Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...е не трое саней, а обоз тянулся длинный,
обгоняли их кошевки на резвых, сытых, не колхозных лошадях, в хорошей
упряжи, и сидели в тех кошевках по солдату, а то и по два, и человек в
гражданском - арестованный. Конвоиры сгоняли обоз с дороги, сани вязли в
снегу, кошевки проносились, возчики вытаскивали сани из снега, матерились
вслед конвойным.
Последняя ночевка в деревне перед самым Тайшетом. Не весь обоз
остановился. Некоторые возчики поехали в Тайшет - у кого там дом, а Нил
Лаврентьевич и мужики с поклажей, и жена бывшего секретаря райкома с
девочками, и еще несколько возчиков заночевали в ближней к Тайшету
деревне. Саша даже не узнал ее названия. Только из разговоров понял, что
Тайшет перегружен народом, все забито.
Из деревни выехали рано утром уже не обозом, каждый ехал сам по себе:
до Тайшета всего 12 километров.
На подходе к Тайшету, там, где от тракта отходила дорога в лес, два
верховых, за плечами винтовки, в руках - плетки, задержали транспорт.
- Пойди узнай, что там, - сказал Нил Лаврентьевич.
Кошевки, розвальни вытянулись вдоль дороги, сгрудились, заняли всю
ширину тракта. Обходя их, Саше пришлось местами идти по целине,
проваливаясь в снег. Почему заслон? Ищут кого-то? Проверяют документы?
Подойдя к передним саням, Саша понял причину задержки: навстречу из
Тайшета шла колонна заключенных - длинная, черная, безмолвная, по три
человека в ряд. С обеих сторон конвоиры с винтовками, овчарками на поводу.
Колонна подошла к перекрестку и остановилась. Теперь заключенные были
хорошо видны: в телогрейках, рваных пальто, просто лохмотьях, редко кто в
валенках, больше в бахилах, рваных ботинках, подвязанных веревкой, лаптях,
лица изможденные, небритые, худые, глаза голодные, кто в шапке, кто в
башлыке. Ничего подобного в своей жизни Саша не видел, ничего подобного не
мог себе представить.
Конвоиры забегали вдоль колонны:
- Сомкнись! Мать!.. Мать!.. Мать!.. Взяться за руки! Мать!" Мать!..
Мать!..
Колонна подтянулась, сжалась, уплотнилась.
Хрипло, с подвывом лаяли собаки, конвоиры прикладами подталкивали
людей. Колонна подтягивалась, сжималась. Лесная дорога была уже тракта,
для того и сбивали людей в плотную массу.
Раздалась команда, колонна двинулась, сворачивая в лес.
Саша насчитал пятьдесят два ряда - сто пятьдесят шесть человек.
Колонна прошла. За ней двинулись и верховые.
Дорога очистилась, движение возобновилось. А Саша все так же стоял на
месте, глядя вслед заключенным, пока не подъехала кошевка Нила
Лаврентьевича.
2
8 января 1937 года Сталин принял в Кремле немецкого писателя Лиона
Фейхтвангера.
Не лучшая кандидатура, не Ромен Роллан, не Бернард Шоу. Но специалисты
утверждают - на Западе популярен. Враг нацизма. Живет во Франции, в
эмиграции.
Некоторые его романы у нас изданы. Он успел прочитать "Еврея Зюса",
пробежал глазами "Семью Оппенгейм", перелистал "Безобразную герцогиню".
Бойко пишет. Главная его тема - евреи, поэтому и ненавидит Гитлера,
симпатизирует Советскому Союзу, видит в нем главного противника нацистской
Германии. Значит, может и должен правильно осветить процесс Пятакова -
Радека. Для этого и нужен. Надо проломить брешь в международном
общественном мнении. Там, на Западе, хотели открытого суда - они его
получили: Зиновьева и Каменева судили открыто. Опять не верят. Хорошо,
пусть на предстоящем суде присутствует их человек Пусть посмотрит, пусть
послушает, пусть засвидетельствует.
Сталин снова прочитал справку о Фейхтвангере. Пятьдесят два года.
Родился в Мюнхене, в еврейской буржуазной семье, окончил университет,
участвовал в мировой войне. Буржуазный интеллигент. Приложен длинный
список произведений. Если пойдет на процесс, если правильно его осветит,
издадим все его книги. И заплатим хорошо. От денег никто не отказывается.
Буржуазные интеллигенты особенно.
Процесс Пятакова - Радека должен пройти гладко. От чего зависит успех
показательного процесса? Прежде всего от правильного _отбора_. На суд
выводятся _только_ те, кто подписал протоколы допроса. Почему подписал:
физическое воздействие, моральная сломленность, страх за родных,
стремление выжить, попытка доказать свою преданность партии даже в роли
подсудимых - все это не имеет значения, народ верит признаниям. И еще одно
условие успеха: политические ошибки в прошлом, особенно если в этих
ошибках публично каялись.
Подсудимые уже подписали все, что от них требуется, и ОН приказал
начать суд 23 января. ОН лично выверил все протоколы допросов, своей рукой
внес необходимые поправки, исправления и дополнения, сделал более четкими
политические установки и в зависимости от этого дал оценку каждому
подсудимому. Следователи хотят показать свою юридическую подготовленность,
занимаются казуистикой. Надо прямее! Он так и сказал Вышинскому: "Не
давать говорить много... Цыкнуть. Не давать много болтать!"
Сразу сдался Сокольников. На первом допросе еще пытался вилять. Но ОН
на протоколе допроса _своей_ рукой написал: "Сокольников был информатором
английской разведки". Сокольникову это показали, и Сокольников сразу
сообразил, как себя вести, сразу понял, что ОН шутить не намерен,
испугался допросов, знал, _что это такое_. Или опасался за судьбу своей
молодой жены, увел ее от Серебрякова и вот, пожалуйста, оставит вдовой.
Истинная причина признания не имеет значения. Важно одно - помог
следствию. Согласился даже на очную ставку с Бухариным, друзья юности.
Сокольников, не моргнув глазом, все валил и валил на Бухарина, а тот,
бедняга, только лепетал: "Гриша, Гриша, что ты говоришь, Гриша?!" Комедия!
Пятаков продержался всего тридцать три дня. В Пятакове ОН и не
сомневался: еще до ареста просил разрешения лично расстрелять всех
приговоренных к высшей мере наказания, в том числе и свою бывшую жену,
просил опубликовать это заявление в печати. Человек, которого Ленин в
завещании прочил в вожди, вымаливает теперь должность обыкновенного
палача. Значит, кончен, опустошен, готов на все. Если просился в палачи, в
_исполнители_, значит, на власть больше не претендует. Но все, кого Ленин
упоминал в своем завещании, должны быть уничтожены.
Радек... Безусловно, ключевая фигура процесса. Самый известный на
Западе. Фейхтвангер будет его внимательно слушать. Тем более Радек скажет
такое, чего не сумеет сказать никто.
Радек, конечно, плут, но напуган до смерти, старается изо всех сил,
славословил ЕГО на каждом шагу, ни минуты не задумываясь, выдал Блюмкина,
приехавшего с письмом от Троцкого, поносил Троцкого на каждом углу. И,
главное, выполнял ЕГО поручения. Щекотливые поручения, есть доклады Радека
о переговорах с немцами, подписанные рукой Радека, без адресата, без
указания, что предназначаются ЕМУ. Вот и пусть на суде представит эти
разговоры как поручение Троцкого. Скажет как надо - сохранит голову, это
ему обещано. Артист первоклассный. Сыграет так, что любой Фейхтвангер
поверит. Что касается Берлина, то переговоры ведет теперь Канделаки,
работает в Берлине, встречается не с третьестепенными дипломатами, как
встречался Радек, а с главными руководителями рейха, с Герингом и Шахтом.
На таком уровне Радек не мог вести переговоры. А в Германию его посылать
было нельзя. Один раз поехал, сбрил для конспирации свои знаменитые бачки,
вернулся без бачков - вся Москва об этом говорила. Пришлось запустить
неофициальные версии: кожная болезнь, любовница потребовала, а он, болван,
сболтнул, будто ездил в Польшу. Но многие догадались. По агентурным
сведениям, вообще много болтал, восхищался организационными талантами
нацистов, силой их движения, энтузиазмом немецкого народа, даже
штурмовикам пел дифирамбы. Не знает меры. Дело не в восхищении, а в
реальной политике. Чужая страна может нравиться только в одном случае:
если она верный и надежный союзник. Германия _пока_ еще не союзник. Не
дипломат. Канделаки гораздо лучше. Радек больше не нужен. На следствии
сопротивлялся два месяца и восемнадцать дней, а когда была обещана жизнь,
понял, наконец, и 4 декабря начал давать нужные показания.
В тот же день нужные показания дали и самые упрямые - Муралов и
Серебряков.
Муралов держался дольше всех - семь с половиной месяцев. Крепкая
сволочь, вояка, "герой гражданской войны", верный приспешник Троцкого.
Серебряков тоже упрямился почти четыре месяца, тоже упорный.
"Гениальный рабочий" - так назвал его Ленин. Любил Владимир Ильич делать
такие комплименты рабочим и крестьянам. "Каждая кухарка должна уметь
управлять государством" - красиво звучит. Ну какая кухарка может управлять
государством? Хорошо, если управляется с кухней. Но звучит. И политически
выгодно: посади в президиум несколько работниц, всем женщинам кажется, что
они из этого президиума и управляют государством. И в Верховный Совет надо
будет ввести побольше доярок и ткачих. "Гениальный рабочий" Серебряков! Не
знает, что прокурор Вышинский, его сосед по даче на Николиной горе, эту
дачу уже прикарманил: одной рукой подписал ордер на арест Серебрякова,
другой - просьбу передать ему дачу врага народа Серебрякова. И передали.
Вышинский прохвост, мошенник и сукин сын. Уголовник Но респектабелен. Вот
какие бывают в природе сочетания. Европейский человек На Фейхтвангера и
других иностранцев-засранцев произведет хорошее впечатление.
Нет честных политических деятелей и не может быть. "Честность" - это
оттуда, из так называемых общечеловеческих ценностей, неприемлемых для
истинного политика, тем более для вождя. Вождь использует любой пригодный
человеческий материал, только так он может выполнять свою историческую
миссию. В оценке людей вождь руководствуется только одним: готовностью и
способностью выполнить ЕГО волю. Без претензий на сообщничество и
незаменимость. Во всем остальном исполнитель может быть бесчестен, лжив и
аморален. И чем он бесчестнее, лживее и аморальнее, тем легче будет от
него избавиться.
В кабинет вошел Поскребышев, прикрыл за собой дверь.
- Таль пришел, привел немецкого писателя Фейхтвангера.
- Я же вам приказывал ввести его без доклада.
На лице Поскребышева выразилось смятение. Но сказать, что такого
распоряжения Сталин не давал, не посмел.
- Пусть зайдут.
Поскребышев открыл дверь, впустил Фейхтвангера и заведующего отделом
печати Таля.
Сталин пошел навстречу Фейхтвангеру, пожал ему руку, окинул коротким
взглядом, обычным жестом пригласил сесть, обошел стол, сел сам, опять
пристально посмотрел Фейхтвангеру в глаза, опустил веки. Все строго,
замкнуто, даже сурово. Время улыбок еще не наступило, наступит по ходу
разговора. Насторожить, напугать, потом обласкать - испытанный прием,
сильно действует.
Типичное еврейское лицо, очки без оправы, среднего роста, подтянутый,
волосы с рыжинкой, немного выпячена нижняя губа.
Задача - расположить к себе этого человека и отправить в Дом союзов
слушать процесс. Если пойдет, то напишет хорошо: написать плохо - значит
дискредитировать ЕГО - главного противника Гитлера - для Фейхтвангера это
исключено. Важно, чтобы не уклонился, важно, чтобы _лично_
засвидетельствовал.
Приглашая к разговору, Сталин кивнул Талю.
- Господин Сталин слушает вас, - сказал Таль по-немецки и погладил
двумя пальцами левой руки, большим и указательным, свою узкую бородку. Как
называется такая бородка? Забыл.
Повернувшись к Талю, Фейхтвангер заговорил. Что-то длинное,
обстоятельное, с паузами, видимо, с повторениями.
Таль коротко перевел:
- Господин Фейхтвангер спрашивает, как вы представляете себе роль
писателя в социалистическом обществе?
И опять принялся теребить бородку.
Черт возьми, как же она называется?! И зачем сравнительно молодому
человеку борода? Усы - это для мужчины, это - признак мужественности, но
борода... Все уже сбрили свои бороды, а этот носит. Бухарин, Рыков,
Каменев тоже носили, Ленину подражали, Троцкому. Ну Калинин еще, под
мужичка работает. А вот Каганович, умница, сбрил бороду, только усы
оставил. ОН как-то посмотрел на его бороду, Каганович сразу понял - сбрил.
- Роль писателя велика в любом обществе, - спокойным, тихим голосом
начал Сталин, - мы признаем эту роль и понимаем ее значение. Вопрос в том,
на чьей стороне писатель, каким силам служит - реакционным или
прогрессивным.
Фейхтвангер заговорил по-немецки, Сталин услышал имя Гоголя и сразу
понял, о чем тот говорит.
- Но вот, например, Гоголь. По своей сути он был реакционный писатель,
а в Советском Союзе его широко издают и читают, - так перевел Таль слова
Фейхтвангера. И Сталин заметил: Таль возится с бородкой, только слушая или
обращаясь к Фейхтвангеру. Обращаясь к НЕМУ, он оставляет бородку в покое.
Но как же, черт возьми, она называется?
- Взгляды писателя - это одно, его объективная роль в обществе -
другое. Писатели редко бывают хорошими философами, - сказал Сталин.
- Толстой, - произнес Фейхтвангер.
Сталин не ответил. Немец должен знать, что ЕГО перебивать нельзя.
- Писатели редко бывают хорошими философами, - повторил Сталин, - так
же как философы редко бывают хорошими писателями. Для нас важны не личные
взгляды Гоголя, а объективная роль его произведений. Объективная роль
Гоголя заключалась в беспощадной критике и осуждении
помещичье-крепостнического строя царской России. Такая критика -
прогрессивная критика. Ведь мы уничтожили этот строй и создали новый. И
наши люди, особенно люди молодые, должны знать, почему мы это общество
уничтожили.
Он вдруг вспомнил, как называется эта проклятая узкая бородка -
"эспаньолка", вот какую задачу задал ему этот франтик Таль!
- Гоголь много сделал для критики старого строя. И сделал это не как
философ, а как художник, как писатель. Поэтому наш народ любит, ценит и
читает Гоголя.
Сталин замолчал. Сидел не поднимая век.
Фейхтвангер повернулся к Талю, намереваясь что-то сказать. Таль
легонько, незаметно для Сталина качнул головой. Фейхтвангер понял, что
молчание Сталина - всего лишь пауза.
- Что касается Толстого, - сказал наконец Сталин, - то его философия
оказалась несостоятельной. Могут ли немецкие антифашисты или испанские
республиканцы принять его теорию непротивления злу насилием? Не могут.
Толстой велик как писатель, как художник, описывавший жизнь народа, его
патриотический подвиг во время наполеоновского нашествия. На таких
примерах, на примерах защиты своего отечества, и должна воспитываться
молодежь. Но нам неинтересна философия Толстого, как он ее излагает в
своих философских сочинениях. И в своих романах он часто поучает,
наставляет и тем снижает художественную ценность своих романов.
Он поднял глаза. Таль переводил. Фейхтвангер напряженно слушал, изредка
кивая головой в знак того, что понимает. Когда Таль кончил, Фейхтвангер
посмотрел на Сталина, взглядом прося у него разрешения задать следующий
вопрос. И уловил на ЕГО лице, в ЕГО ответном взгляде разрешение. И Сталин
убедился, что контакт между ними возник ОН умел это делать: своим видом
дать понять: хочет он слушать или не хочет, разрешает ОН говорить или не
разрешает.
Таль перевел, что Фейхтвангер полностью согласен со словами Сталина.
Однако его интересует, какова роль в этом плане именно советских
писателей: должны ли они принадлежать к правящему классу, должны ли
обладать коммунистическим мировоззрением, какова свобода слова и свобода
литературы в Советском Союзе?
- Писатели - один из отрядов интеллигенции, - ответил Сталин, - а
интеллигенция - это не класс, а социальная прослойка между буржуазией и
пролетариатом. Иногда она служит буржуазии, иногда пролетариату Но,
повторяю, личные взгляды писателя - это одно, объективная роль его
произведений - совсем другое. У нас есть писатели, которые на словах за
рабочий класс, за Советскую власть, даже являются членами партии, но в
своих произведениях не могут выразить интересы пролетариата. Наоборот, их
мнимая левизна, их мнимая прогрессивность отражают мелкобуржуазную стихию.
И есть другие писатели, выходцы из класса буржуазии, даже из дворянства,
но они своим творчеством служат делу пролетариата. Талант поднял их до
вершин понимания исторического процесса. За примерами недалеко ходить.
Толстой, не тот, которого вы упоминали, а другой - Алексей Толстой, граф,
эмигрант, не принявший сразу Октябрьской революции, а как он работает на
общее дело?! Хорошо работает, поэтому у нас его читают и почитают.
Сталин говорил, как всегда, медленно, тихо, с длинными паузами, во
время которых Таль переводил только что произнесенную фразу Он сидел
бочком на стуле, чуть подавшись вперед, чтобы не пропустить ни одного
сталинского слова.
- Можно ли понять вас так, что писатели, творчество которых не служит
пролетариату, не могут публиковать своих произведений?
- Нет, - ответил Сталин, - так понимать нельзя, так понимать неверно.
Перед нами реальная угроза войны с фашизмом. И естественно, что
героический лейтмотив в творчестве писателей - главный, он соответствует
духу народа, его настроениям, его требованиям. Но наряду с этим у нас есть
авторы, которые даже не касаются героической темы, которые не думают о
читателе, не считаются с читателем, с его потребностями, вкусами,
желаниями. У нас есть крупный лирический поэт, творчество которого не
только не служит интересам широких масс, но просто непонятно им. Разве мы
запрещаем его? Нет, мы его печатаем. Другой вопрос, что его не читают. Не
читают, значит, не покупают, - Сталин вдруг улыбнулся, обнажив мелкие
прокуренные зубы, - разве у вас, на Западе, издают книги, которые не
раскупаются?
И сам же ответил:
- Нет, не издают, невыгодно. А мы издаем, хотя нашим издателям это тоже
невыгодно, убыточно. Но издаем. Для любителей. Для тех, кто преклоняется
перед небожителями.
- Но вот, например, Андре Жид, - сказал Фейхтвангер, - он осмелился
покритиковать Советский Союз, и его за это разругали в вашей прессе.
Сталин встал, мягко ступая по ковру, прошелся по комнате, остановился
перед Фейхтвангером, протянув к нему указательный палец:
- Никто Андре Жиду рта не затыкал. Но, находясь здесь, он все
расхваливал, а там, у себя, все охаивал. Наш народ не любит лицемеров. Наш
народ ценой неслыханных жертв создал великое государство и смеет
надеяться, что иностранцы скажут правду, подтвердят грандиозность
достигнутого. Как же может народ относиться к тем, кто не замечает его
успехов, более того, отрицает и охаивает их? Так ведь?
Фейхтвангер пожал плечами, смущенно сказал:
- Вы очень точно передали психологию советского человека. Но у
западного человека психология другая, он привык к свободе мысли, к свободе
разной мысли.
Сталин снова прошелся по комнате, опять остановился перед
Фейхтвангером:
- "Свобода разной мысли"... Тогда почему вы жалуетесь на наших
критиков? Андре Жид высказал одни мысли, наши критики - другие. Это - не
ругань, а литературная полемика. Разве на Западе ее нет? Еще как
ругаются!.. Однако дело в другом... С месяц назад мы приняли новую
Конституцию. Она говорит не о том, чего мы _хотим_ достигнуть, а о том,
чего мы уже достигли, _чего_ мы добились. Главное - мы добились создания
социалистического строя. Мы ликвидировали: классовый антагонизм,
эксплуатацию человека человеком, нищету большинства, роскошь меньшинства,
безработицу, осуществили право каждого на труд, отдых, образование,
медицинское обслуживание и так далее, осуществили полное расовое и
национальное равенство и, наконец, осуществили и обеспечили подлинную
демократию. Подчеркиваю: _подлинную_!
Его палец коснулся груди Фейхтвангера, он смотрел на него сверху вниз,
сквозь полуприкрытые веки.
- На Западе говорят о равенстве граждан, а какое, спрашивается,
равенство может быть между хозяином и рабочим? На Западе много говорят о
свободе слова, собраний, печати, но это пустой звук, если у рабочих нет
помещений для собраний, нет типографий, бумаги и так далее. Наша же
конституция обеспечивает эти свободы материальными средствами. Это и есть
социалистическая демократия, это и есть наше понимание свободы. Сейчас,
когда фашизм оплевывает демократические устремления лучших людей
цивилизованного мира, наша конституция - обвинительный акт против фашизма.
А буржуазная свобода - фикции. Разве сумела ваша парламентская система
воспрепятствовать Гитлеру? Нет, не смогла. Вместо того чтобы бороться с
фашизмом, ваши министры тратили время, отвечая в парламенте на абсурдные
запросы депутатов. Разве не так?
- Это, безусловно, так, - подтвердил Фейхтвангер, - и многие на Западе
это хорошо понимают. Но вы разрешите мне быть откровенным?
Таль перевел.
- Скажите ему, чтобы говорил все, что думает. Пусть спрашивает все, что
захочет. Хорошо это ему объясните! Поласковее!
С особо значительным видом, поглаживая свою бородку, Таль перевел слова
Сталина.
- Благодарю, - расцвел Фейхтвангер, - и в таком случае то, что я хотел
сказать, я скажу прямо: многих ваших друзей, видевших в общественном строе
Советского Союза идеал социалистической гуманности, поставил в тупик
процесс Зиновьева - Каменева. Им кажется, что пули, попавшие в Зиновьева и
Каменева, убили вместе с ними и новый мир. Ведь это были люди, которые
свершили революцию и утвердили новый строй.
Именно этого вопроса Сталин ожидал, но, услышав его, вздрогнул.
Фейхтвангер смотрел на него, пораженный неожиданным волнением Сталина.
Сталин повернулся, снова прошелся по кабинету и, не глядя на
Фейхтвангера, заговорил:
- Люди, которые хорошо воевали в гражданскую войну, не всегда пригодны
в период строительства. Однако, имея заслуги, претендовали на высокие
посты. Они их получили. Но оказались плохими работниками. Что делать?
Пришлось их перевести на работу, которая им по плечу. Они обиделись, стали
противниками партийной линии и скатились до открытой борьбы с партией, с
государством, с народом.
Он сделал небольшую паузу.
- Это одна категория людей. Другая - люди способные, талантливые.
Главный среди них - Троцкий. Он никогда не был большевиком. Об этом много
говорил и писал Ленин. Он примкнул к Октябрьской революции, он был полезен
во время борьбы, никто не может этого отрицать. Но он оказался неспособным
к спокойной планомерной работе, история отодвинула его, он попытался пойти
наперекор истории и оказался за ее бортом, народ изгнал его из страны, а
ведь он почитал себя _вождем_. И, очутившись за границей, пошел на
авантюры, что вполне соответствовало его натуре. Вернуться обратно,
возвратить себе власть - вот задача, которую он поставил, любой ценой, но
получить власть. И на этом пути далеко зашел.
Сталин опять остановился перед Фейхтвангером, поднял палец и, глядя ему
в глаза, повторил:
- Да-ле-ко...
И, нахмурившись, заговорил дальше:
- Что касается давних сподвижников Троцкого, то они так и остались его
сторонниками. Они раскаялись, партия им поверила, назначила на высшие
посты в государстве, но они обманули партию, они хотели вернуть Троцкого к
руководству и зашли так же далеко, как их предводитель.
И, продолжая расхаживать по кабинету с горечью в голосе сказал:
- Десять лет! Десять лет мы возились с ними. Прощали, возвращали, они
опять нас обманули, мы их снова прощали, снова доверяли высокие посты, они
за нашей спиной плели свои заговоры, свои интриги, убили Кирова,
организовали убийства других руководителей. Сколько можно терпеть? Народ
не может больше терпеть!
Фейхтвангер молча взглянул на Таля, испрашивая разрешения задать
вопрос.
- Господин Фейхтвангер хочет вас спросить, товарищ Сталин, - робко
произнес Таль.
- Пажалста, - не оборачиваясь, обронил Сталин.
Таль перевел вопрос Фейхтвангера:
- Когда был процесс Зиновьева - Каменева, на западных людей произвело
дурное впечатление полное отсутствие вещественных доказательств.
Сталин засмеялся, покачал головой, сел.
- Требуют предъявления письменных доказательств? Наивные люди! Опытные
заговорщики никогда не хранят уличающие их документы. Но им предъявили
достаточно улик и свидетельских показаний. Материал был тщательно проверен
следствием и подкреплен их признаниями на процессе. Мы хотели, чтобы весь
народ понял происходящее. Поэтому процесс обставили с максимальной
простотой и ясностью. Подробное цитирование документов, свидетельских
показаний, разного рода следственного материала может интересовать
юристов, криминалистов, историков, а простых граждан эта куча деталей
только бы запутала, безусловное признание обвиняемых говорит им куда
больше, чем всякие бумажки. И будем откровенны: те, кто считает наш суд
фальшивым, отлично понимают, что фальшивые судьи могут изготовить
фальшивые документы. Это не так сложно. Но наш суд - не фальшивый суд, а
честный суд. Фальшивые документы ему не нужны. Ему нужно честное
разбирательство, понятное народу. И предстоящий процесс, я надеюсь, так же
будет понятен широким массам. Народ, которого ожидает страшная,
беспощадная война с фашизмом, должен знать
...Поділитися у соцмережах
