Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...сь. Когда они в
последний раз целовались? Да и целовались ли вообще когда-нибудь? Разве
только в детстве.
- Ты к окну не подходи, - прошептала Варя и вышла из вагона.
Раздался свисток, поезд медленно отходил от перрона, Варя глядела в
окно, возле которого должна была, по ее расчетам, сидеть Нина, но там
торчала чья-то физиономия.
Телеграмму Максиму Варя дала с Ленинградского вокзала, сделать это на
Ярославском показалось ей опасным.
14
Как и договорились, в три часа дня к Сталину в Кремль приехал
Орджоникидзе. Коротко сообщил последние новости по своему ведомству, сухо
говорил, неприязненно, в общих чертах: все в порядке. А было бы еще в
большем порядке, если бы не необоснованные репрессии среди командиров
промышленности.
Сталин протянул Орджоникидзе телеграмму от Берии. В телеграмме
говорилось, что руководство Наркомата тяжелой промышленности скрыло аварию
на одном из участков Балахнинского нефтепромысла.
Орджоникидзе удивленно посмотрел на Сталина:
- Это какая же авария? Когда?
- Там написано, - Сталин кивнул на телеграмму.
Орджоникидзе дочитал до конца, снова удивленно посмотрел на Сталина.
- Но эта авария была в июне прошлого года, шесть месяцев назад. Мелкая
авария, которую тут же ликвидировали, - он смял телеграмму в кулаке,
ударил кулаком по столу, - негодяй, провокатор! Я не желаю о нем даже
разговаривать, пусть даст мне свидание с моим братом Папулией!
- Положи телеграмму.
Орджоникидзе бросил телеграмму на стол.
Сталин взял ее, разгладил.
- Зачем так волноваться, особенно с больным сердцем... У тебя готовы
тезисы твоего доклада на Пленуме?
- Нет!
Орджоникидзе положил под язык таблетку нитроглицерина.
- Когда будут готовы?
- Не знаю.
- Пленум открывается через два дня, нельзя тянуть, все докладчики
представили тезисы.
- Представлю, когда будут готовы. Если посчитаю нужным. Я - член
Политбюро и имею право решать, о чем мне говорить. Мне не надо одобрения
Ежова.
Сталин помолчал, потом сказал:
- Да, ты - член Политбюро и на Политбюро можешь высказывать свое
мнение. Но на Пленуме ЦК тебе _придется_ изложить точку зрения Политбюро,
точку зрения руководства партии. Иначе ты ставишь себя в оппозицию к
Политбюро, в оппозицию к руководству партии, противопоставляешь себя
партии. Подумай о последствиях такого решения. Учти опыт тех, кто до тебя
пытался противопоставить себя партии. Иди домой, успокойся и подумай.
Успокоишься, поговорим.
Орджоникидзе встал, с шумом отодвинув стул. И ушел, хлопнув дверью.
Минут через тридцать - сорок явились Молотов, Каганович, Ворошилов,
Микоян, Жданов. Обсуждали текущие дела, подготовку к Пленуму.
Дверь открыл Поскребышев.
- Товарищ Сталин! Вас просит к телефону Зинаида Гавриловна
Орджоникидзе.
- Что ей надо?
- Что-то случилось с Григорием Константиновичем.
Сталин покачал головой.
- Был здесь, ругался, глотал таблетки. Говорю: побереги сердце. Не
хочет беречь. Опять, наверно, приступ.
Поднял трубку:
- Слушаю... Что?! Не болтай глупостей! Надо было подальше от него
держать пистолет. Повторяю, не болтай чепуху! Сейчас приду. Вызываю врача.
ОН положил трубку, обвел всех тяжелым взглядом.
- Серго застрелился.
Все молчали.
Сталин поднял трубку другого телефона:
- Товарищ Ежов! Застрелился товарищ Орджоникидзе. Немедленно врачей.
Если спасти не удастся, то пусть ко мне приедет народный комиссар
здравоохранения.
Не снимая руки с трубки, чуть помедлив, Сталин сказал:
- Ну что ж, пойдем посмотрим, что такое там случилось.
Они вышли, мимо промчалась санитарная машина, остановилась у подъезда,
где жил Орджоникидзе. Из машины выскочило несколько человек, в
расстегнутых пальто, под которыми виднелись белые халаты, вбежали в
подъезд.
Сталин замедлил шаг:
- Не будем мешать врачам.
И все замедлили шаг. И никто не раскрывал рта.
Так же медленно поднялись они по лестнице. Дверь в квартиру была
открыта.
Серго лежал в спальне на кровати. У изголовья, оцепенев, стояла Зинаида
Гавриловна. ОН много лет знал ее и всегда поражался выбору Серго. Такой
видный мужчина, а женился где-то в Сибири на деревенской учительнице,
невзрачной, тихой, лицо незаметное, чего Серго в ней нашел? Испуганно
взглянула на Сталина, прикусила губу.
У кровати хлопотали врачи и санитары, вытирали пол, меняли простыни.
Маленький чернявый человек в белом халате наблюдал за их работой, молча,
кивком головы указывал, что делать. Кивнул на стул, где лежал браунинг, -
отодвиньте! Но Сталин взял его, проверил предохранитель, положил в карман.
Врачи и санитары закончили свою работу, отошли от кровати. Серго лежал
на спине, укрытый наполовину, выпростав на одеяло руки со сцепленными
пальцами.
Чернявый в белом халате вопросительно посмотрел на Сталина.
- Как? - спросил Сталин.
- Смерть наступила с полчаса назад, - четко, по-военному, ответил
чернявый.
- Вот что значит, когда человек не считается со своим больным сердцем,
- хмуро оглядывая присутствующих, сказал Сталин, - не выполняет указаний
врачей.
Эта фраза предназначалась прежде всего медицинской бригаде. Все должны
знать, что товарищ Орджоникидзе умер от болезни сердца. Никакой другой
версии быть не должно.
- Поезжайте! - приказал Сталин чернявому. - Доложите своему начальству:
вскрытия не будет. Не позволим резать нашего дорогого Серго.
Врач и санитары ушли.
Члены Политбюро окружили кровать, на которой лежал Орджоникидзе,
смотрели в лицо покойного, только Микоян стоял в отдалении, прислонившись
спиной к стене.
- Зина, пройдем в кабинет, - сказал Сталин.
Они вошли в кабинет, из его окон был виден Александровский сад.
Сталин плотно закрыл дверь.
- Что ты болтала по телефону?
- Я не болтала, Иосиф, - прерывающимся голосом ответила Зинаида
Гавриловна, - даю тебе честное слово. Я была внизу, вошел фельдъегерь с
папкой, черной, как всегда, из Политбюро... Незнакомый... Я спрашиваю: "А
где Николай?" Николай, который обычно приносит почту... Он отвечает:
"Николай сегодня не вышел на работу, занят домашними делами". Прошел
наверх с папкой...
- Я понимаю, что с папкой, - перебил ее Сталин, - для этого и приехал,
чтобы передать бумаги и папку. Дальше!
- Прошел наверх... Потом спускается и говорит: "Зинаида Гавриловна, там
какой-то выстрел..." И уехал. Я поднялась и вижу: Григорий убит.
- Что значит убит? Ты хочешь сказать - фельдъегерь его убил?
- Нет, нет... Я этого не утверждаю, но все как-то странно...
- Ты выстрел слышала?
- Я не слышала.
- Если фельдъегерь его убил, _он должен был бы просто уехать_, не
говоря ни слова. Зачем он тебе сказал, что слышал выстрел? Чтобы ты
побежала наверх, оказала бы помощь, вызвала бы врачей, спасла его, а потом
товарищ Орджоникидзе покажет, что именно этот человек пытался совершить
террористический акт и его надо расстрелять?! А? Объясни мне: зачем он
тебе сказал, что слышал выстрел? Нет объяснения. И как практически он мог
убить его? Смешно и нелепо. Это все блажь. Я понимаю твое состояние, но
нельзя терять рассудок.
- Но, Иосиф... - начала Зинаида Гавриловна, - я ни на чем не настаиваю,
этого, конечно, не могло быть, вместе с тем...
- Не надо "вместе с тем"! Твои бабские выдумки, твои глупые домыслы
могут дать пищу сплетням, сплетням, вредным для партии. Возьми себя в
руки! За распространение клеветнических слухов партия с тебя строго
спросит. Не испытывай терпения партии, Зина. Серго покончил с собой, но
партия не хочет его компрометировать как самоубийцу Партия хочет сохранить
его доброе имя. И потому для всех Серго умер от разрыва сердца. Вот
партийная и правительственная версия. Ты член партии, и ты обязана ее
поддерживать. А теперь иди к покойному. Скажи Климу, чтобы пришел сюда.
Зинаида Гавриловна вышла и уже только за дверью поднесла платок к
глазам.
Сталин подошел к письменному столу. Большие блокноты с записями,
сделанными карандашами разного цвета, лежали открытыми. Сталин перелистал
их. Вот он - доклад к Пленуму. Его почерк.
Вошел Ворошилов.
Сталин показал ему на блокноты:
- Это тезисы доклада Серго. Распорядись их и все бумаги, что есть в
ящиках, передать Поскребышеву.
Только через две недели удалось Саше уехать из Тайшета.
В вагоне и на нижних, и на верхних полках люди сидели впритык друг к
другу. Успевшие захватить багажную полку лежали - сидеть нельзя: не
выпрямишься. Багаж держали на полу в проходах. Проводник требовал убрать
вещи: мешают, пройти нельзя. Пассажиры поднимали мешки и чемоданы на
колени, обхватывали руками и, как только проводник уходил, снова опускали
на пол.
Плакали дети, взрослые бранились, все раздражены, грубы,
недоброжелательны. Густой махорочный дым висел в воздухе. Вагон не
отапливался, окна заиндевели, пассажиры сидели в шубах, в ответ на их
жалобы проводник привычно отбрехивался:
- Приедем в Красноярск, затопим.
Одна уборная заперта, в другую - очередь, жди до станции, а на станции
вагон осаждают яростные толпы, проводник никого не пускает: "нету местов".
Пробиться сквозь такую толпу невозможно, а если и пробьешься, то обратно
не попадешь.
Так что сиди, терпи до Красноярска.
Местными поездами Саша добрался до Красноярска, затем через Новосибирск
до Свердловска. В Красноярске дал маме телеграмму: "Еду, буду звонить".
В Свердловске Саше повезло. Он стоял невдалеке от закрытой кассы,
билетов, конечно, не было. Вдруг окошко приоткрылось, Саша первым метнулся
к кассе, наклонился, спросил:
- Нет, случайно, билета до Москвы?
Кассирша назвала сумму. Саша заплатил, получил билет и помчался к
поезду. Окошко захлопнулось. Этот единственный билет, видимо, остался от
невостребованной брони.
Вагон плацкартный, каждый пассажир имел свое место, у Саши оказалась
верхняя полка, можно всю дорогу лежать.
Несколько человек без плацкарт, а может быть, и без билетов, пущенные
проводником "слева", на один-два перегона, жались в тамбуре, на площадке
возле туалета, присаживались на краешке полки, если "легальные" пассажиры
не возражали.
Разыскивая свое место, Саша заглянул в отделение, где сидели,
развалясь, трое здоровых парней. Петлички и канты на форме указывали на их
принадлежность к войскам НКВД.
- Тебе чего, малый? - изображая на лице суровость, спросил старшина.
- Место свое смотрю.
- А какое твое место?
- Шестнадцатое.
Старшина взглянул на лейтенанта. Он сидел, откинувшись на спинку полки,
легким, почти неуловимым движением головы показал, что одобряет действие
старшины. Тот стал еще суровей.
- Предъяви билет!
Удостоверившись, что стоит цифра шестнадцать, и не зная, как
действовать дальше, старшина протянул Сашин билет лейтенанту.
- Где билет брали?
- В кассе.
- Позовите проводника.
Распоряжение лейтенанта старшина передал сидевшему рядом красноармейцу.
Соблюдал субординацию.
Красноармеец пошел за проводником.
Столько мест в вагоне, а ему досталась такая компания! Нахальные морды,
холодные, безжалостные глаза. Ну и хрен с ними! Саша закинул на верхнюю
полку чемодан.
Явился проводник.
Лейтенант протянул ему Сашин билет:
- Это что такое?
- Сами, что ли, не видите? Билет. Вагон восемь, место шестнадцать. Все
правильно.
- На это место мы должны человека принять в Казани, - многозначительно
произнес лейтенант, давая понять, что в Казани они примут заключенного для
дальнейшего конвоирования.
- В Казани будет видно.
- У нас бронь на все четыре места, - сказал лейтенант.
- Где она, бронь-то? - возвращая Саше билет, возразил проводник. -
Бронь в кассе, а для меня документ один - билет, билет правильный,
занимайте свое место, гражданин.
И ушел. Привык, видно, к претензиям таких вот конвоиров, а то, что это
конвоиры, было видно сразу. Кого-то сопровождали, теперь едут обратно,
хотят ехать одни, без посторонних.
Саша задвинул чемодан в глубь полки к окну, снял валенки, положил к
чемодану вместо подушки, лег, укрылся своим пальто и заснул.
Поезд резко тормознул, и Саша проснулся. Попутчики его спали. Лейтенант
на верхней полке - напротив Саши, старшина и красноармеец на нижних. А
ведь кто-то один должен был бы дежурить. Спрятали, наверное, пистолеты под
подушки и дрыхнут.
Поезд мерно постукивал на стыках рельсов.
Саша впервые почувствовал, что он _едет_, уезжает наконец из ссылки,
ссылка кончена. Стараясь никого не разбудить, Саша надел валенки,
спустился, прошел в туалет, вернулся, так же тихо взобрался на полку и
снова заснул.
Проснулся он, когда в окно уже пробивался мутный утренний зимний свет.
Посмотрел на часы. Девять! Поезд стоял на какой-то станции, оконное стекло
запотело, и Саша не смог прочитать названия. В вагоне уже встали,
поминутно открывалась дверь, вместе с ней врывалась в вагон струя
холодного воздуха, ходили люди с чайниками в руках, набирали кипяток из
титана на станции. У Саши чайника не было, была только алюминиевая кружка,
которую он купил еще в Тайшете, в ней кипяток до вагона не донесешь.
Кипятильник в вагоне не работал.
Лежа на полке, Саша вытащил из кармана пальто купленные на станции в
Свердловске газеты - в них печатались материалы процесса Пятакова -
Радека, статьи о коварных методах троцкистских шпионов.
Конвойные завтракали, старшина лупил крутые яйца, постукивая ими о
столик, скорлупу сбрасывал на пол.
- Давай вынесу, - предложил красноармеец.
- Ни-чо, проводник подметет, делать ему больше не хера.
Лейтенант что-то сказал старшине, Саша не расслышал, что именно.
- Эй, сосед, спускайся чай пить, - позвал старшина.
- Спасибо, дождусь кипятильника.
- Долго придется ждать, - лейтенант не поднимал головы, - давай
сползай. А то мы поснедаем и спать завалимся. Где тогда сядешь жрать-то?
Саша достал из узелка кружку, хлеб, головку лука, последние два кусочка
сахара, последний обрезок сала. Вынул из чемодана сапоги, пол в вагоне был
мокрый, грязный, надел и спустился вниз.
На столике, кроме чайника, стояла бутылка водки, на газетном листе -
хлеб, нарезанный толстыми ломтями, вареная колбаса, тоже крупно
нарезанная, очищенные яйца, масло в кружке. За столиком, расставив локти,
сидели лейтенант и старшина. Красноармеец присел сбоку, молча жевал,
рыхлый, туповатый на вид парень, но, видимо, более совестливый, если
пожалел труд проводника. Напротив него Саша и уселся, положил на столик
свои продукты. Лейтенант и старшина равнодушно на них покосились.
Потом лейтенант разлил остатки водки себе, старшине и красноармейцу.
Они выпили, закусили колбасой.
Саша отломил дольку лука, съел с хлебом.
Старшина разлил по кружкам кипяток, налил и в Сашину кружку.
Лейтенант взял свою в обе ладони, грел руки, отхлебнул.
- Откуда едешь-то? - спросил он Сашу.
- С Подкаменной Тунгуски.
- Река, что ли?
- Река. В Красноярском крае, Эвенкийский национальный округ.
Лейтенант впервые слыхал эти названия, но не хотел обнаруживать свою
неосведомленность, изобразил на лице привычное для кадрового энкаведешника
недоверие.
- Работал?
- Да. В экспедиции профессора Кулика. Искали Тунгусский метеорит. Не
слыхали?
- Слыхали. С неба упал.
Саша облегченно вздохнул. Теперь его рассказ будет звучать для них
правдоподобно. Газетная шумиха вокруг Тунгусского метеорита приходилась на
конец двадцатых - начало тридцатых годов, сейчас о нем уже не пишут, и то,
что малограмотный лейтенант слыхал об этом, было удачей. Их поведение
непредсказуемо, за любое непонятное слово могут зацепиться, истолковать
по-своему Заговорив о Тунгусском метеорите, Саша перевел разговор на
безопасную почву.
- Метеорит, - продолжал он, - упал почти тридцать лет назад, 30 июня
1908 года в семь часов утра. Вообще говоря, метеориты - это куски
небесного тела, они падают на землю из межпланетного пространства и, когда
входят в земную атмосферу, сгорают. Крупные горят ярко и называются
болидами, мелкие - это те, что мы называем падающей звездой.
- Этих я повидал, - сказал старшина.
- Тунгусский метеорит, - взглянул на него Саша, - был, конечно, болид
громадной величины и опустошил пространство, как предполагают, около 2000
квадратных километров.
- Ого! - старшина рыгнул.
- С земли почти по всей Восточной Сибири было видно, как болид
перемещался по небу. А когда упал, раздался оглушительный взрыв, его
слышали на расстоянии тысячи километров. Во многих деревнях сотрясались
постройки, лопались стекла в окнах, с полок падала посуда, даже люди и
скот валились с ног. Прямо как землетрясение. Его зарегистрировали даже в
Англии.
- Откуда ты знаешь про Англию? - насторожился лейтенант.
- В дореволюционных газетах писали. Метеорит упал за девять лет до
революции.
Объяснение это удовлетворило лейтенанта.
- А куда он сам-то делся, метеорит этот?
- Сгорел. Как вошел в земную атмосферу, так и сгорел, превратился в
пыль.
- Отчего же сгорел-то? - опять насторожился лейтенант.
- Так ведь они падают с громадной скоростью - двенадцать километров в
секунду, это больше сорока тысяч километров в час. Наш поезд, к примеру,
идет от силы пятьдесят - шестьдесят километров в час, а болид - сорок
тысяч, какое получается трение! От этого и температура огромная - десять
тысяч градусов, вот и сгорает болид, одна пыль остается. Пыль вошла
глубоко в землю, и на этом месте образовались озера и болота.
- Чего же тогда искали-то?
- Как чего? Остатки метеорита:
- Что-то заливаешь ты, парень! Сначала говоришь пыль, теперь остатки
метеорита. Зачем эти остатки-то?
- Чтобы по ним определить, из чего состоят метеориты и другие небесные
тела.
- Для науки, значит, - усмехнулся лейтенант.
- Вот именно, для науки.
- А нужна нам такая наука?
- То есть как? - не понял Саша.
- А так. Для социалистического строительства нужна такая наука, всякие
там камушки искать, нужна такая наука?
"Ах, дубина ты, дубина... Сейчас схлопочешь..."
- _Правительство_ распорядилось искать обломки метеорита, значит, это
нужно, - внушительно сказал Саша.
Поскольку Саша сослался на правительство, в голосе лейтенанта появилась
строгость, он переспросил:
- Ну и как, нашли?
- Нет, все под землю ушло, смешалось с почвой. И условия там трудные,
дорог нет, оборудования настоящего не доставишь, работа тяжелая, гнус,
люди не хотят работать.
- Как это не хотят? Раз есть правительственное задание, должны
работать, - нахмурился лейтенант.
- Людей на сезон, на лето нанимают, а зимой увольняют, - объяснил Саша.
- А снова наниматься не желают, не хотят гнуса кормить.
- Заключенных туда послать, - заметил старшина, - эти не откажутся.
- Объект недостаточный, - рассудил лейтенант; - сколько там народу?
- В сезон человек двадцать - тридцать.
- Маловато, - задумался лейтенант.
- Командировку можно, - предложил старшина, - один барак, будут и зимой
копать, не подохнут.
- Ладно, - пресек его лейтенант, - без нас разберутся. Как тебя
звать-то?
- Саша.
- Ты за вчерашнее не обижайся, мы на службе, при оружии, документы
везем, должны знать, с кем вместе едем.
- Бдительность, - пояснил старшина.
- Газеты небось читаешь, - сказал лейтенант, - про этот самый
процесс... Видишь, что творится? Шпионы, диверсанты, вредители, до самых
верхов добрались, туда проникли.
- Изничтожить надо гадов, - скривил рот старшина, - всех подряд, врагов
ентих, и жен ихних, и все семя ихнее.
- Детей-то за что? - улыбнулся Саша.
Лейтенант подозрительно посмотрел на него:
- Детей ихних жалеешь?
- Я думаю, детей можно перевоспитать.
- Дети эти подрастут, нас с тобой не пожалеют, - сощурился лейтенант, -
припомнят нам и папку, и мамку. Узнаешь тогда, чего ихняя жалость стоит.
- Перевоспитай их, попробуй, - добавил старшина, - ездил я в отпуск в
деревню свою, значит, Вологодскую область. А в колхозе нашем председатель
оказался вредитель, и бухгалтер, и бригадир тоже вредители, троцкисты.
Посадили их, конечно. Вызывают бригадирову жену, она воет, причитает,
меня-то за что, детишки у меня малые... Молодая еще, ничего бабенка,
справная. А следователь ей: "Ты почему скрывала взгляды врага народа?" -
"Какого врага?" - "Муженька своего - Назарова Арсентия". - "Дак я не
знала, что он враг". А следователь ей: "Ты что же, не видела, с кем
спишь?!" Вот как вопрос поставил. Теперь будет знать, с кем спать, восемь
лет получила, а ребятишек в детдом.
- Видишь, - посмотрел лейтенант на Сашу, - позаботились о детях... В
детский дом на все готовое. А ты их жалеешь. У самого дети-то есть?
- Есть, - соврал Саша.
- Поэтому и жалеешь. А враги нас жалеют? Пришли к одному, большую
должность занимал, председатель районного исполкома, пришли как к
человеку, с ордером на обыск и арест, все по закону. А он выхватил
пистолет и начал отстреливаться. Двоих наших на месте уложил, последнюю
пулю в себя запустил, сволочь, предатель, шпион. Не пожалел наших двух
товарищей, погибших при исполнении служебного долга, согласно присяге. И
бабу свою, и девочку тоже не пожалел. Бабу расстреляли, а девчонке, ей лет
пятнадцать было, влепили восемь лет.
- Да, - покачал головой Саша, - какие дела творятся...
Он допил чай, поблагодарил, взобрался на свою полку, задремал,
проснулся, полежал, делая вид, что спит, опять задремал, опять проснулся.
Его спутники тоже поспали, потом обедали, но Сашу уже не звали,
потеряли к нему интерес, выяснили личность, и ладно. И Саша был этим
доволен, повернулся к ним спиной, опять сделал вид, что спит, и на самом
деле заснул.
Проснулся поздно. Поезд стоял, в вагоне суетились, видно, на большую
станцию прибыли. Сашиных попутчиков не было, и вещей их не было.
Потом в купе вошли две женщины с ребенком, мужчина внес за ними
чемодан.
- Какая станция? - спросил Саша.
- Казань.
Значит, врали конвойные, хотели одни ехать до Казани. Ну и славу Богу!
От утреннего разговора у Саши было муторно на душе. Ничего унизительного
для себя он не говорил, но и не возражал этим сукиным сынам, палачам и
расстрельщикам. Конечно, затеваться с ними глупо, но не надо было
спускаться и сидеть за одним столом. Вы вчера не пускали меня в купе, вот
и не желаю с вами знаться. Или притвориться больным: "Что-то знобит,
простудился, наверно", попросить у них кипяток и поесть на своей полке. А
он спустился, сел с ними. Врал про экспедицию профессора Кулика, про
Тунгусский метеорит, чтобы внушить доверие к себе, и добился: им и в
голову не пришло, что он из ссылки.
В такой лжи он будет жить теперь постоянно, будет выкручиваться,
придумывать липовые истории, рассказывать их встречным и поперечным, лишь
бы избежать вопросов и расспросов, лишь бы затемнить, замазать свое
прошлое. Тягостно, тяжело. Но нет выхода. А не захочет осторожничать, не
станет скрывать своей судимости, то быстро увидит лагерные ворота.
Ладно! Есть хочется, вот что. Сейчас он спустится с полки, найдет
проводника и потребует у него кипяток. Деньги за билеты плачены? Плачены.
Так, будьте любезны, обеспечьте пассажиров своего вагона кипятком! Ну да
черт с ним, лень связываться, поест хлеб всухомятку.
И надо избавляться от иллюзий. Позади у него ссылка, впереди - лагерь,
это ясно как дважды два, а сейчас он во временном отпуске. Вот именно -
временном отпуске. А уж сколько ему свободных денечков выпадет на долю,
никто сказать не может. Тут уж как повезет.
Утром за завтраком, подавая чай, Феня опрокинула чашку Вадиму на
колени.
Вадим вскочил, отряхнул халат.
- Не видишь, куда ставишь, идиотка!
- И вправду, не вижу ничего, Вадимушка, совсем ослепла от слез.
И завыла, запричитала по-крестьянски в голос:
- Боже ж мой, боже ж мой, за что такое наказание? Кому он мешал? Тихий,
мухи не обидит. Ведь старик он, внуки взрослые, за что же? Никого не
трогал, ничем не заведовал, ему предлагали заведовать парикмахерской, а он
отказался, не захотел... "Нет, говорит, не надо, от греха подальше".
Теперь в тюрьму. Настя, жена, к нему ходила, в Бутырках сидит...
- Какая Настя, какая парикмахерская, какая Бутырка?! - прикрикнул на
нее Вадим, догадываясь и ужасаясь тому, что Феня назовет имя Сергея
Алексеевича.
- Да Настя, жена Сергея Алексеевича... Сергей Алексеевич наш в Бутырках
сидит, - она опять завыла в голос. - Настя ходила, передачу не принимают,
деньги не берут, под следствием, говорят... А какое следствие? Чему
следствие, как брил, как стриг?.. Оговорил его кто-то окаянный, чтоб его,
проклятого, черти разорвали, чтоб ему всеми болячками переболеть, чтоб
иссушила его лихоманка, чтоб не спастись ни ему, ни детям его, ни
внукам...
- Хватит, хватит! - замотал головой Вадим, пренеприятнейшее известие
это испортило настроение, пропал теперь рабочий день. - Хватит, слезами не
поможешь!
- Так ты помоги, Вадимушка, ведь в газетах пишешь, известный человек, и
Андрей Андреевич всех начальников лечит. Похлопочите! Неужели вас не
послушают?!
Дура, деревенщина, как втолковать ей, что в таких делах никто никого не
слушает и никто никому не помогает.
- Я подумаю, что можно сделать, - сказал Вадим. Причитания Фени рвали
ему сердце, - только, пожалуйста, перестань голосить.
Феня замолчала, не убрав со стола, ушла в свою комнату при кухне. А
Вадим поплелся в свою, кинулся на кровать.
После того как он подписал у Альтмана показания о рассказанном Сергею
Алексеевичу анекдоте,
...Поділитися у соцмережах
