Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...тряпка, путаник и болтун. Во времена
Брестского мира левые эсеры предложили ему арестовать Ленина и создать
новый кабинет министров. Бухарин отказался, обо всем передал Ленину. Ленин
взял с него честное слово никому об этом не рассказывать. Не смог
удержаться. После смерти Ленина разболтал, публично, вот, мол, до чего
доводит фракционная борьба. А теперь, почти через двадцать лет ОН ему это
предъявил: тайно договаривался с эсерами об аресте Ленина. Сам ведь
признавался! К НЕМУ эсеры не приходили, а к Бухарину пришли. ЕМУ такого
предложения не делали, а Бухарину сделали. Отказался он или не отказался -
неизвестно. Может быть, и согласился, но сорвалось. А если отказался,
побоялся, счел нереальным. Рассказал Ленину? Где доказательства? Ленин
мертв. Вот до чего доводит болтливость. А теперь весь народ будет знать:
Бухарин собирался арестовать Ленина.
Легкомысленность, пустозвонство? Возможно. Но если ты легкомысленный
пустозвон, то не претендуй на лидерство, на роль "любимца партии". От
Бухарина ОН давно хотел избавиться. В середине двадцатых годов, после
разгрома зиновьевской оппозиции, ОН надеялся разделить правых, отделить
Рыкова от Бухарина, намекнув Рыкову: "Алексей, нам бы вдвоем взяться". Не
захотел Алексей, вот и расплачивается.
Два месяца назад, на декабрьском Пленуме ЦК Бухарин еще хорохорился.
Ежов обвинил его и Рыкова в том, что они блокировались с троцкистами и
знали об их террористической деятельности. Бухарин крикнул Ежову:
- Молчать! Молчать! Молчать!
Что за дурацкие выкрики?! Никто его не поддержал. А ОН тогда сказал:
- Не надо торопиться с решением, товарищи. Вот против Тухачевского у
следственных органов тоже имелся материал, но мы разобрались, и товарищ
Тухачевский может спокойно работать.
И предложил резолюцию: "Считать вопрос о Рыкове и Бухарине
незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до
последующего Пленума ЦК".
Сманеврировал. Зачем? А вот зачем: надо сначала провести в январе
процесс Радека - Пятакова - Сокольникова, а уж потом снова вернуться к
Бухарину. Заодно и Тухачевского успокоил.
Так и постановили. На процессе в январе все подтвердилось: на всю
страну, на весь мир прозвучали имена Бухарина и Рыкова. За эти два месяца
Бухарину _каждый день_ посылались на дом протоколы допросов бывших его
сторонников по правой оппозиции, бывших его учеников в Институте Красной
профессуры. Только за один день, 16 февраля, ему было послано двадцать
таких протоколов, пусть читает. К этому надо добавить непрерывные очные
ставки с Сокольниковым, Пятаковым, Радеком, с бывшими его учениками, с
Астровым например.
В итоге Бухарин деморализован окончательно. Объявил голодовку, заявил,
что не явится на Пленум, пока с него не снимут обвинения. Как был наивным
чудаком, так им и остался. Кого он собирается напугать _домашней_
голодовкой? ОН в свое время дал распоряжение Ягоде: объявление голодовки
рассматривать как продолжение в тюрьме контрреволюционной деятельности. А
тут голодовка в собственной квартире, под боком у молоденькой жены. Кто
может доказать, что он действительно голодает?
Пришел Бухарин на Пленум, никуда не делся. Хоть и не снял голодовку, а
явился, упал в проходе. Изобразил голодный обморок. Если такой слабый, как
же, спрашивается, добрался до зала заседаний? Или надеялся, что "ввиду
болезни" отложат его вопрос? Нет, не отложили.
ОН подошел к нему:
- Кому ты голодовку объявил, Николай, ЦК партии? Посмотри, на кого ты
стал похож, совсем отощал. Проси прощения у Пленума за свою голодовку.
- Зачем это надо, - ответил Бухарин, - если вы собираетесь меня
исключать?
- Никто тебя из партии исключать не будет. Иди, иди, Николай, проси
прощения у Пленума, нехорошо поступил.
Так ОН ему ответил. Негромко ответил. Никто другой не слыхал. Но
Бухарин услышал. И поверил, чудак, сразу взбодрился, поднялся с пола и
попросил прощения за голодовку. Что-то промямлил про чудовищные обвинения,
но прощение попросил. Сошел с трибуны и опять сел на пол в проходе. Что
хотел этим сказать?
И так, сидя на полу в проходе, выслушал доклад Ежова. На этот раз Ежов
выложил обвинения и в терроре, и в подготовке дворцового переворота, блоке
с троцкистами и зиновьевцами, организации кулацких восстаний, продаже СССР
капиталистам и убийстве Кирова. Сидя на полу, Бухарин молча слушал Ежова и
посматривал на НЕГО, ожидая, что ОН выступит в его защиту. Но выступил не
ОН, а Микоян, дал политическую оценку Бухарину и Рыкову как врагам партии
и народа. На этом заседание кончилось.
Потом проверили - Бухарин дома поужинал, облагодетельствовал партию,
пришел на Пленум сытый, опять смотрел на НЕГО, ожидая, когда ОН начнет его
выручать. Нет, милый Бухарчик, ты ведь сам назвал товарища Сталина
"Чингисханом с телефоном", а Чингисханы, как известно, не торопятся
миловать.
На следующий день выступили Молотов и Каганович, выдавали наотмашь.
Тугодум Молотов даже так сообразил:
- Арестуем, сознаетесь. Фашистская пресса утверждает, что наши процессы
провокационные. Отрицая свою вину, вы только докажете, что вы фашистский
наймит.
Никто не поддержал Бухарина. Все были против, перебивали, когда Бухарин
сказал: "Мне тяжело жить", даже ОН его перебил: "А нам легко?"
ОН не выступил. Предложил создать комиссию для выработки решения о
Бухарине и Рыкове. Создали. Тридцать шесть человек, председатель Микоян.
На заседании комиссии выступили двадцать человек. Расстрелять
предложили шестеро: Ежов, Буденный, Мануильский, Шверник, Косарев и Якир.
Предать суду без расстрела - семеро: Постышев, Косиор, Петровский,
Антипов, Николаева, Шкирятов и Хрущев. Большинство, в том числе Крупская и
Ульянова, проголосовали за ЕГО, _самое "мягкое"_, предложение - исключить
из партии, суду не предавать, а направить дело в НКВД.
Ну а если дело направить в НКВД, то и их самих туда же.
Тут же, на Пленуме, 27 февраля, Бухарина и Рыкова арестовали.
На этом же Пленуме, 3 марта, товарищ Сталин выступил с докладом.
- Вредители, диверсанты, шпионы, агенты иностранных государств, -
сказал товарищ Сталин, - проникли во все организации страны. Руководители
этих организаций проявили беспечность.
Пока существует капиталистическое окружение, у нас будут вредители,
шпионы, диверсанты и убийцы.
Сила нынешних вредителей и диверсантов в том, что у них в кармане
партийный билет.
Слабость наших людей - слепое доверие к людям с партийным билетом.
Вредители могут показывать и систематические успехи: откладывают свою
вредительскую деятельность до войны.
Так на февральско-мартовском Пленуме тридцать седьмого года товарищ
Сталин, теперь уже официально, объявил войну против своего народа, начатую
им десять лет назад.
По подсчетам ученых, в начале 1937 года в тюрьмах и лагерях находилось
пять миллионов человек. Между январем тридцать седьмого и декабрем
тридцать восьмого арестованы еще семь миллионов. Из них расстреляны - один
миллион, умерли в лагерях - два миллиона.
19
Родители Шарля жили в Алжире, отец занимал крупный пост во Французской
администрации. Они присылали письма, передавали нежные приветы и поцелуи
невестке, и Шарль передавал им от имени Вики такие же добрые слова и
поцелуи.
По утрам Сюзанн подавала завтрак: кофе, молоко, круасаны, сливочное
масло, конфитюр. После завтрака Шарль работал в своем кабинете, а где-то к
началу второго Сюзанн сообщала мадам, что обед готов и в столовой все
накрыто. Ужинали они обычно в ресторанах. Вика обожала парижские рестораны
и кафе, обстановка непринужденная, все тебе улыбаются, в Москве посещение
ресторана - событие, а здесь - часть жизни парижан. Нет швейцаров и
гардеробщиков, оставляешь пальто на круглой вешалке или бросаешь рядом с
собой на стул, метрдотель провожает от двери до удобного для тебя столика,
не подсаживает незнакомых, официанты услужливы - каждому дают карту меню -
читай, выбирай... За несколько месяцев у Вики даже появились свои
излюбленные места, например ресторан "Ротонда", оттуда по бульвару Распай
- прекрасная прогулка перед сном. Но бывали они там не часто, Вика не
знала, куда ее повезет Шарль - в "Ротонду", или на берег Сены, или в
какой-то незнакомый район; все зависело от его дел.
Как-то Шарль сказал, что они пойдут вечером в "Closerie des Lilas" - у
него назначено свидание с одним из коллег.
- Тебе будет интересно, можно встретить знаменитость, там любил бывать
Хемингуэй, обычно сидел за стойкой, но сейчас он в Испании...
Кафе находилось на углу бульвара Монпарнас и Avenue de l'Observatore.
Шарль хотел показать Вике обсерваторию, которая и дала название этой
улице. Но она оказалась закрытой.
Они остановились на перекрестке: горел красный свет. И, глядя на
проезжающие мимо машины и не отпуская его руки, Вика сказала:
- Никак не могу поверить, что я в Париже и ты рядом... Иногда я думаю,
может, мне все это снится?..
"Closerie des Lilas" - этот "Сиреневый хуторок" - понравился Вике.
Уютно, оживленно. Многие посетители знали друг друга, здоровались с
Шарлем. Его приятель-журналист помахал им рукой, они сели за его столик
Вика тоже принимала участие в их беседе, время от времени вставляя не
очень сложные фразы. Была довольна собой, приятно говорить по-французски.
Они уже кончали ужинать, Вика раздумывала, что бы съесть на десерт,
подняла глаза от карты и остановила взгляд на только что вошедшем
господине.
Среднего роста, лет шестидесяти, очки в роговой оправе, глубокие
вертикальные морщины над переносицей. Может быть, Вика еще обратила на
него внимание потому, что, как ей показалось, публика на мгновение
затихла, как бы приветствуя появление этого господина. У него
действительно было волевое и значительное лицо.
Он положил пальто на свободный стул, осмотрелся, увидел Шарля, подошел
к их столику, отвесил общий поклон.
Шарль встал, они пожали друг другу руки.
- Прошу вас, передайте вашему редактору благодарность за статью о моей
книге.
- Иначе и не могло быть, мосье Жид, это прекрасная книга.
- Не все так думают.
- Они не знают России. Они не сумели ее понять и увидеть так, как
увидели вы. Я жил там несколько лет и поражен вашей наблюдательностью.
Несчастная страна. Единственное, что там было хорошего, я увез с собой...
Он представил Вику.
Жид учтиво пожал ей руку, доброжелательно улыбнулся:
- Виктория! Это действительно ваша победа. Надеюсь, сударыня, вы будете
первая русская, которая прочтет мою книгу о России. Хотя я не убежден, что
все в ней вам понравится.
- Этого не случится! - ответила Вика, мило улыбаясь. - Мой муж так
много мне о ней рассказывал, так восхищался. Я доверяю его вкусу.
Дома Шарль сказал:
- Из современных французских писателей Андре Жид - мой самый любимый.
Сколько, думаешь, ему лет?
- Около шестидесяти.
- Шестьдесят восемь. Тебе попадались в Москве его книги?
- Нет, - призналась Вика.
- В России его много печатали. Даже издали собрание сочинений. Он был
большим поклонником СССР.
Шарль снял с полки книгу, открыл заложенные страницы:
- Вот что он писал до своей поездки в СССР:
"Три года назад я говорил о своей любви, о восхищении Советским Союзом.
Там совершался беспрецедентный эксперимент, наполнявший наши сердца
надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв,
способный увлечь все человечество. В наших сердцах и умах судьбу культуры
мы связывали с СССР. Мы будем его защищать".
Он оторвал глаза от книги и сказал:
- Я пишу большую работу о Жиде и отлично помню его высказывания начала
тридцатых годов; "Если бы СССР понадобилась моя жизнь, я бы тотчас отдал
ее".
Он снова взялся за книгу:
- А вот что он написал немедленно по возвращении:
"В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть
только одно мнение... Каждое утро "Правда" сообщает, что следует знать, о
чем думать и чему верить... Когда говоришь с русским, ты говоришь словно
сразу со всеми. Подобное сознание начинает формироваться с детства.
Всеобщая в СССР тенденция к утрате личностного начала - может ли она
рассматриваться как прогресс?.. Ни в одной стране, кроме гитлеровской
Германии, сознание так несвободно, угнетено, запугано, порабощено. Головы
еще никогда не были так низко опущены".
Шарль взглянул на Вику.
- Конечно, никто пикнуть не смеет, - сказала Вика по-русски. По-русски
она думала, не могла сразу переключиться на французский.
- Не менее интересны его рассуждения о власти, послушай:
"Диктатура одного человека, а не диктатура пролетариата. Уничтожение
оппозиции в государстве - приглашение к терроризму. С кляпом во рту,
угнетенный со всех сторон, народ лишен возможности сопротивления. В самом
лучшем положении наиболее низкие, раболепные, подлые. Чем никчемнее эти
люди, тем более Сталин может рассчитывать на их рабскую преданность.
Лучшие исчезают, лучших убирают. Скоро Сталин будет всегда прав, потому
что в его окружении не остается людей, способных предложить идеи. Такова
особенность деспотизма - тиран приближает к себе не думающих, а
раболепствующих".
Он опустил книгу:
- Тебе не скучно?
- Что ты! Я впервые слышу такое... То есть я это знаю, понимаю, но он
поразительно точно формулирует.
- Да, он мастер. Вот еще: "Народ убедили, что все за границей
решительно хуже, чем в СССР. Поэтому каждый рабочий радуется режиму,
отсюда некий "комплекс превосходства". Для них за пределами СССР - мрак в
капиталистическом мире все прозябают в потемках. На сочинском пляже
купальщики хотели от нас услышать, что ничего подобного у нас во Франции
нет. Из учтивости мы не стали им говорить, что во Франции есть пляжи
гораздо лучше".
- Это типичное наше российское чванство, - сказала Вика. - Я бывала в
Сочи. Хорошо только тем, кто в санаториях, а остальные лежат на пляже
впритык друг к другу, как сельди в бочке, а потом часами стоят в очереди в
паршивые столовые. Жид знает русский язык?
- Ни слова.
- Удивительно, как он точно все подметил, а ему наверняка показывали
самое лучшее, у нас всех иностранцев водят за нос.
Шарль уткнулся в книгу:
- Вот еще интересные наблюдения: "Лучший способ уберечься от доноса -
донести самому. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели".
Вика залилась краской, вздрогнула и, чтобы скрыть это, подвинулась в
кресле.
Шарль вопросительно посмотрел на нее.
- Нога затекла, - сказала Вика, переложив ногу с одной на другую, -
читай, пожалуйста, страшно интересно.
Слава богу, справилась с собой. Почему это вдруг так ее задело? Ведь
_все_ позади. И Шарок, и Маросейка, и та расписка ее несчастная, все там,
за границей... А "граница на замке". И все же от одного этого слова
повеяло опасностью.
- Послушай еще: "Товары совсем негодные. Витрины московских магазинов
повергают в отчаяние..."
Вика засмеялась:
- Вот это точно.
- Дальше. "Группа французских шахтеров, путешествуя по СССР,
по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без
напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму.
Советский рабочий превратился в загнанное существо, лишенное человеческих
условий существования, затравленное, угнетенное, лишенное права на протест
и даже на жалобу, высказанную вслух..."
Шарль положил книгу на стол, ласково улыбнулся, наклонился, взял ее за
руку:
- Я тебя расстроил этим чтением?
- Почему, милый?
- Мало приятного слушать такое про свою родину. Ведь русские такие
патриоты?
- Да, я русская, но ничего общего с Советами не имею.
- Я тебе говорил, что пишу большую статью об этой книге, - он
усмехнулся, - ведь я считаюсь специалистом по Советской России.
- Ты и есть специалист, - сказала Вика.
- Которого не любят наши левые... Впрочем, они не любят и Жида.
- Коммунисты?
- И коммунисты, и те, кто близок к ним. Ромен Роллан, Луи Арагон,
Мальро и многие другие. Это талантливые, но очень недалекие, наивные люди.
Если ты не против, прочитаю еще несколько строк.
- Конечно, конечно...
Хотя она немного устала и было уже скучновато слушать про Арагона и
Мальро, о которых она понятия не имела, но надо терпеть. Шарль всегда
должен находить в ней внимательную слушательницу, это одно из условий их
дальнейшей счастливой жизни.
- Так вот, - продолжал Шарль, - смотри, какое интересное место: "От
художника, от писателя требуется только быть послушным, все остальное
приложится. Нет ничего более опасного для культуры, чем подобное состояние
умов. Искусство, которое ставит себя в зависимость от ортодоксии, даже и
при самой передовой доктрине, обречено на гибель. Революция должна
предложить художнику прежде всего свободу. Без нее искусство теряет смысл
и значение. Большой писатель, большой художник всегда антиконформист. Он
движется против течения". Великолепно сказано!
- Великолепно!
- Впрочем, Жид кончает на оптимистической ноте. "Под СССР я имею в виду
тех, кто им руководит. Даже ошибки одной страны не могут скомпрометировать
истину. Будем надеяться на лучшее. Иначе от этого прекрасного героического
народа, столь достойного любви, ничего больше не останется, кроме
спекулянтов, палачей и жертв".
Вика протянула руку:
- Дай мне посмотреть.
Она прочла вслух несколько абзацев; перевернула страницу, почитала еще
немножко про себя и радостно объявила:
- Знаешь, я уже все или почти все понимаю. Так, отдельные слова
незнакомы.
Дважды в неделю Вика вместе с Сюзанн отправлялась на рынок После
скудной и нищей Москвы не верилось, что в мире существует такое изобилие.
Дома она с гордостью рассказывала Шарлю, как выгодно купила спаржу и
грибы, даже solle стоила сегодня дешевле. Шарль улыбался, его умиляло ее
наивное убеждение, что, экономя сантимы, она бережет их благополучие.
После обеда Шарль уезжал в редакцию, он был политический комментатор,
вел ежедневную колонку, много работал, иногда, и как правило, неожиданно
срывался на несколько дней за границу - в Лондон, Берлин, Рим, бывало,
уезжал прямо из редакции, успев только сообщить об этом Вике по телефону.
За все это время он сумел выкроить для нее только два воскресенья: один
раз повез и показал ей Дом инвалидов, хотел, чтобы она увидела церковь и
саркофаг из красного гранита с останками Наполеона, в другой - съездили в
Версаль.
В дни, когда Вика была свободна и от учительницы, и от рынка, она
гуляла по Парижу. Недалеко от дома, на бульваре Сен-Жермен - станция метро
Сальферино, близко Сена, набережная - quai d'Orsay, вероятно, потому, что
рядом вокзал - gare d'Orsay, а может быть, и наоборот: вокзал назван по
имени набережной.
Первое время Вика останавливалась возле витрин, но мгновенно рядом
возникал какой-нибудь хлыщ. Она быстро уходила, а если он шел за ней,
входила в магазин.
Покупала Вика мелочи: парфюмерию, один раз увидела красивые ночные
рубашки, белье, другой раз купила домашние туфли и фартук для работы на
кухне в воскресенье. Показывала покупки Шарлю, он все одобрял. С
возмущением рассказывала о пристающих к ней нахалах. Шарль смеялся:
- Милая, тебе не следует стоять у витрин, там останавливаются туристы
или малообеспеченные пожилые женщины, обеспокоенные ценами на товары.
Разговор этот кончился неожиданно, Шарль попросил у нее прощения:
- Видимо, я был недостаточно внимателен к тебе. Если ты заглядываешься
на витрины, значит, тебе хочется что-то себе купить. Нам, действительно,
следует заехать с тобой в магазин. Тебе надо готовиться к весне.
- Успеем, - Вика скромно потупилась, но через минуту все-таки спросила,
- а куда ты хочешь меня отвезти, в "Каролину"?
Он поднял брови:
- О, ты знаешь "Каролину"?
- Об этом магазине я слышала еще в Москве. Если там появлялась красивая
тряпка из Парижа, говорили; "Это от "Каролины".
- Туда и поедем, - согласился Шарль. - Я созвонюсь с владельцем
магазина, и мы с тобой закажем пару весенних платьев, костюм, посмотришь,
что тебе еще нужно.
Позвонил завуч из школы, справлялись о Нине из райкома, спрашивали Нину
и люди, пожелавшие остаться неизвестными. Звонили днем, когда Варя была на
работе, об этих звонках ей сообщали соседи, сами удивлялись: "Где же
Нина?" Варя равнодушно пожимала плечами:
- Откуда я знаю? Она мне не докладывается. Уехала куда-нибудь на
семинар.
Отправляясь с работы в институт, Варя забегала на Центральный телеграф.
Пришла телеграмма из Костромы: "Все хорошо, целую". Потом такие же
телеграммы из Кургана, Новосибирска, Красноярска - все без подписи. И,
наконец, из Хабаровска: "Все хорошо, я и Макс тебя целуем". Тут же Варя
телеграфировала Максиму: "Здорова, работаю, учусь, целую всех. Варя". Из
этого текста они должны понять, что у нее все в порядке, никуда не
таскают, живет, как жила.
А спустя какое-то время о Нине забыли. Никто не звонил, не приходил, не
спрашивал.
Итак, дело сделано, у Макса Нина в безопасности. Там ее не найдут, там
армия - опора власти, опора Сталина, наши славные летчики, танкисты,
артиллеристы, кто там еще? Да, еще наши славные кавалеристы.
Варя вспомнила выпускной вечер в Доме Красной Армии. Каким романтичным
это казалось три года назад. Подтянутые курсанты, ловкие, красивые,
веселые, с их лихой зажигательной пляской. Теперь все по-иному. Ходят по
улицам энкаведешники в военной форме. Как только Варя увидела военную
форму на Юрке Шароке, она стала ей отвратительна.
Единственной, кому Варя все рассказала, была Софья Александровна. Между
ними нет секретов.
- Правильно поступила, - одобрила она Нинин отъезд, - говорят, там в
школе не только директора, но и еще кого-то из учителей посадили,
несколько учеников из десятого класса. Тяжело Нине. Так верила.
Заметила сочувственно. Прошло то время, когда ее задевало равнодушие
Сашиных друзей к его судьбе, когда угнетала мысль, что всем хорошо, а
только Саше плохо. Теперь всем плохо, всех уравняло время, и великих, и
малых, все под секирой, и Марк расстрелян, и Иван Григорьевич в тюрьме, и
Нина спасается от ареста. А вот Саша, наоборот, возвращается. Вернется ли?
Она высчитывала дни. Если Сашу освободят точно в срок, вовремя выдадут
документы, то к железной дороге он доберется числа 10 февраля и тогда даст
ей телеграмму. Конечно, документы могут прийти позже и добираться до
железной дороги зимой по тайге не просто, надо прибавить минимум две
недели.
Своими расчетами Софья Александровна делилась с Варей. И Варя тоже
считала дни, загибала пальцы, у нее получалось на несколько дней меньше, и
настроение поднималось. Как и Софья Александровна, она знала, что Саше в
Москве жить нельзя. Ну что ж, она поедет к нему. Если понадобится,
обменяет свою комнату на тот город, где они устроятся, найдет там работу,
а в институте переведется на заочное отделение. Они будут жить в
каком-нибудь городишке, и чем он меньше, тем лучше, тем безопасней. Совсем
бы хорошо в деревне, но сейчас всюду колхозы, так что деревня отпадает.
Может быть, в Козлове, теперь он называется Мичуринск, туда они с Ниной
ездили когда-то к тетке. Никто их с Сашей там не знает. Будут работать,
гулять, там кругом поля, луга с ромашками, васильками и клевером, взявшись
за руки, они будут бродить по сельской дороге, по освещенным солнцем
лугам, никто им больше не нужен. Так представляла она себе их будущее. О
том, что Сашу не освободят, Варя не хотела думать и не думала. Только бы
выбрал место, где ему позволят жить, и она тут же туда приедет.
Все это было твердо и давно решено. Варя была убеждена, что таково и
Сашино решение: в каждом Сашином письме, в каждой строчке, обращенной к
ней, она чувствовала, что и он думает о том же, оба живут одним: ожиданием
встречи.
В сущности, все началось с того вечера в "Арбатском подвальчике", потом
очереди вдоль тюремных стен, посылки, письма, разговоры с Софьей
Александровной, с Михаилом Юрьевичем о Саше, вот так выстраивалась линия
ее любви, которая должна увенчаться счастливым свиданием, после которого
они уже никогда не расстанутся. Был, правда, Костя, она с отвращением
вспомнила его волосатую спину, короткие кривые ноги, но это случайный
эпизод, ошибка. Жизнь с Костей помогла только в одном - больше не
интересовали ни рестораны, ни танцы, ни молодые люди, компании; Ей было
приятней сидеть у Михаила Юрьевича, разговаривать с ним или болтать с
Софьей Александровной.
Они постоянно вспоминали Сашу, но никогда Варя не говорила ей о своей
любви к нему - это само собой подразумевалось. Софья Александровна,
конечно же, все видит и все понимает. А выкладывать Софье Александровне
свои планы на будущее - это значит муссировать то, что Саше нельзя будет
жить в Москве, лишний раз травмировать ее. В это несчастное время вообще
неуместно говорить о счастье, счастья нет, есть жизнь и борьба за жизнь, и
впереди тоже борьба за жизнь.
Софья Александровна позвонила Варе на работу неожиданно. Голос ее
дрожал:
- Зайди ко мне вечером.
Варя примчалась тут же.
- Что случилось?
Софья Александровна протянула ей Сашину телеграмму из Красноярска и
заплакала.
"Еду, буду звонить".
Варя обняла Софью Александровну, та приникла к ее груди.
- Успокойтесь, Софья Александровна, такое счастье, а вы плачете! Саша
едет, понимаете, едет!
Но Софья Алекса
...Поділитися у соцмережах
