Жанр: Драма
Что движет солнце и светила
...т. Срочная поездка.
Константин Аркадьевич взял её руку - тонкую, белую, благоухающую, но по-мужски
крепкую. Он хотел прикоснуться к ней губами: ему нравилось ощущать атласную кожу,
бархатистую, прелестную, женственную. Но Лиза отдёрнула ладонь, поправила рукав
блузки:
- Костя, милый, если что-нибудь случится, я тебе напишу.
- А что может случиться?
- Ну мало ли что, - она засмеялась. - Например, командировку продлят...
- Я буду скучать, - сказал он. Просто так сказал. Надо же что-то сказать перед
расставаньем, пусть это будет какой-нибудь пустяк, самая вопиющая банальность,
ерундовина - хреновина, да что угодно - лишь бы не молчать! Но осторожные, цепкие
лапки холодка тронули грудь изнутри, и что-то в ней сжалось, замерло и заныло.
"Господи, - подумал он, - вот оно, случилось: я, как мальчишка, дошёл до сантиментов.
Старею?"
Лиза, как всегда, вызывала в нём желание, и он, не в силах соблюдать приличия,
настойчиво, даже резко, не произнося ни слова, посадил её на пуфик и прижался лицом к
её животу. Но Лиза неловко оттолкнула Константина Аркадьевича и, не глядя на него,
сказала:
- Извини, нет времени. И настроения.
- Но я постараюсь быстро.
- Не хочу быстро. И вот так не хочу.
- Но ты любила...
- Да никогда я так не любила! - резко, зло ответила Лиза. - Делала вид. Пусть тебе
будет приятно. Неужели ты не почувствовал?
- Ты меня удивляешь...
- Ты удивился бы ещё больше, если бы знал всё...
- О чём это ты?
Лиза не ответила, взглянула на часы, подняла с пола сумочку:
- Ну ладно, я пошла...
И тут он вспомнил, что те два листочка из записной книжки куда-то пропали.
Константин Аркадьевич обладал уникальной особенностью: никогда не запоминал
номера телефонов, и даже номер своего домашнего телефона выучивал чуть ли не месяц,
вечно путая порядок цифр. Такой вот "телефонный кретинизм".
- Послушай, напиши мне все свои телефоны, - попросил он. - Куда-то записную книжку
засунул, не найду...
- Я сама тебе позвоню, - ответила Лиза. - Не волнуйся...
- Сразу, как приедешь?
- Конечно!
Он плохо представлял, чем Лиза занималась на работе: она числилась референтом в
одной коммерческой фирме, иногда уезжала на несколько дней в командировки, но о
своих делах предпочитала не говорить, отмахиваясь: "Это неинтересно!"
Когда они познакомились, и у них была просто сумасшедшая неделя любви, а потом
она уехала на три дня в какой-то занюханный городок, он понял, что ему как раз и не
хватает вот такой женщины, которая не пытается услышать, как он дышит, и не лезет в
душу, сердце и тем более - в голову, чтобы узнать, что мужчина думает о ней на самом
деле. И думает ли вообще.
Она не говорила о том, что хочет стать для него всем - любимой женщиной,
единственным другом, лучшим советчиком, а также сестрой, матерью, женой, шлюхой,
домработницей и Бог знает кем ещё, лишь бы он был только с ней и ни с кем больше. Он
не выдумывал для неё разные ласкательства, одно новее другого, и ему не приходилось
шептать всякие глупости, как другим женщинам, которые любят ушами. Лизе ничего
этого не требовалось. Она раскрывалась, как цветок, - просто, естественно, без натуги и
ужимок. И для этого ей требовался он, такой большой, сильный, добрый, вредный, плохой
- разный.
Она любила его тело. Закрыв глаза, Лиза подушечками пальцев касалась его лица, шеи,
груди, плеч, спускаясь всё ниже и ниже, - как слепая, она рисовала его облик внутри себя,
и ещё неизвестно, какой он был лучше - настоящий или тот, запечатлённый её
внутренним зрением. Ему было радостно с ней, и легко, и просто. И он не хотел долгих
расставаний.
- Ну, я пошла?
Лиза тронула его подбородок и, чуть касаясь кожи, провела рукой по щетине;
вздохнула, улыбнулась, кивнула:
- Пожелай мне удачи!
- Ни пуха, ни пера! - бодро откликнулся он.
- К чёрту...
Вечером следующего дня от нечего делать Константин Аркадьевич отправился
погулять по улице Муравьёва-Амурского. Необычно оживлённая, душная, заставленная
столиками продавцов, торгующих соками, мороженым, шоколадом, сигаретами, она
напоминала праздные "бродвеи" южных городов: яркие, откровенные наряды девушек,
молодые люди в шортах и цветных майках, солидные господа в ослепительно белых
рубашках с короткими рукавами, бабуси с букетами цветов на продажу и, главное, -
одинокие женщины, которые выглядели слишком независимыми и безразличными ко
всему вокруг, но смотрели при этом пристально, тем особенным жутким взглядом,
который длится одно мгновенье, и если удастся его перехватить ответным, не менее
откровенным взглядом-молнией, то, считай, полдела сделано: можно пойти следом или,
напротив, смеясь и беспрестанно болтая какую-нибудь чушь, - зависит от обстоятельств, -
увлечь незнакомку за собой, и даже если она для виду сопротивляется, удивляется,
негодует, то это ещё ничего не значит, ни-че-го...
Константин Аркадьевич хорошо чувствовал тот момент, когда женщина,
посомневавшись, решала, что пусть будет то, чему суждено быть. И она, и он понимали,
что на самом деле это совсем не любовь и даже не утоление телесного томления, а, скорее
всего, - надежда, что на этот раз получишь больше, чем рассчитывал, и без всяких
условностей - просто так. Но при этом каждый надеялся, что, может, выйдет нечто
изумительное, потрясающее, почище, чем в каком-нибудь любовном бестселлере. Этого
не случалось. Ни разу. Как только тела разъединялись, Константин Аркадьевич уже
ничего не ощущал, кроме опустошенности, будто его выпотрошили, вынули не только
внутренности, но и что-то такое, что, видимо, называется душой. И он чувствовал себя
обманутым.
Константину Аркадьевичу нравилась вечерняя раскованность главной улицы города. И
нравилось, что женщины бросают на него взоры. И нравилось улыбаться просто так - от
полноты жизни. Но когда невысокая блондинка приятной полноты, проходя мимо, лениво
вскинула на него глаза и зрачки вдруг замерцали темным огнём, он даже опешил и
притормозил свой и без того размеренный шаг.
Женщина, оглянувшись через плечо, невинно улыбнулась. Он продолжал стоять. Хотя
и понимал, что надо бы решительно пойти следом, поравняться с ней и, фатовато
поглаживая усы, сказать, допустим: " Добрый вечер! В телохранителе не нуждаетесь?
Вечером криминогенность усиливается с каждой минутой..." Ну, или любую другую
ерунду брякнуть. На сей счёт он был мастер. Но ему отчего-то стало скучно, просто
невыносимо скучно, как только представил, что последует за этим - сценарий,
проигранный десятки раз, и наверняка, без осечек.
Мимо плыли парочки, и не смотря на разную одежду, у них были одинаковые
бессмысленно-счастливые лица. Степенно прошествовала семья: папа, мама и серьёзная
дочурка лет шести с печальными глазами. А следом - бабулька, шлёп-шлёп стоптанными
тапками. В руках букет розовых пеонов. Она почему-то выбрала Константина
Аркадьевича, остановилась:
- Купите, молодой человек! Недорого...
Константин Аркадьевич улыбнулся её наивной лести: ну какой он, чёрт возьми,
молодой, уже давно - мужчина средних лет. Ха, здорово! Молодой человек средних лет!
Он уже хотел отрицательно мотнуть головой, как вдруг почувствовал осторожное,
лёгкое прикосновение к плечу:
- А я люблю пеоны...
Он обернулся. Та самая женщина открыто и прямо глядела в его глаза.
- Пожалуйста, - Константин Аркадьевич протянул бабусе смятую пятерку и передал
букет женщине:
- Надеюсь, цветы поднимут ваше настроение...
Мягко, по-кошачьи осторожно коснувшись его руки, она взяла букет, поднесла к лицу и
взглянула на Константина Аркадьевича из-за зеленых ажурных листьев:
- Спасибо. Вы всегда такой любезный?
- Нет, - честно сознался Константин Аркадьевич. Продолжать разговор ему не
хотелось. И вообще, ничего не хотелось, только одно: скорее попасть домой, встать под
тёплый душ, смыть дневную пыль и липкую усталость, а потом заварить кофе и лечь на
диван с каким-нибудь детективом, и пусть Джо Дассен тихонько поёт своё "Индейское
лето", и "Люксембургский сад", и всё то, что Константин Аркадьевич так любит слушать.
Особенно, когда один.
- Желаю приятного вечера! - сказал Константин Аркадьевич и, не глядя на женщину,
повернулся и неторопливо пошёл прочь. Спиной он чувствовал её недоумённый,
обжигающий взгляд и, чтобы хоть как-то ответить, не обидеть, он пожал плечами,
растерянно так пожал, будто хотел сказать: извини, я и сам не понимаю, что за дурацкое у
меня настроение, ничего не поделаешь - прощайте, сударыня!
Женщина обидно, зло рассмеялась:
- Что, дамы не интересуют?
Он притворился, что не расслышал, хотя его так и подмывало вернуться назад и
доказать, что эротические фантазии Эммануэль - бледная тень того, что он может
преподать, особенно, если...
А, чёрт! Глупость какая-то получается. Зачём я всё это сочиняю? Никакого
Константина Аркадьевича не было, а был я - Авросимов Сергей Николаевич, сорока лет
от роду, 172 сантиметра роста, вес - около семидесяти килограммов, глаза серые, скорее
шатен, чем блондин.
А Константина Аркадьевича я выдумал, чтобы дорогая жена моя Зина, Зинулечка,
Зинчик, Зинаида Максимовна, преподаватель истории русской литературы в
гуманитарном колледже, думала: вот, мол, наконец-то этот оболтус всерьёз занялся
беллетристикой, пишет нечто о любви, преданности, осмысливает непреходящие
ценности и, значит, его душа просит покоя, умиротворенности и чего-то несуетного,
тихого и постоянного.
Зинулечка искренне полагает, что классики только и знали, что писали свои
выдающиеся произведения, ими владели лишь высокие думы и стремление досадить
отрокам и отроковицам своими назиданиями, которые прилежная преподавательница
заставляла знать назубок. Она не читала ни юнкерских поэм Лермонтова, ни "Царя
Никиты" и "Гаврилиады" Пушкина, ни Мерзлякова, ни "Луки Мудищева",
приписываемого Баркову, а если б даже и читала, то ни за что не согласилась бы, что
изображенная в них любовь - это непреодолимая страсть, сметающая все препоны, дерзко
нарушающая моральные устои и не поддающаяся логике рассудка.
Я специально сделал для Зиночки выписки из дневника её любимого Брюсова. Эту
книгу мне дала почитать... а, впрочем, не всё ли вам равно, кто именно! И вот что писал,
например, великий Валерий Яковлевич 14 декабря 1894 года: " Как-то недавно зашёл в
бардак. В результате маленький триппер - это третий. Но как отношусь я к нему! Будто
ничего нет... В какую бездну я пал!" А через несколько дней такая запись: " В четверг был
у меня Емельянов-Коханский и увёл меня смотреть нимфоманку. Мы поехали втроём в
нумера, и там она обоих нас довела до изнеможенья - дошли до "минеток"... Истомлённый
приехал домой и нашёл письмо от другой Мани ( ту - нимфоманку - тоже звали Маней) и
поехал на свидание..." Каков, а? Половой гигант! А ещё более великий Чехов, не
стесняясь, описал Суворину свой половой акт с японкой, очень даже подробно, вплоть до
такого: " Кончая, японка тащит из рукава зубами листок хлопчатой бумаги, ловит вас за
"мальчика" ( помните Марию Крестовскую?) и неожиданно для вас производит
обтирание, причём бумага щекочет живот..."
- Фу, - сказала Зина, - и где ты только это берёшь? А ещё считаешься приличным
человеком...
Обо мне она думает, что я родился в штанах с ширинкой, зашитой суровой ниткой.
Никаких серьёзных страстей у меня, по её мнению, не было и быть не могло: серьёзный,
уравновешенный мужчина, полностью занятый своим делом, настолько, что забывает об
исполнении супружеского долга, а если вспоминает, то по выходным дням - как
сверхурочную обязательную работу.
Ах, если б ты знала, Зинуля, милая моя, что за дьявольщина была в моей жизни! Это,
наверное, показалось бы тебе неправдоподобным, ужасным, чёрт знает чем. Да и мне
теперь не верится, что всё это случилось со мной, и, главное, я не смогу, никогда не смогу
рассказать эту историю кому бы то ни было, глядя прямо в глаза, не смущаясь, без
запинки и ощущения внезапного жара на щеках. Представь себе, я, оказывается, ещё могу
краснеть. Не веришь? Ну, конечно, мне пришлось так долго натягивать на себя другую
кожу, чтобы, в конце концов, не отличаться от всех - эдакий среднестатистический
гражданин, серый, невзрачный, и никто уже не оборачивается вслед. А что
оборачиваться? Еду с ярмарки...
Те два листочка из моей записной книжки так и не нашлись. Да и не могли найтись:
их, конечно, забрала Лиза, потому что не хотела, чтобы я досаждал ей телефонными
звонками. Всё когда-нибудь кончается. Впрочем, дело даже и не в этом.
Если бы я был наблюдательнее и умнее, то, наверное, догадался бы, что тот мужчина,
который поселился в её квартире, вовсе не был ей чужим человеком, якобы переехавшим
из другого города по какому-то сложному, запутанному обмену. Во всем его облике, в
выражении лица было нечто такое, что напоминало Лизу. Теперь, когда пишу эти строки,
отчётливо вспоминаю сцену в крохотной, полутёмной прихожей.
- Извините, Лиза тут больше не живёт, - сказал парень. Его ресницы дрогнули, но он не
отвёл взгляд в строну.
- Я получил странное письмо, ничего не пойму, - сказал я. - Она написала примерно
так: " Меня больше нет. Не пытайся искать. Считай, что я тебе просто приснилась: была -
и нет! В квартире будет жить другой человек. Он ничего обо мне не знает".
- Всё правда. Я даже не знаком с ней. Обменом занимался посредник. А что, у вас
какие-то претензии? Обращайтесь в фирму...
- Дайте её адрес, - попросил я. У меня не было с собой ни бумаги, ни карандаша.
Мужчина принёс и то, и другое, но сам писать не стал - продиктовал адрес в Риге.
Оказывается, он жил там. Квартиры удалось обменять просто каким-то чудом, потому что
Россия и Латвия теперь два суверенных государства, возникла масса ограничений и
условий, просто жуть!
- Возможно, вам повезёт и эта фирма ответит, - сказал мужчина. - Там берегут тайны
клиентов. Но попытка не пытка - напишите, может, откликнутся...
Что-то неуловимо странное было в нём. Он почему-то старался стоять ко мне
вполоборота. Голос с хрипотцой, как это бывает при сильной ангине. На скулах
проплешины редкой щетины, а подбородок и шея - гладкие, будто волосы там никогда не
росли. Тонкие, ухоженные пальцы, отливающие благородной белизной, тоже меня
смутили: какая-то немужская ладонь, слишком хрупкая. Наверное, он музыкант, а, может,
карманный вор? "Щипачу" тоже нужно холить и лелеять свои руки, чтобы не потеряли
гибкости и чуткости.
- Значит, уже давно её ищите? - предполагаемый "щипач" сочувственно покачал
головой. - Послушайте, а вам не приходит в голову мысль, что Лиза в самом деле не хочет
вас видеть?
- Как-нибудь разберусь сам, - буркнул я. - Спасибо за адрес.
- Здесь она уже никогда не будет жить, - сказал парень и многозначительно, как-то поособенному
ласково улыбнулся: Поверьте, это похоже на сжиганье мостов...
Вообще-то я об этом уже и сам догадывался, но, честно говоря, никак не мог понять
одного: почему? Всё было замечательно, просто дух захватывало, до того хорошо, что
даже казалось: это - слишком, чересчур, прекрасно до невыносимости.
Вот оно, ключевое слово: невыносимо!
Вы когда-нибудь задумывались над таким парадоксом: бесконечная Вселенная
расширяется. Как может расширяться то, у чего нет пределов? Но, впрочем, что в этом
удивительного? Вот, например, человек вроде как ограничен клеткой собственного тела.
Выше головы, к тому же, никогда не прыгнешь. И за локоть сам себя не укусишь, как ни
старайся. Глаз на затылке нет и не будет, и сердце не каменное, и здоровье не вечное... Но
любых пределов достичь можно - и физических, и духовных. А вот удержаться на
головокружительной высоте, на пределе сил и чувств - выносимо ли? Если
удерживаешься, то быстро сгораешь; не каждому под силу жить каждый день как
последний - на всю катушку, не сдерживая желаний, напропалую, безоглядно. Я бы так
смог? Скорее всего, нет. И Лиза это поняла. И сошла вниз первой. Она раньше меня
поняла, что познавшего восторг и радость свободы уже нельзя держать у ноги как пса,
потому что он - вольный волк. И все эти милые штучки - уют, размеренный быт,
добропорядочные супружеские отношения, какие-то обязательные ритуалы вроде
чмоканья в щёчку перед уходом на работу и так далее - короче, всё то, чем так гордятся
крепкие "ячейки" общества, просто убьют свободное и вольное существо. Живымневредимым
он, впрочем, останется, но, Боже, как скучен и утомителен будет этот
мужчина, став обыкновенным, и даже не заметит, как любовь обернулась чем-то вроде
привычки курить после сытного обеда или чистить зубы перед сном. А могла бы
развиваться до бесконечности!
Глупо, высокопарно... Ах, Боже мой, и почему не умею ясно и просто выразить свою
мысль? Может, потому, что не желаю признаваться в собственной недалёкости.
Ладно, сознаюсь. Я вообразил, что тот парень всё-таки что-то знает о Лизе и,
возможно, он даже её родственник: чем иначе объяснить их внешнее сходство?
Я несколько раз ездил в бывший Лизин дом, звонил в дверь её квартиры и, затаив
дыхание, с бьющимся сердцем, облокачивался о косяк. Мне казалось: по ту сторону стоит
Лиза и, так же затаив дыхание, слушает, как дышу я. Но дверь не открывалась.
Однажды, когда я в очередной раз встал на пост у этой двери, обитой траурным
дерматином, из квартиры напротив высунулась старушонка. О таких говорят: божий
одуванчик - маленькая, худенькая, с редкими, пушистыми волосёнками на голове.
Божий одуванчик вытаращила совиные глаза и осторожно кашлянула:
- Жалко мне вас, молодой человек...
- Почему?
- Напрасно вы сюда ходите.
- А вам что за дело?
- Неужели так ни о чём и не догадался?
- О чём именно?
- Вы с Лизой любились? - настырно спросила Божий одуванчик и утвердительно
тряхнула головой: Любились! И неужто сердце вам ничего не подсказало?
- Да что вы мне загадки загадываете? Говорите прямо!
- Не кричите на меня, - Божий одуванчик испуганно втянула голову за свою дверь,
погремела цепочкой и снова высунулась. - Я могу ничего не говорить. Пожалуйста!
Однако жалко мне смотреть, как вы маетесь...
- Да с чего вы взяли? И вовсе не маюсь!
- Ну-ну, - Божий одуванчик фыркнула и смешно надула щеки. - У меня вон, глядите,
французский глазок. Вся лестничная площадка - как на ладони! Всё вижу: кто идёт, с кем
идёт, когда и как...
- Ну и что?
- А то, что я видела, как Лиза вернулась после операции. Худая, бледная, на себя не
похожая...
- Какая операция? Я ничего не знаю...
- Не положено, стало быть, знать, - Божий одуванчик выговаривала каждое слово
чётко, по отдельности. - Но теперь - можно... Вижу, как вы убиваетесь, места себе не
находите...
- Да уж! - усмехнулся я. - Вы не лишены наблюдательности, сударыня.
Божий одуванчик не уловила иронии, а может, сделала вид, что всё в порядке. Она
высунула острый кончик языка, провела им по узким, пересохшим губам. Что-то змеиное
мелькнуло в её маленьких чёрных глазах с выцветшими ресницами. Я даже подумал: "
Сейчас ужалит!"
И точно. Божий одуванчик, потупившись, наморщила лоб и сказала:
- Когда Дима сделал операцию в первый раз, никто ничего не заподозрил. Он был,
конечно, странным: с девчонками не якшался, всё больше - сам по себе, тихий, вежливый
такой. Ну, иногда у него другие парни бывали. Не шумели, не пили, музыку громко не
включали, а что делали, про то слух пошёл: Дима-то, мол, интересуется только
мужчинами, а девок ему и на понюх не надо!
Я не понимал, зачем она рассказывает про какого-то Диму. Все эти "голубые"
извращенцы и их проблемы меня как-то мало интересовали. Да и ей ли, Божьему
одуванчику, смаковать подобные истории?
- А вы слушайте, не перебивайте, - цыкнула бабуля. - Значит, однажды наш Дима
съехал, а в его квартире поселилась новая жиличка. Вроде бы какая-то его родственница.
Миленькая такая, нежненькая, точно ангелочек: глазоньки так скромненько опустит,
тихонечко шепнёт "здравствуйте" и мышкой за свою дверку юркнет. Придёшь соли
попросить или, бывало, газ нечем разжечь - за спичками постучишься, а она не открывает.
И ведь знаю, что дома сидит, я в глазок-то наблюдала: вошла, замок защёлкнула и никуда
не выходила.
- Ну и что? Каждый человек хочет иногда в одиночестве побыть...
- А то, что подозрительно всё это: был Дима - куда делся? И эта фря переселялась не
как положено - никто вещей не таскал, мебель не носили, новоселья не устраивали. Всё
как-то чудно: явилась, открыла дверь своим ключиком и стала, как ни в чём не бывало,
жить-поживать...
- А вам-то что за дело?
- А то, что это была Лиза, - отрезала Божий одуванчик. - Вам интересно знать, кем она
была на самом деле?
- Английской шпионкой, что ли? Новой Мата Хари? Резидентом Массада?
- Не острите, молодой человек. Лизой был Дима...
Лизой был Дима? Я сразу и не понял, что к чему. Медленно, очень медленно доходил
до меня смысл сказанного Божьим одуванчиком. Господи, она, наверное, сумасшедшая.
Зачем я вообще с ней разговариваю? Она повёрнутая, крыша набекрень, точно!
- Ну-ну, - хитро сощурилась Божий одуванчик. - Думаете, я душевнобольная? Ох,
миленький, у меня и у самой ум на раскоряку: как это так - был парень, стал девкой? А
потом из девки - снова парень, как это так? И Бога не боятся!
- Что за чушь ты несёшь, старая перечница?
Старушка, не ожидавшая грубости, вздрогнула и, поджав губы, торопливо кинулась к
своей двери. Но захлопнуть её не успела - помешала моя нога.
- Кричать буду, - прошептала Божий одуванчик, и глаза её округлились. - Как вы смеете
разговаривать так с пожилой дамой? И ведь невежа какой! Вы что, об этих... как их?...
транссексуалах ничего не читали?
От неожиданности я убрал ногу, дверь тут же захлопнулась, щёлкнул замок.
Оказавшись в безопасности, Божий одуванчик противно хихикнула, совсем как старуха
Шапокляк из "мультика", но всё же не отказала себе в удовольствии добавить хорошую
жменю соли на мои, так сказать, кровоточащие раны души.
Оказывается, её дочь работает паспортисткой в ЖЭУ. И вот когда Дима уехал куда-то
без выписки, а Лиза явилась с паспортом, в котором уже стоял штамп о прописке, эта
блюстительница правопорядка заподозрила неладное. Ну, ясно, сообщила начальству,
рапорту дали ход. И вдруг поступает приказ: "Отставить!" Не иначе, как в деле замешано
высокое начальство, а то и мафия. Потом Лиза исчезла, явился прежний Дима, ну не
совсем прежний - чуть старше, похудевший, и вообще какой-то не такой. И паспорт у него
новенький, не тот, который паспортистка волей-неволей запомнила: капнула, стерва,
тушью при заполнении прописки лет семь назад, был ей за это нагоняй от начальства, как
такое забыть? Снова заподозрила неладное, и то ли времена теперь другие - якобы
свобода: делай что хочешь, то ли в милиции перестали хранить секреты, но её одёрнули
как-то незлобливо, с весёлой улыбочкой: "Успокойся, бдишь где не надо! Документы в
полном порядке. Была женщина - теперь мужчина. Право имеет!"
Божий одуванчик затаилась за своей дверью, ожидая моей реакции. Я слышал, как она
осторожно сдвинула металлическую задвижку с глазка. И тут я сделал то, чего и сам от
себя не ожидал: нашарил в кармане ключи и, выбрав длинный и тонкий, с размаху
воткнул его в сверкающую линзу - стекло хрупнуло и брызнуло на пол звенящими
осколками. Они противно захрустели под моими туфлями, а Божий одуванчик
пронзительно, с подвыванием заголосила:
- Ой-ей-ёй! Хулиган!
Но я даже не обернулся. Ступени лестницы казались шаткими, потолок грозил
обрушиться, перила выскальзывали из-под руки и почему-то не хватало воздуха. Наверное,
я напоминал гуляку, возвращающегося с крутой вечеринки.
Кто-то поднимался навстречу. Кто - не понял: сиренево-красное пятно, размытая маска
серого лица, мыльный запах лаванды - такой приторный и невыносимо густой, что меня
чуть не вывернуло наизнанку. И только на улице, глотнув пыльного, но свежего воздуха, я
пришёл в себя.
Не знаю, почему, но мне захотелось вернуться обратно и устроить Божьему одуванчику
хорошую встряску. Ехидна, старая перечница! Ишь, как она смотрела на меня - с
презреньем: не смог, дескать, отличить мужчину от женщины, да ещё и убивается! И эта
мерзкая улыбочка - вроде жалостливая, но, с другой стороны, гадливая, будто вареный
таракан в рот попал... У, и глаза - змеиные, немигающие!
Но возвращаться я не стал. Божий одуванчик наверняка получила бы от этого
удовольствие. Для таких старух чем скандальнее, тем лучше. Будет что нашептать
подружкам на лавочке. Да и телефон у неё, скорее всего, под рукой - начни я в дверь
ломиться, тут же милицию вызовет. Ну её к чертям собачьим!
Всё. Пора закругляться и прятать свои записи. Жена приехала. То и дело заходит на
кухню, где я сижу. Рабочий кабинет у меня тут, ничего не поделаешь: в однокомнатной
квартире трудно где-то уединиться, разве что в туалете.
Зине скучно одной сидеть перед телеящиком. Она то и дело заходит на кухню. То чаю
себе нальёт, то бутерброд делает. У неё всегда появляется аппетит, когда смотрит свои
сериалы. Страсть как любит наблюдать чьи-то страсти, страдания, встречи-расставания,
любови - измены, вся испереживается - изволнуется, да ещё и мне кричит из комнаты,
зовёт: " Ой, смотри, что злодей делает! Иди скорее сюда!"
Знаю я эти её уловки. Ей хочется, чтобы я сидел рядом, плечо к плечу, за талию бы
приобнимал и всё такое прочее. Она почему-то вообще не выносит одиночества.
- Что это ты пишешь и пишешь?
- Да так, составляю отчёт. На работе времени не хватает...
- Можно подумать, тебе сверхурочные заплатят. Сказал бы в конторе, что будешь
работать дома ...
- Неудобно!
- Опять я буду засыпать одна...
- Ничего, скоро приду. А пока не мешай, пожалуйста.
Ах, милая женушка, знала бы ты, что именно не даёт мне покоя! Понимаешь, я не могу
забыть Лизу. Прикасаясь ко мне, она будто бы проникала вглубь меня, понимая сущность
мужской натуры. Для неё было мало наслаждаться моим телом, потому что оно было ей
необходимо ещё и для того, чтобы понять источник того благоговения и трепета, которое
обычно охватывает людей в редкие минуты счастья.
И вот её нет. И не будет. Она пошла дальше. А я остался.
Божий одуванчик наг
...Закладка в соц.сетях
