Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
..., -
наклонилась, поцеловала. - Ты отсыпайся. Посмотри, - она показала на стол,
- там хлеб, масло, сыр, колбаса, чай в термосе. Захочешь в туалет -
выйдешь в коридор, направо третья дверь, никого не бойся, сволочи на
работе, под кроватью - тапочки, на столе - ключ от комнаты, закройся
потом, второй ключ у меня. Постучат в дверь, никому не открывай. Ну пока,
я побежала.
Саша встал, натянул брюки, накинул пиджак, открыл дверь, коридор был
пуст и тих, прошел в уборную, вернулся, запер комнату, положил ключ на
стол, сполоснул под умывальником руки, пожевал, стоя, колбасу, разделся и
снова улегся в постель, хорошо, черт возьми! И тут же заснул.
Проснулся от ощущения того, что кто-то ходит по комнате. Сел на
постели, сердце стучало. Какой-то муторный сон приснился, будто камнем
разбивают окно.
Люда в халатике тихо накрывала на стол.
- Разбудила тебя, миленький? Это я рюмкой нечаянно звякнула.
Саша потянулся.
- Я уж выспался. Сколько сейчас времени?
- Три часа.
- Ты давно пришла?
- Минут сорок.
Она поцеловала его. Саша расстегнул ее халатик, притянул к себе, долго
не отпускал...
- Замучаешь меня. Ноги таскать не буду.
- Будешь.
- Вставай, миленький, давай поедим, я горячее принесла, сейчас
разогрею.
- Погоди. Голову мне в парикмахерской помыли, теперь в баню бы, -
сказал Саша. - Далеко отсюда баня?
- Близко. Только женский день сегодня.
- Что это значит?
- А у нас один день для мужчин, другой для женщин. Ты здесь помойся, -
она показала на рукомойник - Я в него теплую воду налью, - она выдвинула
из-под кровати большой таз, протерла его полотенцем, - я сама так моюсь, в
баню не хожу, грязно там, вещи воруют и дует изо всех щелей.
Саша посмотрел на рукомойник, на таз.
- Мне нужно белье сменить, майку, носки, трусы, но чемодан на вокзале,
в камере хранения.
- Какой разговор: трусы, майка... Сейчас сбегаю за угол в универмаг и
куплю, зимой этого добра навалом. Какой у тебя размер - сорок восьмой,
пятидесятый?
- Не знаю.
- Пятидесятый, наверно, я пятидесятый куплю.
- Хорошо, - он кивнул на пиджак, - возьми деньги в бумажнике.
Она вынула бумажник, вытащила тридцатку.
- Хватит!
Подвинула ногой от двери половичок к рукомойнику, поставила на него
таз, рядом на табуретку - тазик поменьше, положила мочалку мыло, принесла
большой чайник с горячей водой, налила ее в рукомойник и тазик, поставила
на пол ковш с холодной водой.
- В большой таз встанешь, из маленького ополоснешься. Не хватит - в
чайнике еще вода есть. Вот полотенце, вот халат мой - натянешь, пока я
тебе трусы и майку принесу. Я тебя закрою, тут уже ходят по коридору, -
она торопливо одевалась, - все, я побежала.
Щелкнул замок, заперла его.
Саша поднялся с кровати, встал в большой таз, намылил под рукомойником
мочалку, натерся.
Давно не мылся, черт возьми, месяц, наверное. Он тер руки, плечи, снова
мылил мочалку, стараясь не расплескать воду, снял с табуретки маленький
тазик, сел, так удобнее намыливать ноги, ступни.
Конечно, не баня, конечно, не ванна на Арбате, а все же хорошо,
замечательно!
Он вытерся, натянул на себя Людин халат, халат был узок, но байка
приятно согревала спину и грудь, уселся на кушетке, подобрав под себя
ноги. Хорошо! Хоть какое-то подобие нормальной человеческой жизни, никуда
не надо бежать, торопиться, пересаживаться с поезда на поезд, что-то
затравленно придумывать, сочинять. Сидит в чистой уютной комнате, в
городе, не в деревне, как не радоваться такой удаче? Люда не предложила
ему привезти чемодан с вокзала, значит, не собирается задерживать у себя
надолго. Ну что ж, правильно. И то спасибо: хоть передохнул немного,
расслабился, отодвинул в памяти арест, тюрьму, ссылку, Ангару, Кежму,
Тайшет. И о Варе не думал, не страдал больше, не ревновал, пришел в себя.
Даже Москву вспоминал без особой печали, что делать, закрыта для него
Москва, да и никого у него там не осталось, кроме мамы.
Иллюзии кончились, начинается борьба за выживание, зацепится ли он в
Калинине, уедет ли в Рязань или еще куда-нибудь, легко нигде не будет. Как
повезет! Повезло же в Калинине, попался добрый человек.
Вернулась Люда, бросила Саше пакет:
- Лови свои трусы. Черных не было, купила синие.
- А тебе больше нравятся черные? - улыбнулся он.
- А то...
Вынесла таз, ковш, чайник, свернула половичок, наклонилась, вытирая
пол, юбка поднялась, натянулась на бедрах.
- Поди ко мне!
- Нет, - она выпрямилась, - сейчас обедать будем.
- Мне надо сходить на почту, позвонить в Москву маме.
Она ревниво прищурилась:
- Маме?
- Маме, да. Вчера я ей обещал, она ждет моего звонка. А к Леониду
завтра с утра пойду Как думаешь, не забыл он про меня?
- Не забыл, не беспокойся.
- Слушай, - Саша погладил ее руку. - Ладно, вернусь - поговорим. Еще на
ночь пустишь?
- Так ведь заездишь ты меня.
- На кушетке лягу.
Она засмеялась.
- Ты и с кушетки меня достанешь.
4
На переговорной пришлось подождать - с Москвой соединяли только две
кабины. Дали примерно через час.
Мама сама взяла трубку, ждала его звонка. Саша сказал, что работу ему
обещали, завтра пойдет оформляться, там есть общежитие, а если не
понравится в общежитии, снимет комнату.
- Слава богу, - сказала мама, - Сашенька, позвони Варе.
- Зачем?
- Позвони, я тебя прошу, она была так внимательна, так заботилась обо
мне.
- Но я не понимаю...
- Ты все поймешь. Саша, умоляю тебя, позвони, будь с ней поласковей. Ты
помнишь ее номер?
- Нет, конечно.
- Запиши.
- У меня нечем записать и не на чем.
- Как и наш, ты запомнишь, только последние две цифры - 44. Сашенька,
позвони обязательно, обещай мне.
- Хорошо, позвоню, если сумею, надо снова заказывать, тут большая
очередь.
- А мне когда позвонишь?
- Дня через три-четыре, хочешь? Когда тебе удобнее?
- Вечером, после шести я всегда дома.
- А до шести?
- Я завтра выхожу на работу.
- Не надо специально все время сидеть дома, я тебе позвоню в
воскресенье вечером, хорошо?
- Хорошо. Так позвони Варе. Целую тебя.
- Постараюсь. Целую.
Он положил трубку, вышел из кабины. У окошка, где принимали заказы,
толпились люди.
Мужчина, стоявший первым, расплатился и, получая талон, спросил:
- Долго придется ждать?
- Часа два. Следующий!
- Если будут разговаривать учреждения, то и все три прождешь, - добавил
кто-то из очереди.
Два или три часа он ждать не будет. Да и зачем? Какая срочность? Мама
многим обязана Варе и хочет, чтобы Варя убедилась: Саша все знает и ценит.
И вот звонит, благодарит. Мама очень щепетильна на этот счет, по своей
доброжелательности сама предложила ей: "Саша будет мне звонить, я ему
скажу, чтобы позвонил тебе".
Он подумал о том, что знает, где в ее квартире телефон. И сразу
вспомнилось, как ввалились они всей компанией к Нине - звать ее в
"Арбатский подвальчик" отметить его восстановление в институте. Нины дома
не оказалось, а Варя разговаривала по телефону. Телефон висел в коридоре,
недалеко от кухни, она стояла, привалясь спиной к стене, в короткой
юбчонке, почесывала пяткой коленку. Он положил руку на рычаг:
- Собирайся!
Она с любопытством уставилась на него:
- Куда?
- Гульнем! Отпразднуем победу!
Но хватит об этом. Было и быльем поросло. "Гинуг" вспоминать, "гинуг"
слезы лить, как любил повторять его друг Соловейчик, еще одна исчезнувшая
из жизни душа.
Он уже примирился, заставил себя примириться: все, связанное с Варей,
придумано, а следовательно, и кончено. Он спал сейчас с другой женщиной,
приютившей его, и эта женщина была желанна ему.
Но произнесла мама имя Вари, и резануло по сердцу.
Люда дремала, укрывшись пледом, но тут же подняла голову, когда Саша
вошел, улыбнулась ему, кивнула на дверь:
- Запри!
Саша опустил защелку, снял пальто, шапку.
- Ой, хоть немного отошла. Отвернись, я оденусь.
Он засмеялся:
- Ты меня стесняешься?
- Ладно, у нас ночь впереди. Сейчас поужинаем, выпьем. Ты небось
голодный.
- Есть немного.
- Тебя в коридоре никто не видел?
- Никто.
- Хорошо. Отворачивайся.
- А если не отвернусь?
- Все равно не отломится тебе, - она пошарила голой рукой под кроватью,
нащупала тапочки: - Переобуйся и отвернись.
Саша подошел к кушетке, над ней висели фотографии, какие можно
встретить в любом доме: отец, мать, дети, отдельно отец, мать, Люда одна,
с подругами, где-то на пляже, в компании, все в купальниках, мужчина в
военной форме с кубарями в петлицах.
- Все, - сказала Люда, - мой руки.
Она поставила на стол водку, колбасу, сыр, масло, хлеб.
- Печенку из кафе принесла, сейчас разогрею с картошкой.
- Хватит нам этого.
- Нельзя, испортится. Я быстро.
Принесла из кухни сковородку с печенкой и картошкой, села, разлила по
рюмкам водку.
- За твои успехи.
Они выпили.
- Что у тебя дома, как мать?
- Ничего, все в порядке.
- Беспокоится, поди.
- Конечно, беспокоится. Слушай, Люда, вот какое дело, паспорт у меня
временный, мне его нужно обменять на постоянный. Ты не знаешь порядок - я
сначала должен прописаться, потом обменять паспорт или я могу сразу
обменять, а потом уже прописываться?
Люда налила по второй, выпила свою, заела ломтиком печенки, внимательно
посмотрела на Сашу.
- Я тебе помогу обменять паспорт. У меня паспортистка знакомая. Ты
завтра иди к Леониду, оформляйся, а я забегу к ней с утра, все узнаю.
- Понимаешь... Конечно, неудобно тебя стеснять... Но...
- Разве я тебя гоню? - перебила Люда, - потерплю немножко.
- Но мне завтра в автопарке не хотелось бы предъявлять временный
паспорт. Если можно обменять, то лучше сразу предъявить постоянный.
- Ладно, спрошу.
- Ты хорошо знаешь эту паспортистку?
- Своя девка.
- Она не может сделать чистый паспорт?
- Как это?
- Без пометки, что у меня минус.
- Не знаю. Надо поговорить.
Она опять выпила и многозначительно произнесла:
- Паспорт она тебе обменяет без волынки. Но сам понимаешь, надо будет
отблагодарить.
- Паспорт мне обязаны обменять по закону.
- По закону ты будешь таскаться две недели, насидишься в очереди к
начальнику, таких, как ты, в Калинине знаешь сколько? Ангелину Николаевну
видел?
- А что она?
- А ничего. Спрашиваю - видел? Видел. Ну и все! Все в порядке у нее. С
Иваном Феоктистовичем расписана, его фамилию носит. Вот я и говорю, таких,
как ты, в Калинине - вагон и маленькая тележка. Из Москвы, Ленинграда, и
своих хватает. Вот. Так что, если по закону, две недели проволынишься. Это
самое малое. А тут тебе в один день сделают. Насчет пометки не знаю. Она -
девка тонкая, по закону - пожалуйста, а самой подставляться... Вряд ли
будет.
Люда сбросила туфли, положила ноги Саше на колени. Он погладил ее ногу.
- Ну, ну, - предупредила Люда, - далеко не забирайся, не тяни руки. За
что тебя выслали-то?
- Известно, за что. Ни за что.
- За политику? Такого молодого?
Саша засмеялся:
- Я совершеннолетний.
Она опять задумалась, потом тряхнула головой:
- Ладно, налей. И руки не тяни, сказала тебе, я за день знаешь сколько
по кафе набегалась, вот и затекают ноги, я дома всегда так ноги вытягиваю
на стуле. А теперь на стуле ты сидишь. Так ведь? Наливай!
- Не много будет?
- Налей, - упрямо повторила она, - и себе налей! И печенку доедай. Тебе
есть надо, сил набираться.
Саша налил, они выпили. Люда поморщилась, не закусила.
- А отец у тебя есть?
- Есть и мать, и отец.
- А братья, сестры?
- Нет.
- Единственный, значит, сыночек?
- Выходит, так.
- Хорошие они, твои родители?
- Хорошие.
Она сняла ноги с его колен, сунула их в тапочки, поднялась, нетвердыми
шагами подошла к шкафу, вынула платок, накинула на себя.
- Зябко стало.
Села, задумалась, отодвинула рюмку, сказала вдруг:
- И у меня отец был. Хороший отец. Токарем работал в речном порту, в
затоне. И мать работала на хлебозаводе, и брат - на два года старше меня.
Я с четырнадцатого года, а брат с двенадцатого - военный он сейчас. И еще
один брат с нами жил, двоюродный, его мать, отцова сестра, померла, мы и
взяли его к себе, тот и вовсе с пятого. Сейчас бы ему сколько было?
Тридцать два. Вот сколько. Жили, конечно, в одной комнате, комната
большая, метров, наверное, тридцать. Жили хорошо, спокойно, не ругались,
любили друг друга. Мать варила обед, ждала с работы отца, приходил отец,
мы садились за стол, мясо всем поровну в тарелки, отец перед обедом выпьет
рюмку водки, но больше ни-ни, не пил, и братья оба не пили, непьющие были.
Теперь я за всех пью, - она нервно рассмеялась, - одна за всех норму
выдуваю, налей мне. Налей, а то расплескаю.
Сделала глоток. Она была здорово пьяна, но язык не заплетался, только
повторялась часто.
- Так что не пил отец, только после работы рюмку перед обедом. За
обедом разговаривали, весело разговаривали, но мама всегда говорила отцу -
смотри, не лезь, помолчи. Отец, понимаешь, о работе своей рассказывал, о
непорядках, о несправедливости. Он любил это слово - "справедливость" и
вот досправедливился.
Она пригубила еще.
- Отец был высокий, красивый, любил меня с братом, и племянник все
равно как родной сын, а нам как родной брат. Михаилом его звали,
племянника папиного, моего, значит, двоюродного брата. В выходные отец с
нами ходил и в зоопарк, и в цирк водил, и просто погулять в парк или на
речку. Помню, я лежала в больнице, с дифтеритом, отец принес мне плюшевого
зайчонка, очень я его любила, но не отдали из больницы, и карандаши
цветные не отдали, плакала я, но не разрешали из больницы ничего выносить.
А отец все за правду, за справедливость стоял. Это его слово главное было
- "справедливость".
Потом приходили к нам рабочие из затона, рассказывали, что было
собрание, обязательства там всякие принимали по соцсоревнованию, знаешь,
как у нас ударников выбирают. А отец выступил против какой-то кандидатуры,
плохой он работник или чей-то родственник, только отец посчитал это
несправедливым и выступил, и другие выступили тоже. В общем, отцу
приписали срыв рабочего собрания по ударничеству и соревнованию. И забрали
ночью. Я эту ночь тоже никогда не забуду. Проснулась от крика, мать
кричала. Они все перерыли, перевернули всю комнату и увели отца, мать
опять стала кричать и шла за ними по коридору, и я за ней шла, плакала, и
брат мой Петя, а двоюродного брата не было, он в Ленинграде учился. Мы шли
за отцом по коридору, плакали, и отца увели. Ну а потом страшная началась
жизнь: куда бежать, к кому обратиться, у нас ведь ни высоких знакомств, ни
родственников, никого не было, и кругом все говорят; "Молчите, а то и вас
посадят или вышлют". Мать все ходила, искала, нигде нет отца. Писали мы и
Калинину, и к прокурору мать ходила, отовсюду ее гнали, а потом ей другая
женщина, у которой мужа тоже посадили, сказала, что будет суд, они с отцом
в одном цехе работали, суд такой, знаешь, у них специальный - тройка, за
закрытой дверью, прямо в здании пароходства. Мы стояли во дворе, жены там,
дети, мать моя и я с братом. Их вывели через черный ход, семеро их было,
отец мой шел спокойно, только, когда увидел нас, успел сказать: "Десять
лет". Валенки у него на ногах, зимой забрали, а уж весна, не помню - конец
февраля или март, и мать взяла с собой калоши, чтобы он на валенки надел,
чтобы валенки не промочил, дала их мне, чтобы я их отцу передала, я их ему
протянула, но конвоир толкнул меня в грудь, я чуть не упала, так отца и
угнали в валенках. И больше мы его не видели, ни письма, ни весточки - так
и пропал мой отец, погиб за свою справедливость.
Она наконец допила свою рюмку, посмотрела на Сашу:
- Ты думаешь, почему я вчера подсела к тебе в кафе, почему взяла с
собой к Ганне на именины? Я, знаешь, в кафе никаких знакомств не завожу.
Прин-ци-пи-ально! Ни с кем. Будь он сто раз красавец, будь у него карманы
золотом набиты, ни разу ни с кем из кафе не пошла. Есть, конечно, у нас
потаскухи, ведут после работы к себе. А я нет! И глаза пялят на меня, и
подкатываются по-разному, но я любого отошью и отшиваю, у меня, знаешь,
ре-пу-тация. И не потому я тебя с собой взяла, что ты на внешность
интересный и сразу видно - мужик настоящий, и не потому, что за меня
заступился, конечно, ты честно поступил, для меня честно, а там, откуда я
знаю, может, вы уже до этого ссорились. Конечно, понравился ты мне и все
такое, но я ни с кем в кафе не знакомилась, нет, извините! Но когда ты
сказал слово "справедливость", у меня сердце перевернулось. Меня точно
ножом по сердцу полоснули, сразу вспомнила, как мой отец тоже про
справедливость говорил. Правда, когда ты стал того ругать по-блатному, я
засомневалась, может, думаю, уголовный, я и подсела к тебе ужинать,
посмотреть, что ты есть за человек. Вижу, интеллигентный, и, хотя минут
десять мы с тобой посидели, приятно мне было с тобой разговаривать. Такие,
как ты, которые за справедливость, всегда горе мыкают, правду, думаю,
говорит и про мать, и про то, что разведен и работу ищет. Поверила тебе,
хотела поверить справедливому человеку, вот и взяла с собой.
- А потом испугалась, - засмеялся Саша.
- Когда это?
- Ну, когда я сказал, что песню не знаю.
- А... Да, действительно, сразу поняла - из заключения. Значит,
неправду мне сказал. А как стали к дому моему подъезжать, подумала: кто
теперь правду про себя говорит? Никто не говорит, каждый что-то скрывает.
И вот, думаю, сейчас ты уедешь, и я уже больше никогда тебя не увижу.
Может, думаю, он моего отца там встречал, может, брата.
- А что с твоим братом?
- Чего... Как отца осудили, мы стали кем? "Семьей врага народа". Вот
кем мы стали. Хлебнули... Долго об этом рассказывать. Двоюродный брат мой
тогда учился в Ленинграде, в морской академии, что ли, не знаю, в общем -
на командира или на капитана учился. Он партийный был, идейный, всегда
говорил: нельзя обманывать партию, своей партии правду надо говорить. Так
что мог Михаил и сказать про моего отца, только его не трогали. Тем более
фамилия у него другая. И был у него друг, в обкоме партии работал. И вот,
когда Кирова убили, этот друг передал ему слова Сталина; "Не сумели Кирова
уберечь, не дадим вам его хоронить". А Михаил рассказал это курсантам. На
другой день он приходит домой сам не свой и говорит жене: "Вызывали меня
на партбюро, спрашивают, рассказывал ты про такие-то слова товарища
Сталина? Я отвечаю: "Да, рассказывал". - "А от кого слышал?" И я понял,
что если скажу правду, то моему товарищу из обкома - конец. Я молчу, а они
настаивают - кто тебе эти слова передал? И тут же в комнате человек из
НКВД сидит. А они все допрашивают: ты что, эти слова от самого товарища
Сталина слышал? Нет, говорю, я товарища Сталина не видел никогда. Тогда,
значит, тебе кто-то такие слова передал. Кто? Не помню, говорю, слух такой
в городе идет. Вижу энкаведешник махнул секретарю партбюро, тот и
объявляет: "Исключить за распространение антисоветских слухов и за
неискренность перед партией". Ваш партбилет. Сдал я партбилет. И еще
объявляет: "Поставить вопрос об отчислении из академии". "Так что, -
говорит он жене своей, - меня завтра и из академии исключат". Ну, жена
тут, конечно, в слезы, молоденькая у него жена была, вот-вот должна
родить. Она нам все и рассказала. Только не дождался Михаил этого завтра,
ночью пришли за ним. А жена родила через несколько дней. Вскоре и ее с
ребенком выслали, в Казахстане она теперь.
- А что с твоим родным братом? - спросил Саша.
- Брат сразу уехал по вербовке на Дальний Восток, там теперь живет,
редко пишет. Когда мама умерла, я ему дала телеграмму, он приехал уже
много после похорон, дал мне денег и сказал: "Отсюда уезжай и нигде не
пиши ни про отца, ни про Михаила, и не рассказывай никому". А я вот, дура,
тебе все рассказала. А почему? Потому что и ты мне про себя все рассказал.
Я все это в душе держала, столько лет, а вот рассказала - и легче стало.
Потом, как велел брат, обменяла я свою комнату на Калинин. Вместо тридцати
метров получила эту вот камеру. Живу как вольный казак...
- А что, здесь раньше гостиница была? - спросил Саша.
- Черт его знает. Кто говорит - гостиница, кто - бардак, кто говорит -
общежитие рабочее, с "Пролетарки" или "Вагжановки", такие тут фабрики
есть, бывшие Морозова. Этот Морозов сам революционером был, общежития
рабочим строил.
- Революционером он не был, но деньги на революцию давал, это верно.
Она вдруг прищурилась:
- Не разболтаешь, чего я тебе рассказала?
- Не говори глупости.
- А я ведь ничего такого не говорила против Советской власти, - с
вызовом произнесла она.
- Перестань молоть чепуху!
- Просто бе-се-до-ва-ли. Вот и все... Как твою мать зовут?
- Софья Александровна.
- А отца?
- Павел Николаевич.
- Живы они?
- Я тебе сказал: живы.
- Поклянись жизнью их, поклянись, что не продашь меня.
Саша усмехнулся.
- Ладно. Клянусь.
Она вдруг прямо и трезво посмотрела ему в глаза:
- И я клянусь, что никогда тебя не продам. Запомни, если что с тобой
случится, то это не от меня.
- Странные вещи ты говоришь, Люда.
- Я знаю, что говорю. Ты приехал неизвестно откуда, а я здесь живу, и
не один год - все знаю. Вот как! Надо бы сейчас к Елизавете сбегать, да
пьяная я.
- Кто это - Елизавета?
- Паспортистка, говорила тебе.
Она раньше не называла имени паспортистки, но какое это в конце концов
имеет значение. Саша промолчал.
- Надо бы сходить к ней домой, да напоил ты меня.
- Я тебя? Разве?
- Не напоил? Ну, так налей рюмку. Утром рано, до работы к ней зайду, а
то в милиции говорить неудобно.
Шарль выкроил время через неделю, повез Вику в "Каролину". Сам господин
Эпштейн встретил их у порога, забежал вперед, подвинул мягкие кресла.
- Садитесь, господа! Сейчас Сесиль освободится, я уже ее предупредил,
она ждет вас. О, для нее будет счастьем одеть такую шикарную даму, - он
поклонился Вике, - сударыня, ваше присутствие здесь для нас большая честь,
теперь, - он наклонился к Шарлю, понизил голос, - пожаловала госпожа
Плевицкая, - он беспомощно развел руками. - Поверьте мне, я ее
предупреждал, что как раз в этот час должны прийти вы с супругой. Но
актриса - это актриса, знаменитость - это знаменитость, что можно сделать?
Явилась, и все... Я был бессилен, мосье Шарль, поверьте мне.
"Плевицкая, Плевицкая, - думала Вика, - знакомая фамилия... Актриса
Плевицкая". И наконец вспомнила. В Москве у них хранились старые
дореволюционные пластинки... Варя Панина, Надежда Плевицкая. Отец как-то
рассказывал, что Плевицкая бывала у них даже дома, в Староконюшенном...
- Я вам скажу больше, - начал снова Эпштейн.
Однако не успел договорить. Занавеска раздвинулась, из примерочной
вышла крупная, именно по-русски крупная, рослая женщина лет пятидесяти в
беличьем жакете. Круглое широкоскулое полутатарское лицо с блестящими
черными глазами и большим ртом приковывало к себе внимание.
- Pardon, monsieur, pardon, madame, - кинул Эпштейн Шарлю и Вике и
бросился к даме:
- О, госпожа Плевицкая. Для вас...
Вика не слушала его бормотанья. Следом за Плевицкой вышла рыжеволосая
элегантная дама, о Господи, это была Силька, Сесиль Шустер. Вика не видела
ее девять лет, помнила шестнадцатилетней девчонкой, но узнала сразу, может
быть, потому, что ожидала ее здесь увидеть. Силька, собственной
персоной... Она никогда не считалась у них красоткой: худющая, с мелкими
кудряшками, но пикантная, с поразительно стройной фигурой. Когда они
учились в девятом классе, начал давать свои представления мюзик-холл.
Сесиль, в классе ее звали Силька, при огромном конкурсе взяли в группу
"герлс", полуобнаженная, она танцевала в шеренге других герлс на
авансцене. Потом был скандал: мюзик-холл прикрыли, герлс разогнали, Сесиль
едва не исключили из школы, но все-таки дали закончить девятый класс,
после чего Сесиль с матерью уехали во Францию.
Но и Сесиль не видела Вику девять лет, и никак не ожидала встретить ее
здесь. Приветливо улыбнулась ей, как улыбалась всем клиенткам. И тогда
Вика, чуть подавшись вперед, спросила по-русски:
- Силька, это ты?
И эта русская речь, и кого-то напоминающий голос, и упорный,
отдаленно-знакомый взгляд, и такое же отдаленно-знакомое лицо, и, главное,
ее школьное имя - Силька, - все это вместе взятое оживило вдруг в памяти
московскую жизнь. Сесиль узнала Вику. И спокойно, даже равнодушно, без
всякого интереса, ответила:
- Да, Вика, это я... Какими судьбами?
- Я с мужем.
Она показала на Шарля. Шарль поклонился.
Плевицкая, услышав русскую речь, повернулась, разглядывая Вику.
- Ну что ж, Силька, - сказала Вика, - поцелуемся со встречей?
Они расцеловались.
- Боже мой, - сказала Вика, - ты совсем не изменилась.
- Я не изменилась, - ответила Сесиль, - а ты, я помню, была милая
ленивая толстушка. Похорошела с тех пор, я даже тебя не сразу узнала.
- Какая трогательная встреча. - Плевицкая повернулась к Вике: - Вы
давно из Москвы?
- Несколько месяцев.
Плевицкая взглянула на Шарля, перешла на французский:
- У вас очаровательная жена, мосье...
Шарль сдержанно поблагодарил ее и встал с кресла, давая понять, что их
визит затянулся.
Смягчая сухость его ответа, Вика сказала:
- Мой отец профессор Марасевич. Вы бывали у нас на Староконюшенном.
Плевицкая округлила глаза, с излишним энтузиазмом подтвердила:
- Ну конечно, конечно... Господи... Староконюшенный переулок. Это
ведь... на Арбате.
- Да.
- Ну еще бы, конечно... Боже мой, Арбат, Москва.
Было ясно, одна
...Поділитися у соцмережах
