселых своих мыслей, то ли от неловкости. Люда, вообще-то, хотела сказать
"дурачина", но у нее почему-то вырвалось: "Буратина""
А мы с Ларисой в тот год уехали к морю, и ели шашлыки, и смотрели на чаек, и лежали
на золотом песке, а про Буратину вспомнили, когда вернулись обратно и увидели Люду.
Она шла по улице и, спотыкаясь, смотрела в небо. Там плыли два облака: одно -
похожее на жирафа, другое - не понять на что, то ли заяц, то ли евражка. Удивительно! И
почему это мы никогда не смотрели раньше на небо?
Из цикла "Рассказы просто так"
ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА
На улице он сразу закурил, торопливо, жадно глотая дым. Сердце неприятно защемило,
и мужчина бросил окурок в снег. "Все! Хватит",- решил он.
На главной улице города горели огни, светились неоновые рекламы. Навстречу ему
попадались все больше молодые пары - девушки свободно, не стесняясь, прижимались к
парням. Как-то незаметно, отрешенно скользили мимо одиночки. Он нахлобучил шапку
на лоб - холодно!! Дошел до центрального гастронома и тут вспомнил, что забыл купить
хлеб. Торопливо забежал в уютный, теплый зал, не выбирая, схватил батон, машинально
расплатился, глядя на часы, - господи, как поздно, опять придется что-то придумывать,
объяснять, говорить, что играл в шахматы с Димой, не было автобуса... Снова закурил,
зябко ежась, и опять бросил окурок: "Хватит! Пора кончать, пора..."
Дина, казалось, ждала его у двери - только хотел осторожненько сунуть ключ в замок,
как тот щелкнул, и дверь открылась... "Наконец-то! А я звоню-звоню на работу -
молчание... Ты хоть бы предупреждал меня, что задержишься... У Димы сидел? И когда
только ему поставят телефон - хоть бы спокойна была, зная, что ты у него..." Жена обняла
его, торопливо что-то говорила, а он с раздражением думал, что вот распустила телячьи
нежности, а в кухне, наверное, опять пусто - придется сидеть и ждать, пока Дина
приготовит хотя бы глазунью.
Он никак не мог понять, почему жена не занимается ужином, пока он не вернется
домой. Может сидеть просто так на диване, уставясь на экран телевизора, или слоняться
по квартире - даже пыль не вытрет, ждет, когда он придет. Бывает, сядет в кресло с новым
журналом, а она зовет: "Андрей! Иди ко мне, поговорим..."
И приходится идти на кухню, невпопад говорить "да" - "нет", уткнувшись в журнал.
Жена его любила, и он это знал. Только не знал, как себя вести...
И в этот раз дождался, когда поджарятся гренки, вымыл руки, ел, говорил, улыбался,
намазывал на батон масло, пил чай, смотрел на руки жены, а сам думал: "Нет, это
невыносимо... Надо кончать такую жизнь..."
Проснувшись ночью, он впервые после многих-многих других ночей услышал ее тело,
уловил какой-то особенный, терпкий запах волос и осторожно, чтобы не разбудить, стал
целовать шею, руки, грудь. И она проснулась...
"Ты что, Андрей?" - удивленно шепнула Дина, и прижала его голову к себе, и
взъерошила ему волосы, и Андрею показалось: сейчас, вот-вот он заплачет...
А утром он поднял телефонную трубку, услышал знакомый голос - веселый, певучий,
лукавый... "Нормально дошел... Все хорошо... Не знаю, Ира... Может быть... Ну, не дуйся,
зайчик... Загляну, наверное, как всегда - через день..." Другая женщина засмеялась, он с
тоской зажег сигарету и курил до тех пор, пока не обжег пальцы...
КРАСНЫЙ КЛЕНОВЫЙ ЛИСТ
Затрещал телефон, и мужчина привычно снял трубку: в это время всегда звонила жена.
-Привет! Нашёл окорок в холодильнике? Перекусил?
- Да.
- Я задержусь. У нас тут масса заморочек. Не успеваем отчёт сделать...
- Понял.
- И еще, лапусенька миленький, если звякнет Мила, передай: буду завтра
договариваться насчет поставок для её аптеки. Нужного человека сегодня не отыскала.
- Да.
-Ну, не хмурься там, смотри телевизор. Сегодня, говорят, интересный сериал по
сотовому телевидению - на пятом канале. И не кури в бронзовую пепельницу. В неё,
между прочим, один из великих князей когда-то курил... Теперь, ох, нужно думать, как
антиквариатчицу задобрить, чтобы она про хорошие вещички успевала мне шепнуть. Ну,
чао!
Резко забили-застучали короткие гудки, и мужчина устало опустил трубку, потом он
прошёл на кухню, налил чая в красивую фарфоровую чашку и, вернувшись в комнату,
поставил её на льняную салфетку, предусмотрительно расстеленную на журнальном
столике. Поморщившись, он включил телевизор - и экран вспыхнул разноцветьем красок:
аллея, золотистая дорожка, мокрая рябинка, красные листья клёна на зелёной траве...
Мужчина закурил, озорно улыбнулся какой-то своей мысли и - бросил спичку в
бронзовую пепельницу. Потом подошёл к телефону, снял трубку и накрыл её носовым
платком:
- Алёу! Валентина Николаевна! Не узнаёте? Как же, как же, в ваших поклонниках
можно заблудиться, как в корабельной роще. Что вы, не разыгрываю! Вы - лучшая
женщина на свете... Опять узнала! Я же платком трубку закрыл, чтобы изменить голос...
Валечка, какая осень на улицах бродит, какая осень! Давай погуляем сегодня вечерам, а?
Я тебе найду самый красивый на свете кленовый лист! И ещё купим астры у той старушка
на углу Муравьева-Амурского и Шеронова. Помнишь, я у неё первый букет для тебя три
года и четыре месяца тому назад купил, и стоял у почтамта, и не знал, куда от смущенья
деться: жених!.. Ты помнишь? Ну, извини... Понимаю, что тебе не до сантиментов... Когда
ты задерживаешься, я всегда боюсь: вдруг тебя увезла "неотложка" или ещё что-нибудь
случилось... Ну-ну, не буду больше. Я просто соскучился. Жду!
Он положил трубку, вздохнул, подошёл к окну. Тополь напротив их подъезда весь
пожелтел, но листьев на тротуаре не было: добросовестный дворник тщательно их
подмёл. Он подумал, что в японских с
...Закладка в соц.сетях
