Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...брать на работу таких, как он. Плохо.
Неизвестно, как все сложится дальше.
В проходной сторож поднялся с табуретки, спросил Сашу, к кому идет.
- К инженеру.
- Посмотри в мастерских, пройдешь гаражом, там и мастерские.
Во дворе, под двумя длинными навесами, стояли машины без колес, на
колодках, видимо, не хватало резины. Тут же и мойка - деревянный помост,
под ним устройство для стока воды.
Через широкие въездные ворота Саша вошел в пустой гараж, пахнуло
бензином, ацетиленом, выхлопными газами: возле машин возились слесаря.
Этот запах, машины, слесаря в замасленных телогрейках сразу вызвали в
памяти годы, когда он работал шофером на Дорогомиловском химическом
заводе. Учителем его был Илюшка, золотой парень, добрейшая душа.
Утром, почти на рассвете, выезжали они с завода и мчались по пустынной
набережной Москвы-реки.
- Убери газ, убери газ! - кричал Илюшка. - Отниму руля, помни!
Как только Саша сбавлял скорость, успокаивался и принимался говорить о
своей невесте. Однажды невеста потребовала, чтобы Илюшка повел ее в парк
Горького на танцплощадку. Илюшка полжизни прожил в деревне, ни о каких
фокстротах не слышал, танцевать не умел, но признаться в этом стеснялся.
- Ладно, - пообещал Саша, - выучу.
Они вернулись на завод в гараж, там стояли всего две машины:
директорский "роллс-ройс" и их грузовик, сделали вид, что остались его
ремонтировать, заперли изнутри ворота, и Саша начал обучать Илюшку. Илюшка
был плясун, даже пустился вприсядку, ловкие номера откалывал, но
простейшие шаги фокстрота никак ему не давались.
Они с Сашей брались за руки, Саша командовал:
- Шаг налево... Шаг направо... И-и раз! И-и два!
Илюшка смотрел на свои ноги, путался.
- Подыми голову, на меня смотри! - требовал Саша. - И-и раз! И-и два!
Места было мало, Саша двигал Илюшку вдоль стены то вправо, то влево.
"И-и раз! И-и два!"
Через пару дней они заехали к Нине, Саша одолжил у нее Варин патефон с
единственной пластинкой, на одной стороне фокстрот "Рио-Рита", на другой -
танго "Брызги шампанского". И снова заперлись в своем маленьком гараже,
завели патефон, и Саша опять в такт музыке командовал: "И-и раз! И-и два!"
Потом Илюшка явился на работу счастливый: был с невестой в парке
культуры, танцевали и фокстрот, и танго, даже румбу, невеста сначала
похвалила, потом заревновала: "Кто научил?" А я ей: "У нас на заводе учат,
инструктор специальный - Панкратов". Похвалила тебя, хороший, сказала,
инструктор. Илюшка очень его после этого зауважал, в поездках не
придирался, помогал готовиться к экзамену, показывал, как карбюратор
продуть, как зажигание поставить.
Хорошее было время, хорошие люди рядом, воспоминание о них согревало
сердце.
Леонида Саша нашел в кузовном цехе. Прислонившись к стояку, он
разговаривал с Глебом, тот, с кистью в руках, в заляпанных краской брюках
и куртке, сидел на крыше кузова. Оба сразу узнали Сашу, Глеб приветствовал
его, осклабившись и обнажив белые зубы, Леонид кивнул головой:
- Что, надумал?
- Да.
- Заявление принес?
- Принес.
- Давай сюда, и права давай.
Леонид прочитал заявление, права он уже видел.
- Подожди здесь. - И ушел.
Глеб спрыгнул с крыши кузова, присел на скамеечку рядом с Сашей, вынул
пачку "Беломора":
- Кури, дорогуша, хотя здесь и запрещено.
Закурили.
- Последний кузов докрашиваю, - сказал Глеб, - паршивая работа, но,
понимаешь, дорогуша, "гроши треба", а тебе - "гроши треба"?
- Конечно.
- Всем треба, - изрек Глеб. - Из-за этих грошей великие делали самую
черную работу Ренуар, знаешь такое имя?
- Знаю, - улыбнулся Саша.
- Ренуар расписывал посуду, Крамской работал ретушером в фотографии, а
Поленов, знаешь Поленова?
- И Поленова знаю.
- Поленов прямо сказал: в расписывании вывесок ничего подлого не нахожу
Он вывески делал, а я - кузова. Другой век.
Вернулся Леонид, отдал Саше водительские права, заявление с резолюцией
директора базы: "Зачислить водителем во вторую колонну".
- Вторая колонна, - пояснил Леонид, - это трехтонки, ЗИС-5. Сдашь на
второй класс, пересадим на автобус. А сейчас топай в контору, к секретарю,
она тебя оформит.
Секретарша сидела в комнате перед директорским кабинетом, на двери
которого висела табличка с фамилией: Прошкин Н.П. Печатала на машинке.
Саша положил заявление на стол. Не отрывая рук от клавиш, секретарша
скосилась на него:
- Хорошо. Оставьте справку с последнего места работы.
- У меня ее нет, потерял.
Она подняла глаза.
- Я все документы потерял, - добавил Саша, - вернее, не потерял, а их
украли, - это звучало убедительней.
При слове "украли" еще трое, сидевших в комнате, оторвали лица от
бумаг, повернули к нему головы. Два бородатых старичка и девчонка в
вязаной кофте.
- И паспорт?..
- И паспорт. Мне выдали взамен новый, - он вынул из кармана и показал
ей паспорт, - только вчера получил, вот, видите, дата.
В напряжении она сдвинула брови к переносице, потом взяла Сашин
паспорт, заявление, прошла к директору.
Саша с тревогой думал о том, что решит этот самый Прошкин Н.П. Сразу
заметит, на "основании" чего выдан паспорт. И наверняка откажет. Зачем
сажать себе на шею сомнительную личность? Обвинят потом в "отсутствии
бдительности".
Саша присел на свободный стул, никто не обращал на него больше
внимания. Девчонка снова застучала костяшками счетов, старичок крутил
ручку арифмометра, другой углубился в ведомости.
Наконец появилась секретарша, протянула Саше паспорт:
- Директор сказал, свободных машин нет.
Саша не уходил, обдумывал, как ему поступить. Пойти к директору
объясниться? Ведь Леонид ясно сказал - шоферы нужны. Бесполезно, нарвешься
еще на одно унижение.
В коридоре Саша столкнулся с Леонидом.
- Оформился?
- Нет, директор отказал.
- Как? Идем, расскажи!
Они зашли в маленький кабинетик Леонида. В открытом шкафу лежали
автомобильные детали, на столе вместо пепельницы - поршень, полный
окурков.
- Что он тебе сказал?
- Я его не видел. К нему пошла секретарша, вышла, объявила - шофера не
требуются.
- Как это не требуются?! - Он зло смотрел на Сашу - У меня шесть машин
стоят без водителей и еще шесть работают в одну смену!
Саша усмехнулся:
- А я при чем? Не я отказался от работы, мне отказали.
- Где твое заявление?
- У него осталось.
Леонид выругался, вышел из кабинета.
Саша остался один. В окно он видел двор гаража, шоферов у машин, лужи
на асфальте. Ничего Леонид не добьется, пустой номер.
Леонид вернулся мрачный, сел за стол, помолчал, наконец спросил:
- Судимость у тебя за что?
- Ни за что. Глупая история в институте, стенгазета наша не
понравилась.
- Да-а, - протянул Леонид, - но у него тоже свой довод.
- Никакого довода у него нет. По Конституции имею я право на труд или
не имею?
- Знаешь что, - предложил Леонид, - напиши заявление начальнику
областного автоуправления. Табунщиков его фамилия. Может такой вопрос
решить.
Саша задумчиво посмотрел на него. Мелькнула одна мыслишка... Рискнуть,
что ли?
- Ты мне дашь бумагу? - он взял ручку, придвинул чернильницу, начал
писать. Леонид не мешал, иногда вставал, выходил, разговаривал с
заходившими к нему людьми. А Саша все писал, наконец перечитал написанное,
взял пресс-папье, промокнул, встал.
- Чего написал-то, покажи.
- В другой раз покажу. А сейчас надо торопиться. Бывай, спасибо тебе.
На трамвайной остановке Саша развернул вчетверо сложенный листок, еще
раз перечитал свое заявление:
"Секретарю обкома ВКП(б)
тов. Михайлову
от Панкратова А.П.
Уважаемый товарищ Михайлов. Мне 26 лет. Всю жизнь я прожил в Москве, на
Арбате, д.51. В январе 1934 года меня арестовали, дали три года ссылки в
Сибирь, по статье 58-10. Срок кончился, меня освободили без права
проживания в крупных городах. Я приехал в Калинин, хотел поступить на
работу в городскую автобазу водителем грузовой машины, но директор
автобазы Прошкин Н.П. мне отказал, хотя из-за отсутствия шоферов машины
стоят. Конституция дает мне право на труд, но практически я этого права
лишен. Что же мне теперь делать?
С уважением, Панкратов".
Одну фразу следовало бы изменить. Если Михайлов примет его, может
спросить: "А почему вы приехали именно в Калинин?" Вот тут и надо было бы
как-то себя обезопасить, написать, к примеру: "Я приехал в Калинин, где у
меня есть родственники". Но теперь это уже не впишешь, поздно. Пусть так
остается, будь что будет.
Это был отчаянный и, наверное, безнадежный шаг. Но другого выхода нет.
Уедет отсюда, на новом месте начнется та же волынка. А здесь хоть
маленький шанс - вдруг Михайлов вспомнит его.
Снизу, из бюро пропусков, Саша позвонил в кабинет Михайлова. Поднял
трубку референт. Саша сказал, что хочет видеть товарища Михайлова.
- По какому вопросу?
- По личному.
- Запишитесь на прием.
- Я завтра уезжаю.
- Приедете, запишитесь.
- Тогда разрешите передать ему письмо.
- Сдайте в экспедицию.
- Я вас очень прошу, разрешите передать письмо вам лично, поверьте, это
очень важно.
- Фамилия, имя, отчество.
- Панкратов Александр Павлович.
- Партбилет с собой?
- Я беспартийный.
- Паспорт?
- Есть.
Референт Михайлова был молод, полноват, невысок, носил сапоги и
полувоенную форму.
Стоя, он проглядел Сашино заявление, поднял на него глаза, и Саше вдруг
показалось, что где-то он уже встречал этого человека. В его внимательном
взгляде Саша прочитал то же самое: Сашино лицо ему знакомо и, как и Саша,
он напрягает память, чтобы вспомнить, где он его видел.
- Дайте, пожалуйста, ваш паспорт.
Саша дал ему паспорт.
- Посидите, - референт указал ему на стул в углу и вошел в кабинет,
плотно закрыв за собой обитую дерматином дверь.
Приемная секретаря обкома выглядела скромно. Казенная мебель, казенная
ковровая дорожка. Справа между окнами увеличенная фотография Ленина,
читающего газету "Правда", на противоположной стене, тоже на увеличенной
фотографии, раскуривал трубку Сталин.
Где же он все-таки видел этого референта? А может, не видел, может,
ошибся? Но так или иначе, а тот проявил отзывчивость, внял Сашиной
просьбе, выписал ему пропуск, понес Михайлову заявление. И все же надежда
на успех мала.
Наконец референт вышел из кабинета, опять плотно прикрыв за собой
дверь. Как заметил Саша, за ней была еще одна дверь.
Саша встал ему навстречу.
Возвращая ему паспорт, референт сказал:
- Завтра придите к директору автобазы, он вас оформит.
Значит, Михайлов вспомнил его.
9
О приглашении Плевицкой Шарль отозвался прохладно.
- Ну что ж, Озуар-ла-Ферьер - красивое место.
- Ты против этого знакомства?
Он засмеялся:
- С госпожой Плевицкой не против. Но муж ее слишком красивый господин.
Вика тоже засмеялась. Она не давала повода для ревности, и сама не
ревновала Шарля. Она не мещанка. Но в словах Шарля прозвучало некое
предупреждение. Нелли называла эмигрантов нищими, Шарль подразумевал нечто
другое.
- Если ты считаешь эту поездку ненужной, я не поеду.
- Ты приняла приглашение, за тобой заедут, отказываться невежливо. Но к
семи постарайся вернуться. Я буду звонить из Праги.
Вечером он уезжал в Прагу на три дня.
На следующий день, в десять утра, Вике снизу от консьержки позвонил
Скоблин. Вика спустилась.
У подъезда стояла новая машина "пежо", Вика уже разбиралась в марках
машин. Скоблин усадил ее на заднее сиденье, сел за руль, и они поехали,
сначала по близким, знакомым улицам, потом по пригороду. Скоблин был хмур,
сосредоточен, задал несколько банальных вопросов, иногда называл места,
где они проезжали, маленький городок Жуанвиль, Шампаньи, в Венсенском лесу
показал место, где 27 февраля 1935 года на их машину налетел грузовик:
разбил ее вдребезги, они остались живы лишь благодаря тому, что при ударе
их выбросило на дорогу. Надежда Васильевна отделалась ушибами и легким
шоком, через неделю уже выступала в концерте, а у него надлом правой
ключицы и трещина в лопатке.
- Все зажило, - сказал Скоблин, - иногда, в плохую погоду, ключица и
лопатка слегка ноют, но Надежда Васильевна уверена, что я скрываю боль, и
массирует меня.
Это была самая длинная фраза, которую он произнес Вике сразу стало
ясно: как женщиной Скоблин ею не интересуется.
Озуар-ла-Ферьер оказался таким же маленьким, приятным городком, как и
те, мимо которых они проехали: улицы узкие, дома чаще в два этажа с
мансардами, чугунными резными решетками на балкончиках, иногда в первом
этаже лавочка, ресторанчик, при въезде в город - светлая, высокая церковь.
"Собор святого Петра", - прокомментировал Скоблин и сообщил, что езды им
осталось не более десяти минут.
Двухэтажный дом Скоблиных стоял на стыке двух нешироких, радиально
расположенных улиц. Фасад с номером 345 выходил на авеню маршала Петена.
Стены из серого камня, большие окна, черепичная крыша с каминными трубами,
бетонный узорчатый заборчик, обсаженный кустарником. Красиво смотрелась в
зеленой траве дорожка, покрытая красной, твердо укатанной кирпичной
крошкой. "Очень мило, - подумала Вика, - и, наверное, стоит немалых
денег".
Скоблин оставил машину у калитки, пропустил Вику вперед, поднялся с ней
на крыльцо с бетонным козырьком. Дверь открыла служанка, из-под ее руки
вырвались две собаки, кинулись к хозяину.
- Это - Юка, - сказал Скоблин, показывая на черную, а белую зовут
Пусик.
В прихожую вышла Плевицкая, в длинном, свободном, скрывающем полноту
платье, поцеловала мужа, поцеловала Вику, провела в гостиную. Скоблин
поднялся на второй этаж.
- Коленька, сейчас будем пить кофе, - предупредила Плевицкая.
Гостиная занимала всю правую половину первого этажа. На диванах лежали
кошки, еще одна кошка - с коричневой в черных разводах шерстью -
устроилась в кресле. Большой стол, камин, пианино. К окнам примкнуты
открытые двустворчатые ставни, выкрашенные в желтый цвет, на окнах желтые
занавески, желтая обивка на диванах и креслах, видимо, Плевицкая любила
этот цвет.
"Надо будет в следующий раз привезти ей желтые розы", - подумала Вика.
И отметила: дом снаружи выглядит богаче, чем внутри.
На стенах много фотографий. Плевицкая в сарафане, в дорожном костюме, в
летней кофточке в саду, среди почитателей в разных странах мира, портреты
Врангеля, высоченного генерала в папахе и черкеске с газырями, генералов
Миллера и Кутепова и на самом видном месте - Шаляпина, Собинова,
Рахманинова, Бальмонта, на каждом трогательная надпись: "Дорогой Надежде
Васильевне", "Знаменитой Надежде Васильевне"...
- Мои друзья, - Плевицкая улыбнулась, - я смотрю на них, они смотрят на
меня.
В углу на видном месте черно-красное знамя корниловского полка,
простреленное пулями.
- Николай Владимирович - командир корниловцев, - с гордостью объявила
Плевицкая, - знаете таких?
- Очень смутно, - призналась Вика, - в основном по школьным учебникам
истории.
- Николай Владимирович принял Корниловский полк в ноябре 1919 года в
чине капитана, ему было тогда двадцать пять лет, а в мае 1920-го уже
командовал Корниловской дивизией в чине генерала. Он - командир, а я
мать-командирша... Будь в белой армии все такие, как Коленька, большевики
бы сейчас не правили Россией.
Служанка, ее звали Марией, подала кофе, к нему молоко, печенье, внесла
бутылку красного вина, расставила бокалы. С портфелем в руках спустился в
гостиную Скоблин, все сели за стол. Неподалеку, уткнув морды в лапы,
улеглись собаки.
Николай Владимирович быстро, молча выпил свой кофе, поднялся, поцеловал
Плевицкую в лоб, взял в руки портфель, поклонился Вике:
- Извините, тороплюсь.
- Постарайся вернуться поскорей, Коленька, - бросила ему вслед
Плевицкая и повернулась к Вике, - ну вот, мы с вами вдвоем остались.
Она протянула бутылку с вином к Викиному бокалу.
- Спасибо, - поблагодарила Вика, - утром я как-то не привыкла.
- Какая разница, утром, вечером, французское вино легкое, как вода, - я
его с удовольствием пью, - она налила себе, сразу выпила полбокала, - ну
расскажите мне про Москву.
- Что вам сказать? - Вика улыбнулась, пожала плечами. - Недавно метро
пустили.
- Метро, - презрительно повторила Плевицкая, - в Париже метро
существует уже тридцать семь лет.
Она поманила кошку с кресла, посадила себе на колени.
- Тоскую я по Москве, Вика... В Москве я пела сначала у "Яра", такой
был шикарный ресторан. Директор "Яра" - Судаков, не позволял актрисам
выходить на сцену с большим декольте, мол, здесь купцы с женами, так чтобы
"неприличия не было". "Неприличия" не было, а успех у меня в Москве был
большой, москвичи меня полюбили. Из Москвы ездила я на нижегородскую
ярмарку, там заметил меня Собинов Леонид Витальевич, преподнес мне букет
чайных роз, сказал: "Вы талант" - и пригласил петь в своем концерте в
Оперном театре. Было это давно, миленькая, в 1909 году, вот когда это
было.
Она допила бокал, подумала, плеснула еще вина.
- Ах, милые мои москвичи, до чего же я их люблю, добродушные, голоса
сочные, настоящий русский говор. Разве можно их сравнить с петербуржцами,
те французский знают лучше русского. Какие-то дамы наставили на меня
лорнетки, рассматривают как вещь. А одна спрашивает: "А что такое
куделька, что такое батожка?" Разозлилась я, в глаза ей дерзко смотрю:
"Батожка, - говорю, - это хворостина, которой муж жену учит, коль
виновата... А куделька - это пучок льна, вычесанного, приготовленного для
пряжи..." Она опять в лорнет осмотрела меня: "Charmant. Вы очень милы!"
Этот высший свет и погубил Россию. Презирали свой народ, вот и получили. Я
и здесь, честно вам скажу, держусь подальше от этих сиятельных барынь:
только лорнетки остались, а так вошь в кармане, да блоха на аркане... Но
не буду о них говорить, а то злиться начну.
И снова плеснула вина в бокал.
- Когда пришла ко мне известность, поселилась я в Москве, взяла хорошую
квартиру в Дегтярном переулке, а пока квартира устроилась, жила в
меблированных комнатах на Большой Дмитровке. Знаете, где это?
- Конечно. И Большую Дмитровку знаю, и Дегтярный переулок.
- А зима снежная в тот год была, март месяц наступил, а снег все
падает, укрывает деревья, чтоб не зябли они на ветрах студеных, и
Москва-красавица стоит, родимая, словно серебряная царевна в снежном
убранстве.
Вика опустила глаза, сделала вид, что размешивает сахар в кофе,
цветистость этих речей вызывала чувство неловкости.
- Я Москву всегда зимой больше любила, зимой жизнь веселей казалась,
все куда-то торопятся, спешат, извозчики лошадок подхлестывают, бубенцы
звенят... И годы наши так же быстро летят, как те сани, а Москва все в
сердце живет, сон сладкий, далекий... И Петербург в сердце живет, и
Царское Село, где пела я перед самим Государем-императором. - Она
замолчала, улыбнулась, поглядела в окно, по-актерски выдерживая паузу,
чтобы дать Вике возможность оценить смысл сказанного. - Волновалась я
ужасно, попросила чашку кофе, рюмку коньяка, приняла двадцать капель
валерианки... И вот я перед Государем. Поклонилась я низко-низко, и
посмотрела прямо ему в лицо, и увидела, будто свет льется из его лучистых
очей. Страх мой прошел, и я сразу успокоилась. Пела я в тот раз много,
Государь даже справился - не устала ли я? Но я, Вика, милая, так счастлива
была, что об этом даже не думала. Пела, что на ум приходило, про мужицкую
долю, и даже одну революционную песню спела про Сибирь. Спела "Молода еще
девица я была". Спела и про ямщика. Знаете эту песню?
- "Вот мчится тройка удалая" или "Вот мчится тройка почтовая"...
- Нет, я пела Государю другую песню. - Она поставила бокал на стол,
приосанилась, чуть подняла голову, вполголоса запела:
Вот тройка борзая несется,
Ровно из лука стрела,
И в поле песня раздается -
Прощай, родимая Москва!
Быть может, больше не увижу
Я, Златоглавая, тебя,
Быть может, больше не услышу
В Кремле твои колокола.
Не вечно все на белом свете,
Судьбина вдаль влечет меня,
Прощай, жена, прощайте, дети,
Бог знает, возвращусь ли я?
Вот тройка стала, пар клубится,
Ямщик утер платком глаза,
И вдруг ему на грудь скатилась
Из глаз жемчужная слеза.
И Государь сказал: "От этой песни у меня сдавило горло".
Вот как Государь чувствовал русскую песню. А когда Государь со мной
прощался, он крепко пожал мне руку и сказал: "Спасибо вам, Надежда
Васильевна. Я слушал вас с большим удовольствием. Мне говорили, что вы
никогда не учились петь. И не учитесь. Оставайтесь такой, какая вы есть. Я
много слышал ученых соловьев, но они пели для уха, а вы поете для сердца".
Вот, дорогая Вика, какое счастье мне выпало в жизни - такие бесценные
слова услышать от самого Государя-императора.
- Да, да, конечно, - согласилась Вика, отмечая про себя, что половина
бутылки с вином уже опорожнена.
- Государю в Царском Селе я пела много раз, любила ему петь, и он любил
меня слушать. И беседовать со мной любил, так что даже придворные
обижались, осуждали меня за то, что я, разговаривая с Государем,
размахивала руками. А Государь не осуждал, понимал, что великосветским
манерам я не обучена. И вот такого царя убили! Никогда не прощу! - с
ненавистью добавила она, лицо ее сделалось злым. - Никому не прощу! Живи
Государь в Москве среди истинно русских людей - и никакой бы революции не
было, не дали бы русские люди в обиду батюшку-царя... Помню я в Москве
Бородинские торжества. Люди запрудили все улицы, пели, плясали, солнце
сияло на крестах и куполах Златоглавой. А как грянул Великий Иван и как
подхватили его все сорок сороков, земля задрожала и слезы брызнули из глаз
у всех, кто был тогда в Москве. Разве возможен в Петербурге такой
праздник? Там все аристократы, немцы да чухна, вот и затеяли революцию эту
распроклятую. Шаляпин - вот был истинно русский человек, меня с ним
Мамонтов познакомил. Сказал мне Федор Иванович: "Помогай тебе Бог, родная
Надюша, пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет, я -
слобожанин, не деревенский". Да, много добрых и умных людей послал мне Бог
на моем пути.
Под окном громко прокукарекал петух. Вика вздрогнула от неожиданности.
Плевицкая рассмеялась:
- У нас не только собаки и кошки, мы и кур держим. Коленька сам их
кормит, - она встала, - устали, наверно, слушать меня, надоело небось.
- Что вы, - тоже поднимаясь, запротестовала Вика. - Вы так интересно
рассказываете.
Она не лукавила. Ей действительно было интересно. Эта крестьянка с
тремя классами приходской школы, здоровавшаяся за ручку с самим
Государем-императором, низвергнутая затем революцией до положения беженки
без угла и крова и снова вознесенная до мировой известности, - это ли не
судьба?
- Спасибо, коли так... Пойдемте, я вам покажу наш дом, а потом посидим
в саду.
Витая деревянная лестница вела из гостиной на второй этаж. На
закруглении, над широкой ступенькой, - оконце в стене, Плевицкая взяла
Вику за руку:
- Видите, прямо за нами лес, а тут, - она приблизила лицо к самому
стеклу, - Коленькин гараж встроен, когда машина есть, обязательно гараж
нужен. И еще удобно - отдельный вход в кухню. Мария утром приходит, мы и
не слышим. Вообще-то я рано встаю, но иногда бессонница мучает, разные
мысли одолевают, засыпаешь только около семи.
В кабинете Скоблина стояли книжные шкафы, французские книги на одних
полках, русские - на других: Тургенев, Достоевский, Толстой...
- Я любила Толстого раньше, но когда прочитала: "Разрушение ада и
восстановление его", больше в руки не беру. Злой старик, на всех слюной
брызжет, всех ругает, один он умный, зачем мне такое?
Стены кабинета тоже увешаны портретами; Куприн, Бунин, Керенский, много
генералов, офицеров.
- Это все наши - корниловцы... Коленька участвовал в пятистах боях,
много раз ранен, корниловцы не щадили своих жизней, если бы все воевали
так, как корниловцы...
За Россию, за свободу
Коли в бой зовут,
То корниловцы и в воду,
И в огонь идут.
На глазах ее выступили слезы.
- Бедные, бедные... Истинные герои. Ведь я пела на Перекопе, в
траншеях. Уже большевистские пушки гремели, а я пела. Но не удалось, не
получилось...
- Сейчас тебе кое-что покажу... - она то называла Вику на "ты", потом
опять переходила на "вы", наклонилась, сняла с нижней полки книгу, не
толстую, но больше обычного формата, открыла на титульном листе, кивнула
Вике: "Садись рядом, пол чистый, не бойся". Видишь: Надежда Плевицкая -
"Дежкин карагод"... Понятно название? - Дежка - это я, Надежда. Меня дома,
в семье, Дежкой называли. А карагод по-нашему, по-курски, это хоровод.
Предисловие Алексея Ремизова: "Венец". Большая честь!.. Но вы, московские,
и фамилии-то такой не знаете, у вас Ремизов тоже запрещен, он в двадцать
первом году Россию покинул... А вот - мамочка моя дорогая... - она
прикоснулась губами к портрету, - мамочка моя бесценная, царствие ей
небесное... Вот и я молодая. Как была курносой крестьянской Дежкой, так и
осталась. А это опять я. В боярском сарафане давала концерты. А вот часть
вторая "Мой путь с песней", это издано уже позднее - в тридцатом году, сам
Рахманинов издавал: издательство "ТАИР" - это его, Рахманинова,
издательство. "ТА" - это Татьяна, "ИР" - Ирина - его дочери. Это я в
деревне, это опять мамочка. Вся моя жизнь в этой книге описана. Я вам дам
почитать. Только не эту, это - моя, я ее никому не даю, видиш
...Поділитися у соцмережах
