Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...выпуклых серых
глаз.
Покосилась на Сашу.
- Кафе закрывается.
- Я быстро. Накормите, если можете.
Она опять покосилась на Сашу, на секунду задержала взгляд, короткий,
изучающий, протянула карандаш к записной книжке.
- На первое остались щи, суп куриный с лапшой, на второе - тефтели с
макаронами.
- Щи и тефтели. Если можно, компот или кисель.
- Хлеб - белый, черный?
- Черный.
- Пить будете?
- Пить... А-а... Нет, спасибо...
- Получите, пожалуйста, с нас, - попросила женщина.
Официантка подсчитала в книжке сумму, назвала цифру.
Мужчина вынул бумажник, расплатился.
Официантка сунула блокнот и карандаш в карман белого передничка и пошла
к кассе.
Супруги доели компот, поднялись, женщина, опираясь на палку, опять
жалко и приветливо улыбнулась Саше.
- Приятного аппетита, - сказал ее муж, - будьте здоровы.
- Всего хорошего, до свидания, - ответил Саша.
С хмырем они не попрощались. И Саша подумал, что, наверное, до его
прихода тот нагрубил им, этим и объясняется тягостная атмосфера за столом,
испуганные глаза женщины, ее жалкая улыбка, их приветливое обращение
только к Саше.
На столе, покрытом несвежей скатертью, осталась неубранная посуда, в
середине высилась ваза с бумажным цветком, вокруг нее четыре фужера и
четыре рюмки, знак того, что здесь все же кафе.
Хмырь доел суп, отодвинул тарелку, задел фужер, тот упал и разбился.
Хмырь брезгливо поморщился и как ни в чем не бывало принялся за второе
блюдо.
Подошла официантка убирать посуду, увидела разбитый фужер,
вопросительно посмотрела на них.
Хмырь кивнул на стулья, где только что сидела супружеская пара:
- Они разбили.
Официантка оглянулась, но в гардеробной уже никого не было.
- Люди, - качнула она головой, - теперь с меня вычтут.
Хмырь спокойно ел тефтели.
- Вы считаете это справедливым? - спросил его Саша.
- Чего, чего? - насторожился хмырь.
- Я спрашиваю, вы считаете справедливым, чтобы официантка платила за
разбитый вами фужер?
- Перестаньте глупости болтать, - ответил тот, продолжая есть.
Официантка выжидательно смотрела на них. В ее серых холодных глазах
мелькнул интерес.
- Это вы разбили фужер, - Саша с ненавистью смотрел на его казенное
лицо.
- Повторяю: перестаньте болтать глупости и не нарывайтесь на скандал.
Скандал не нужен был Саше, он хорошо это понимал. Но в этом
непробиваемом чиновничьем лице, в этой наглой вседозволенности вдруг
воплотились все перенесенные им обиды и унижения. Эта казенная сволочь
_оттуда_, частица машины, которая безжалостно перемалывает людей, мучает
их, преследует и унижает, на черное говорит белое, на белое - черное, и
все безнаказанно сходит с рук. Но этому не пройдет, этот жидковат. Саша
отодвинул тарелку, наклонился вперед, медленно и членораздельно произнес:
- Ты, падла, думаешь, она за тебя будет платить? Я тебе, сука, сейчас
это стекло в глотку вколочу, мать твою...
Хмырь испуганно отпрянул, но тут же овладел собой:
- Вы нецензурно выражаетесь... В общественном месте, - он указал на
официантку, - будете свидетелем.
- Свидетелем?! - невозмутимо ответила та. - Это не он, а вы нецензурно
выражались, своими ушами слышала.
Хмырь огляделся по сторонам, официантки уже убирали скатерти с дальних
столиков, в гардеробной одевались последние посетители.
- Сколько стоит фужер? - спросил Саша.
- Пять рублей, - ответила официантка и улыбнулась. И от улыбки лицо ее
стало милым и привлекательным.
- У тебя чего, Людка? - остановилась возле нее толстая официантка,
держа в руках кучу скатертей.
- Да вот гражданин разбил фужер, а платить не хочет.
- А ты милиционера позови, пусть акт составит.
Милиционер, акт, только этого Саше не хватало. Но, видно, и хмырю
нежелательно было появление милиционера.
- Сколько с меня?
Официантка подсчитала, назвала сумму.
- Покажите!
Она протянула листок.
Хмырь проверил, бросил на стол, швырнул туда же деньги за обед, добавив
пятерку, встал и вышел в гардеробную.
Собирая со стола посуду, официантка еще раз улыбнулась:
- Не дали вы человеку дообедать.
- Не умрет, - ответил Саша.
- Ешьте спокойно, не торопитесь.
Снова бросила на Сашу косой взгляд и вдруг спросила:
- Как тебя зовут-то?
- Саша.
- А меня Люда. Сейчас второе принесу.
Вскоре она вернулась с двумя тарелками, поставила на стол.
- И я, Саша, с тобой пообедаю, не против?
- Ну что ты, рад буду.
Она села.
- Приезжий, что ли?
- Почему так решила?
- Никогда тебя здесь не видела.
- Да, приезжий, из Москвы.
- В командировке, значит?
- Нет, хотел устроиться на работу, да нет ничего подходящего, уезжаю.
- В Москве работы не хватает?
- Мне там жить негде.
- А жена, детки?
- С женой разошелся, деток нет.
- Какая у тебя специальность?
- Шофер.
Она снова покосилась на него:
- А уезжаешь когда?
- Хотел сегодня, но поезд будет только завтра утром.
- И куда едешь, если не секрет?
- В Рязань, думаю.
Саша допил компот, отставил стакан.
- Сколько с меня?
- Ты что ел?.. Щи, тефтели, компот... Рубль тридцать.
Саша вынул бумажник, положил деньги на стол... Конверт с мамиными
деньгами лежал у него в другом кармане.
- Ну все, - сказал Саша, - спасибо тебе.
- Куда торопишься? Поезд у тебя утром. Где ночуешь-то?
- На вокзале.
- Тем более, чего торопиться?
- Так ведь закрываетесь.
Она засмеялась.
- Ну и закроют тут нас с тобой. Утром выпустят.
Она доела, отодвинула тарелку, потом деловито спросила:
- Ты мне правду рассказал или наврал?
- Про что?
- Про себя.
- Не веришь?
- Похож на интеллигента, а язык блатной.
- Боишься, из тюрьмы удрал? - он усмехнулся. - Нет, ниоткуда я не
удирал, - он похлопал себя по пиджаку, - паспорт здесь и водительские
права здесь.
- А почему за меня заступился?
- Сволочей не люблю.
- Значит, ты за справедливость?
- Да, - серьезно сказал Саша, - я за справедливость.
Она подумала, потом спросила:
- Хочешь пойти со мной на именины?
- К кому?
- К подруге моей, Ганне.
- Ганне... Она - что, полячка?
Люда опять засмеялась:
- Полячка! Агафья она... А когда из деревни в город переехала, стала
Ганей, а потом Ганной, так еще лучше.
- И что у нее сегодня?
- Говорю тебе: именины. День ангела, Агафьи.
- А кто у нее будет?
- Гости будут, подруги. А тебе что? Ты со мной придешь.
- Видишь, как я одет. А вещи в камере хранения.
- Ничего, хорошо одет. Красивый! Ночью с вокзала гонят, а так хоть в
тепле посидишь.
Идти не хотелось. Но то, что с вокзала гонят, меняло ситуацию.
Действительно, хоть в тепле посидит.
- Ладно! Пойдем.
Не вставая со стула, она кивнула головой на дверь:
- Выходи направо, на втором углу поверни в переулок, там меня и жди.
2
Она привела его на окраину города. На темной улице над обледенелой
колонкой светился одинокий фонарь.
- Осторожно, здесь скользко, дай руку.
Саша дал ей руку, она сняла варежку, пальцы были теплые, а его -
холодные.
- Замерз?
- Нет, все в порядке.
- Скоро придем.
Они свернули на протоптанную в снегу дорожку, шли теперь мимо глухих
деревянных заборов, плотно закрытых ворот, одноэтажных домиков, осевших от
времени, будто вросших в землю. Из окон, затянутых занавесками,
пробивались полоски света.
Возле одного дома остановились, поднялись на крыльцо, Люда кулаком
постучала в дверь.
- Гуляют, совсем оглохли.
Она постучала еще раз. Послышалось, как внутри дома хлопнула дверь,
мальчишеский голос спросил:
- Кто там?
- Коля, это я, Люда, открой!
Мальчишка лет пятнадцати впустил их в сени, задвинул задвижку и, не
поздоровавшись, вернулся в комнату. Стены осветились на мгновение, Саша
успел увидеть только шубы и пальто на вешалке. Но тут же снова метнулась
полоска света, из комнаты вышла высокая худощавая женщина.
- Ты, Люда?
- Я.
- Коля, чертенок, оставил вас в темноте.
Она открыла дверь в освещенную кухню, стоял там большой кухонный стол с
керосинками и кастрюлями.
- Раздевайтесь, входите.
- Давно сидите? - спросила Люда.
- Еще сухие, - женщина рассмеялась, была под хмельком, выглядела старше
Люды, лет, наверно, тридцать пять, лицо породистое, но черты его стертые,
потерявшие четкость: видно, попивала.
- Заходите!
Вслед за ней Люда и Саша вошли в комнату с низким потолком. За столом,
уставленном бутылками и тарелками с закуской, сидели трое мужчин и одна
женщина. Сбоку примостился Коля, сын хозяйки, поразительно похожий на мать
- такие же зеленые глаза, такой же точеный нос, только волосы потемнее.
- Знакомьтесь, мой приятель Саша, - объявила Люда и представила ему
хозяйку:
- Это Ангелина Николаевна, ты ее уже видел.
Ангелина Николаевна протянула Саше руку.
- А это Иван Феоктистович, хозяин.
Человек могучего сложения, с проседью в волосах, коротко глянул на
Сашу, как бы отмечая таким образом факт знакомства, и продолжил разговор с
соседом.
- А вот и именинница - Ганна, поздравь ее с днем ангела.
- Поздравляю, - Саша пожал руку краснощекой сдобной девице.
- Глеб! Леонид!
Саша каждому кивнул головой, но Леонид, не обращая на него внимания,
продолжал разговаривать с Иваном Феоктистовичем. Глеб, коренастый
широкогрудый парень, приветливо улыбнулся, обнажив белые блестящие зубы.
- Очень приятно.
Люда развернула сверток, протянула Ганне:
- Примерь. Тебе, с днем ангела.
Ганна отодвинулась от стола, сняла туфли, надела новые, постояла в них,
прошлась по комнате.
- Ну что?
- Хорошо вроде.
- Ну и носи на здоровье.
- Ладно, - сказала Ангелина Николаевна, - Люда, Саша, садитесь.
Они сели на край скамейки, вплотную друг к другу, места было мало, чуть
отклонившись, Люда сделала вид, будто еще подвинулась:
- Садись удобнее.
Саша придвинулся ближе, они соприкасались теперь ногами бедрами,
плечами.
- Пейте, ешьте, - сказала Ангелина Николаевна, - все на столе... Рюмки
есть, вилки и ножи есть, тарелки... где еще тарелки?
- Нам хватит одной на двоих, - сказала Люда.
Стол, по Сашиным понятиям, был роскошный: водка, портвейн, колбаса,
селедка, соленые огурцы, квашеная капуста...
- Селедку хочешь? - спросила Люда.
- Можно селедку.
Люда положила на тарелку селедку, огурцы, капусту, налила себе и Саше
водку в большие граненые зеленые рюмки, подняла свою, прикрикнула на
мужчин:
- Помолчите, мужики! За именинницу пили?
- Тебя дожидались, дорогуша, подсказать было некому, - засмеялся Глеб,
у него была короткая верхняя губа, и оттого казалось, что он все время
улыбается, а может, и на самом деле все время улыбался.
- Повторим! - сказала Люда.
- Повторим, - согласился Глеб, одной рукой поднял рюмку, другой обнял
именинницу за талию, она была на полголовы выше его, - давай за тебя,
дорогуша, Ганна-Ганечка, Агафьюшка.
- Хватит тебе!
- Поехали, - Глеб выпил, поморщился, понюхал хлеб.
Иван Феоктистович и Леонид выпили, продолжая обсуждать свои дела, даже
не посмотрели на именинницу.
Люда чокнулась с Ганной, потом повернулась к Саше, глаза ее были совсем
близко, не опуская их, усмехнулась:
- Чего не пьешь?
Саша выпил, закусил селедкой. Есть после недавнего обеда не хотелось,
но такой закуски не видел он уже три года, и оттого снова появился
аппетит.
Люда опрокинула рюмку, закрыла глаза, помотала головой.
- Первая колом, вторая соколом, третья - мелкой пташечкой.
Снова налила себе и Саше, чуть подтолкнула его плечом, прижалась к
нему.
Они выпили, уже ни с кем не чокаясь, сами по себе. И все пили сами по
себе, расхваливали закуску, но громче всех звучал голос Глеба, он
вмешивался в разговоры, вставлял смешные реплики, рассказывал забавные
истории, поглядывая на Сашу и как бы подчеркивая этим свое расположение.
Оказался он художником, учился, по его словам, у самого Акимова, ездил к
нему в Ленинград на курсы, Николай Павлович даже хотел оставить его у себя
в Ленинграде, однако попал Глеб в другой театр, где художественный
руководитель ничего не понимал в искусстве, не знал названий красок, путал
индиго с ультрамарином, охру с киноварью, бездарь, ничтожество!
Теперь Глеб красит автобусы в автопарке.
- Сделаю я тебе твои кузова, дорогуша, сделаю, - говорил он Леониду, -
такие кузова сделаю, весь Калинин сбежится смотреть.
- Увидим, - коротко ответил Леонид, сутуловатый парень-инженер того
парка, где красил автобусы Глеб.
- Из старого новое не сделаешь, - заметил Иван Феоктистович, работавший
в том же парке кузнецом.
- А куда было деваться? Горисполком требует автобусы, а ты тянешь, -
Леонид ссутулился над своей тарелкой.
- Эге, - засмеялся Глеб, - так, думаешь, просто - мазнул кистью и все?
Нет, дорогуша!
Саше нравился Глеб. Лицо симпатичное, типичный русак из средней полосы,
светловолосый, голубоглазый, с аккуратным носом. Короткая верхняя губа не
портила его, а если отрастит усы, то совсем будет незаметно.
- Леонид Петрович, - неожиданно спросила Люда, - вам шоферы нужны?
- Нужны, конечно.
- Возьмите Сашу, он шофер, московский.
Леонид воззрился на Сашу. Глаза колючие. Хмурый, неразговорчивый, и чем
больше пил, тем больше хмурился.
- Права есть?
- Есть, конечно.
- С собой?
- Со мной.
- Покажи!
Саша протянул свои права. Леонид посмотрел их, вернул.
- Стаж семь лет, а все с третьим классом ходишь.
- А зачем мне... Я механиком работал.
- Может, к нам механиком пойдешь?
- Нет, спасибо, не желаю за других отвечать, на машину пойду.
- Был бы второй класс, посадил бы на автобус.
- Грузовой обойдусь.
- Приходи в парк, оформим.
Молча хлопнул еще рюмку, отвернулся от Саши.
Надо бы узнать, когда приходить. Если завтра, тогда он останется в
Калинине, Рязань отпадает. С ходу получить работу в автопарке - большая
удача. А снять комнату, наверно, поможет Люда. Но набиваться с вопросами
не хотелось: на Леонида водка действует угнетающе, значит, жди хамства в
любой момент.
Глеб, наоборот, хмелея, становился еще благодушнее, покладистее,
компанейский парень, но глаза лукавят, видимо, любит приврать и
прихвастнуть. Говорит, что ездил в Ленинград учиться у Акимова, а Саша
помнит, что Акимов ставил какой-то спектакль в Театре Вахтангова на
Арбате, значит, работает в Москве, а Глеб говорит - в Ленинграде. Выходит,
заливает. Но при всем том не лишен обаяния.
Между тем все пили, Ганна принесла из кухни горячую вареную картошку,
она хорошо шла с соленым огурчиком под водку, все хмелели, и Саша хмелел
вместе со всеми.
- Хватит вам о своих машинах, - пьяно проговорила Ангелина Николаевна,
- вы инженеры, художники, а я люблю кузнеца.
Она обняла мужа за шею:
- Кузнец, ты меня любишь?
- Ладно тебе, - добродушно отозвался Иван Феоктистович.
Но она продолжала:
- Ах, кузнец, ты мой кузнец... Ну скажи, кузнец, любишь ты меня?
И, не дождавшись ответа, посмотрела на сына:
- Колька, чертенок, спать иди, говорила, кажется.
Но Коля с непроницаемым лицом продолжал сидеть за столом, не ел, молча
слушал разговоры взрослых, лицо его было не по-детски серьезно, видимо,
привык к таким застольям, к тому, что мать при всех обнимает мужа, а то,
что это не родной отец, Саша понял с первого взгляда.
- Сколько раз повторять?
Коля не двигался с места.
- Ты что же, Колюша, мать не слушаешь? - ласково-укоризненно
проговорила Люда. Ее рука лежала на Сашином плече.
Но и на ее замечание Коля не обратил внимания.
- Ложись спать, Николай, а то школу завтра проспишь, - сказал Иван
Феоктистович.
И только тогда Коля поднялся, направился в другую половину дома. В
дверях бросил матери:
- А ты пила бы поменьше!
Ангелина Николаевна усмехнулась:
- Учит! - мотнула головой. - Ладно, - налила водки себе и мужу, -
выпьем, кузнец, никого у меня нет на свете, кроме тебя. Выпьем за моего
кузнеца!
Все выпили, и Саша, и Люда выпили.
Что это все же за дом? Простой кузнец и совсем не простая, видимо, из
"бывших", женщина с сыном. Что свело их? Угадывалась за этим необычная, а
может, обычная теперь судьба. Видно, для Ангелины Николаевны этот дом и
этот кузнец - спасение от катка, который давит насмерть таких, как она, и,
вероятно, уже раздавил ее мужа, ее близких, и она спаслась за спиной
простого рабочего-кузнеца, взяла его фамилию, затерялась с сыном в гуще
народной. И за это спасение благодарна ему и, наверное, искренне любит.
Сидя с этими людьми, Саша прикоснулся к прошлой, дотюремной, доссылочной
жизни. Среди нормальных, обыкновенных, простых людей сам себя чувствовал
свободным человеком. Конечно, у него - проблемы работы, жилья, прописки,
еще много чего сложного впереди. Но сейчас он наконец на свободе, на
свободе, черт возьми! За ним не следят, не требуют документы, не
спрашивают, кто он такой и откуда. Сидит парень, Людин приятель, и никому,
кроме Людки, нет до него дела. Люда, конечно, появлялась тут и с другими
мужиками, а вот сейчас с новым. И оставит его здесь на ночь. И он
останется. Вари нет, была фантазия, возникшая в его сибирском одиночестве.
Он теперь свободен во всех смыслах и по всем статьям. И пусть будет Люда:
клин клином вышибают. После месяца мучительного пути по тайге, ночевок на
вокзалах, мыканья в поездах ему хотелось теплой постели. Выспаться! Хоть
одну ночь не на вокзале, не в общем вагоне, привалившись к жесткой
деревянной стенке.
- Давайте споем, - предложила Ганна и затянула:
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда,
И любят песню деревни и села,
И любят песню большие города.
Люда и Глеб подтянули:
Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовет, и ведет,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет...
Вместо слов "кто с песней" Глеб пропел: "И кто с поллитрой по жизни
шагает..."
- Не мешай! - одернула его Ганна.
- Хорошая песня, - сказал Саша.
Люда сняла руку с его плеча, посмотрела в глаза, тихо спросила:
- А ты что, не знаешь ее?
- Нет.
Она отвернулась, помолчала, потом опять посмотрела на него, тихо, но
внушительно произнесла:
- А коль не знаешь - молчи!
Он понял свою ошибку: эта песня появилась, когда он был в ссылке, все
ее знают, он один не знает, вот и выдал себя. Люда оправила на себе платье
и этим движением отстранилась, спросила Ангелину Николаевну о какой-то
женщине, что работала вместе с ней в ателье, и Ганна вступила в их
разговор. Глеб и Леонид заговорили о бухгалтере, что не платит Глебу денег
или платит мало. Глеб говорил улыбаясь, обнажая свои белые зубы,
непрерывно повторял "дорогуша", но говорил с пьяным напором, а Леонид
отвечал ему с пьяной угрюмостью, и казалось, что сейчас вспыхнет ссора, но
рядом сидел Иван Феоктистович и, чтобы предупредить ссору, сказал Леониду
что-то о рессорах или о полосовом железе, в шуме стола Саша плохо слышал,
о чем они говорят. Да и не прислушивался.
Рухнуло ощущение, что он такой же, как и все, "простой советский
человек". Нет, не такой же! Любое неверное, невпопад сказанное слово
выдает его, хватило хоть ума не спорить с Глебом об Акимове. Три года он
не был ни в кино, ни в театре, не знает новых песен, новых книг, даже
машин новых не знает. Жизнь изменилась, и нельзя показывать, как он
отстал. Лучше помалкивать, отделываться междометиями, пока не наверстает
упущенное.
- Надо выйти, - Леонид встал.
- И мне, пожалуй, не мешает на дорожку, - присоединился к нему Глеб.
Они вышли.
И тут же Люда раздраженно сказала Ганне:
- Тамарка твоя опять подвела.
- Задержал ее директор, срочная работа.
- "Срочная работа", - с тем же раздражением повторила Люда, - знаем...
Этот директор имеет ее по-всякому - и на диване и на письменном столе.
- Ладно тебе, Людка, не заводись! - примирительно сказала Ангелина
Николаевна.
- Должна была прийти, - не унималась Люда, - не можешь, не обещай!
- Ничего она не могла сделать. Начальники теперь ночами работают. В
Москве по ночам не спят и нашим приказывают.
- Не надо было набиваться.
Вернулись Леонид с Глебом, и перепалка прекратилась. Саше была
неприятна грубость Люды, и эта Тамарка всего лишь повод, чтобы высказать
Саше свое раздражение, свое нерасположение. Отшивает его. Злится.
Саша посмотрел на часы. Половина второго. Как добираться до вокзала,
трамваи ночью не ходят.
- Чего, дорогуша, на часы смотришь, - спросил Глеб.
- Мне на поезд, - ответил Саша.
- Куда едешь?
- В Москву.
- Поезд в восемь, успеешь. Мы тебя подбросим. Леонид, когда за тобой
машина придет?
- В два часа велел.
- Довезем Сашу?
Саша выжидающе смотрел на Леонида. Вспомнит или не вспомнит, что звал
на работу. Если вспомнит, тогда скажет: "Какой еще вокзал, ты же ко мне на
грузовую идешь".
- Довезем.
Не вспомнил. Значит, никакие шоферы ему не нужны, трепался просто так,
в подпитии. Ладно! Сорвался Калинин, поедем в Рязань.
Поодаль от дома стоял грузовой "газик", покрытый тентом, - дежурная
машина, такие бывают в каждом гараже.
- Куда сначала, на вокзал? - спросил Леонид.
- Сначала меня завези, - приказала Люда.
- Так ведь в сторону.
- Трудно тебе? Или бензина жалко?
Леонид что-то проворчал и сел в кабину.
Глеб подтянулся на руках, перемахнул через борт, помог подняться Люде и
Ганне, те сразу плюхнулись на скамейки, что стояли по бокам кузова,
последним взобрался Саша.
Ганна привалилась к плечу Глеба, задремала или сделала вид, что
задремала, чтобы не ссориться больше с Людой.
Люда мрачно молчала. Молчал и Саша. Все было безразлично. Сидел в
темноте, прикрыв глаза, ни о чем не думая.
Они долго кружили по темному городу, наконец машина остановилась. Люда
открыла заднюю полость брезента, огляделась.
- Так, приехали.
Она встала.
- Саша, помоги мне.
Саша не двигался с места.
- Ну выйди из машины, помоги женщине.
Саша выпрыгнул из кузова, подхватил Люду на руки.
- Езжайте! - крикнула Люда.
Приоткрыв дверцу, Леонид выглянул из кабины.
- Езжайте, езжайте! - повторила Люда и махнула рукой.
Они стояли возле двухэтажного дома с длинным рядом темных окон по
фасаду. Люда дернула дверь - заперта.
- Гады! Специально от меня закрыли.
Она прошла вдоль дома, постучала в окно, выждала, постучала еще.
Зажегся свет, занавески раздвинулись, изнутри толкнули форточку, раздался
старушечий голос:
- Кто?
- Тетя Даша, это я, Люда, открой.
Форточка захлопнулась, Люда вернулась к подъезду Заспанная старуха в
капоте, с всклокоченными седыми волосами впустила Люду и Сашу и, шаркая
шлепанцами, удалилась в свою комнату.
Люда накинула на дверь здоровенный крюк, повела Сашу длинным тускло
освещенным коридором, по обе его стороны располагались комнаты. Видно,
была здесь когда-то гостиница, только в те времена не вешали рукомойники у
дверей и не ставили под ними табуретки с тазами.
Люда повернула ключ во французском замке, открыла дверь, с порога
дотянулась до выключателя, кивнула Саше:
- Входи!
Комната крохотная: шкаф, кровать, стол, кушетка, два стула, зеркало,
несколько фотографий.
- Раздевайся!
Сашино пальто она повесила на вешалку рядом со своим, бросила на стул
платок, пригладила перед зеркалом волосы, села на кровать, посмотрела на
Сашу, глаза пьяные, мутноватые.
- Ну как тебе у меня?
- Хорошо, тепло, уютно.
- Лучше, чем в лагере?
- При чем тут лагерь?
- Ты же песен современных не знаешь. Скажи спасибо, я одна усекла,
больше никто не слышал, а то бы все догадались. Теперь народ понимает,
разбирается.
- В лагере песни не поют?
- Ну, в тюрьме.
- Может, хватит?
- Нет, ты скажи, из какого фильма эта песня?
- Какая?
- А та, что Ганна пела. "Легко на сердце от песни веселой..."
- Не знаю.
- Ну вот, ты и фильмов не знаешь. Из заключения ты, дорогой мой,
миленький.
- А может, я на Севере работал?
- Деньги зарабатывал?
- Допустим.
- И большие у тебя деньги?
- Какие есть, все мои. Могу тебе одолжить.
- Мне твои деньги не нужны. Думаешь, я "медхен фюр аллее"?
- Немецкий знаешь, - усмехнулся Саша, - чего ты мне допрос учинила?
- Должна я знать, с кем в постель лягу.
- Я тебе набивался? Ты меня к кузнецу привела и сюда сама затащила. Я
на вокзал ехал, зачем ты меня с машины ссадила?
Она помолчала, вздохнула:
- Глупости говорим. Выпили. - И опустила голову.
- Не пей! Как отсюда на вокзал пройти?
В ответ, не поднимая головы, она спросила:
- Обиделся?
- На что мне обижаться? Другие, знаешь, и фамилии не спрашивают. А ты
по всей анкете прошлась.
- Я и без анкет все знаю. Шел по коридору, видал? На трех комнатах
сургучные печати, простых рабочих с "Пролетарки" и тех забрали. А ты из
заключения, я это сразу поняла, если хочешь знать, даже там, в кафе,
подумала и все равно тебя на улице не оставила, я к тебе со всей душой, а
ты меня оскорбляешь.
Саша присел на край стула, хотелось спать. Сутки без сна и выпил.
- Я не хотел тебя оскорблять, но мне надоели допросы. Я свободный
человек, вот мой паспорт, посмотри!
Он протянул руку к карману за бумажником, но она отстранилась:
- Не надо! Я у тебя документы не проверяю.
- Читай, читай, хоть фамилию узнаешь.
- Убери, не хочу я.
- Не хочешь, как хочешь. Да, я из ссылки, отбыл срок, не имею права
жить в Москве, приехал сюда, думал устроиться, не получилось, еду в другое
место.
Она смотрела на него не отрываясь:
- Куда ехать-то? Леонид Петрович обещал тебя взять, работа готовая.
- Не нравится мне здесь, чересчур бдительны вы.
- Миленький, всюду так, всюду.
Она села к нему на колени, обхватила голову, прижалась к его губам. Он
поднял ее и опустил на кровать...
Утром она растормошила его, стояла уже одетая, в пальто, ботиках,
смотрела на него улыбаясь.
- Бегу, миленький, приду в два, у меня сегодня короткий день
...Закладка в соц.сетях
