Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
... короткие".
Открыв дверь, мистер Талкингхорн ощупью пробирается по своим темным
комнатам, зажигает свечи и осматривается. При скудном свете трудно
рассмотреть всю аллегорию, изображенную на потолке, но ясно видно, как
назойливый римлянин, вечно угрожающий ринуться вниз из облаков и указующий
куда-то перстом, по-прежнему предается своему привычному занятию. Не
удостоив его особым вниманием, мистер Талкингхорн вынимает из кармана
небольшой ключ и отпирает ящик, в котором лежит другой ключ, а им отпирает
сундук, где находится еще ключ, и таким образом добирается до ключа от
погреба; а вынув его, готовится сойти в царство старого вина. Он идет к
двери со свечой в руке, как вдруг слышит стук.
- Кто там?.. Так, так, любезная, это вы? Легка на помине! Мне только
что говорили о вас. Ну! Что вам угодно?
Он ставит свечу на каминную полку в передней, где днем сидит клерк, и,
похлопывая ключом по своей иссохшей щеке, обращается с этими приветливыми
словами к мадемуазель Ортанз. Крепко сжав губы и косясь на него, это
создание кошачьей породы закрывает дверь и отвечает:
- Я никак не могла застать вас дома, сэр.
- Вот как?
- Я приходила сюда очень часто, сэр. Но мне всегда говорили: его нет
дома, он занят, он то, он другое, он не может вас принять.
- Совершенно правильно, чистая правда.
- Неправда! Ложь!
У мадемуазель Ортанз есть привычка внезапно делать какое-нибудь
движение, да так, что кажется, будто она вот-вот кинется на человека, с
которым говорит, а тот невольно вздрагивает и отшатывается. Мистер
Талкингхорн тоже вздрогнул и отшатнулся, хотя мадемуазель Ортанз только
презрительно улыбнулась, полузакрыв глаза (но по-прежнему косясь на
собеседника), и покачала головой.
- Ну-с, милейшая, - говорит юрист, быстро постукивая ключом по каминной
полке, - если у вас есть что сказать, говорите... говорите.
- Сэр, вы поступили со мной нехорошо. Вы поступили скверно и
неблагородно.
- Как? Скверно и неблагородно? - повторяет юрист, потирая себе нос
ключом.
- Да. Не к чему и говорить об этом. Вы сами знаете, что это так. Вы
поймали меня... завлекли... чтобы я давала вам сведения; просили показать
мое платье, которое миледи надевала в ту ночь; просили прийти в этом платье,
чтобы встретиться здесь с мальчишкой... Скажите! Так это или нет?
Мадемуазель Ортанз снова делает порывистое движение.
"Ведьма, сущая ведьма!" - по-видимому, думает мистер Талкингхорн,
подозрительно глядя на нее; потом говорит вслух:
- Полегче, душечка, полегче. Я вам заплатил.
- Заплатили! - повторяет она с ожесточенным презрением. - Это два-то
соверена! А я их и не разменяла даже - ни пенни из них не истратила; я их
отвергаю, презираю, швыряю прочь!
Что она и проделывает, выхватив монеты из-за корсажа и швырнув их об
пол с такой силой, что они подпрыгивают в полосе света, потом раскатываются
по углам и, стремительно покружившись, постепенно замедляют бег и падают.
- Вот! - говорит мадемуазель Ортанз, снова полузакрыв большие глаза. -
Так, значит, вы мне заплатили? Хорошенькая плата, боже мой!
Мистер Талкингхорн скребет голову ключом, а француженка язвительно
смеется.
- Вы, как видно, богаты, душечка, - сдержанно говорит мистер
Талкингхорн, - если так сорите деньгами!
- Да я и правда богата, - отвечает она, - я очень богата ненавистью. Я
всем сердцем ненавижу миледи. Вы это знаете.
- Знаю? Откуда я могу это знать?
- Вы отлично знали это, когда попросили меня дать вам те самые
сведения. Отлично знали, что я была в яр-р-р-рости!
Нельзя, казалось бы, более раскатисто произнести звук "р" в последнем
слове, но для мадемуазель Ортанз этого мало, и она подчеркивает страстность
своей речи, сжав руки и стиснув зубы.
- О-о! Значит я знал это, вот как? - говорит мистер Талкингхорн,
внимательно рассматривая нарезку на бородке ключа.
- Да, конечно. Я не слепая. Вы рассчитывали на меня, потому что знали
это. И были правы! Я ненавижу ее.
Мадемуазель Ортанз теперь стоит скрестив руки и последнее замечание
бросает ему через плечо.
- Засим, имеете вы сказать мне еще что-нибудь, мадемуазель?
- Я с тех пор без места. Найдите мне хорошее место. Устройте меня в
богатом доме! Если не можете или не желаете, тогда наймите меня травить ее,
преследовать, позорить, бесчестить. Я буду помогать вам усердно и очень
охотно. Ведь сами-то вы делаете все это. Мне ли не знать!
- Должно быть, вы слишком много знаете, - замечает мистер Талкингхорн.
- А разве нет? Неужели я так глупа и, как младенец, поверю, что
приходила сюда в этом платье показаться мальчишке только для того, чтобы
разрешить какой-то спор, пари? Хорошенькое дело, боже мой!
Эту тираду, до слова "пари" включительно, мадемуазель произносила
иронически вежливо и мягко; затем внезапно перескочила на самый ожесточенный
и вызывающий тон, а ее черные глаза закрылись и снова широко раскрылись чуть
ли не в одно и то же мгновение.
- Ну-с, теперь посмотрим, - говорит мистер Талкингхорн, похлопывая себя
ключом по подбородку и невозмутимо глядя на нее, - посмотрим, как обстоит
дело.
- Ах, вот что? Ну, посмотрим, - соглашается мадемуазель, гневно и
неистово кивая ему в ответ.
- Вы приходите сюда, чтобы обратиться ко мне с удивительно скромной
просьбой, которую сейчас изложили, и, если я вам откажу, вы придете снова.
- Да, снова! - подтверждает мадемуазель, кивая все так же неистово и
гневно. - Снова!.. И снова! И много раз снова! Словом, без конца!
- И придете не только сюда, но, быть может, и к мистеру Снегсби? А если
визит к нему тоже не будет иметь успеха, вы придете сюда опять?
- И опять! - повторяет мадемуазель, как одержимая. - И опять. И опять.
И много раз опять. Словом, без конца!
- Так. А теперь, мадемуазель Ортанз, позвольте мне посоветовать вам
взять свечу и подобрать ваши деньги. Вы, вероятно, найдете их за
перегородкой клерка, вон там в углу.
Она отвечает лишь коротким смехом, глядя на юриста через плечо, и стоит
как вкопанная, скрестив руки.
- Не желаете, а?
- Нет, не желаю!
- Тем беднее будете вы, и тем богаче я! Смотрите, милейшая, вот ключ от
моего винного погреба. Это большой ключ, но ключи от тюремных камер еще
больше. В Лондоне имеются исправительные заведения (где женщин заставляют
вращать ногами ступальные колеса), и ворота у этих заведений очень крепкие и
тяжелые, а ключи под стать воротам. Боюсь, что даже особе с вашим характером
и энергией будет очень неприятно, если один из этих ключей повернется и
надолго запрет за ней дверь. Как вы думаете?
- Я думаю, - отвечает мадемуазель, не пошевельнувшись, но произнося
слова отчетливо и ласковым голосом, - что вы подлый негодяй.
- Возможно, - соглашается мистер Талкингхорн, невозмутимо сморкаясь. -
Но я не спрашиваю, что вы думаете обо мне, я спрашиваю, что вы думаете о
тюрьме.
- Ничего. Какое мне до нее дело?
- А вот какое, милейшая, - объясняет юрист, как ни в чем не бывало
пряча платок и поправляя жабо, - тут у нас законы так деспотично-строги, что
ограждают любого из наших добрых английских подданных от нежелательных ему
посещений, хотя бы и дамских. И по его жалобе на беспокойство такого рода
закон хватает беспокойную даму и сажает ее в тюрьму, подвергая суровому
режиму. Повертывает за ней ключ, милейшая.
И он наглядно показывает при помощи ключа от погреба, как это
происходит.
- Неужели правда? - отзывается мадемуазель Ортанз все так же ласково. -
Смехота какая! Но, черт возьми!.. какое мне все-таки до этого дело?
- А вы, красотка моя, попробуйте нанести еще один визит мне или мистеру
Снегсби, - говорит мистер Талкингхорн, - вот тогда и узнаете - какое.
- Может быть, вы тогда меня в тюрьму упрячете?
- Может быть.
Мадемуазель говорит все это таким шаловливым и милым тоном, что странно
было бы видеть пену на ее губах, однако рот ее растянут по-тигриному, и
чудится, будто еще немного, и из него брызнет пена.
- Одним словом, милейшая, - продолжает мистер Талкингхорн, - мне не
хочется быть неучтивым, но если вы когда-нибудь снова явитесь без
приглашения сюда - или туда, - я передам вас в руки полиции. Полисмены очень
галантны, но они самым позорящим образом тащат беспокойных людей по
улицам... прикрутив их ремнями к доске, душечка.
- Вот увидим, - шипит мадемуазель, протянув руку вперед, - погляжу я,
посмеете вы или нет!
- А если, - продолжает юрист, не обращая внимания на ее слова, - если я
устрою вас на это хорошее место, иначе говоря, посажу под замок, в тюрьму,
пройдет немало времени, прежде чем вы снова очутитесь на свободе.
- Вот увидим! - повторяет мадемуазель все тем же шипящим шепотом.
- Ну-с, - продолжает юрист, по-прежнему не обращая внимания на ее
слова, - а теперь убирайтесь вон. И подумайте дважды, прежде чем прийти сюда
вновь.
- Сами подумайте! - бросает она. - Дважды, двести раз подумайте!
- Ваша хозяйка уволила вас как несносную и непокладистую женщину, -
говорит мистер Талкингхорн, провожая ее до лестницы. - Теперь начните новую
жизнь, а мои слова примите как предостережение. Ибо все, что я говорю, я
говорю не на ветер; и если я кому-нибудь угрожаю, то выполняю свою угрозу,
любезнейшая.
Она спускается по лестнице, не отвечая и не оглядываясь. После ее ухода
он тоже спускается в погреб, а достав покрытую паутиной бутылку, приходит
обратно и не спеша смакует ее содержимое, по временам откидывая голову на
спинку кресла и бросая взгляд на назойливого римлянина, который указует
перстом с потолка.
ГЛАВА XLIII
Повесть Эстер
Теперь уже не имеет значения, как много я думала о своей матери -
живой, но попросившей меня считать ее умершей. Сознавая, какая ей грозит
опасность, я не решалась видеться с ней или даже писать ей из боязни навлечь
на нее беду. Самое мое существование оказалось непредвиденной опасностью на
жизненном пути моей матери, и, зная это, я не всегда могла преодолеть ужас,
охвативший меня, когда я впервые узнала тайну. Я не осмеливалась произнести
имя своей матери. Мне казалось, что я не должна даже слышать его. Если в
моем присутствии разговор заходил о Дедлоках, что, естественно, случалось
время от времени, я старалась не слушать и начинала считать в уме или читать
про себя стихи, которые знала на память, или же просто выходила из комнаты.
Помнится, я нередко делала это и тогда, когда нечего было опасаться, что
заговорят о ней, - так я боялась услышать что-нибудь такое, что могло бы
выдать ее - выдать по моей вине.
Теперь уже не имеет значения, как часто я вспоминала о голосе моей
матери, спрашивая себя, услышу ли я его снова, - чего страстно желала, - и
раздумывая о том, как странно и грустно, что я услышала его так поздно.
Теперь уже не имеет значения, что я искала имя моей матери в газетах; ходила
взад и вперед мимо ее лондонского дома, который казался мне каким-то милым и
родным, но боялась даже взглянуть на него; что однажды я пошла в театр,
когда моя мать была там, и она видела меня, но мы сидели среди огромной,
разношерстной толпы, разделенные глубочайшей пропастью, и самая мысль о том,
что мы друг с другом связаны и у нас есть общая тайна, казалась каким-то
сном. Все это давным-давно пережито и кончено. Удел мой оказался таким
счастливым, что если я перестану рассказывать о доброте и великодушии
других, то смогу рассказать о себе лишь очень немного. Это немногое можно
пропустить и продолжать дальше.
Когда мы вернулись домой и зажили по-прежнему, Ада и я, мы часто
разговаривали с опекуном о Ричарде. Моя милая девочка глубоко страдала
оттого, что юноша был несправедлив к их великодушному родственнику, но она
так любила Ричарда, что не могла осуждать его даже за это. Опекун все хорошо
понимал и ни разу не упрекнул его за глаза ни единым словом.
- Рик ошибается, дорогая моя, - говорил он Аде. - Что делать! Все мы
ошибались, и не раз. - Будем полагаться на вас и на время, - быть может, он
все-таки исправится.
Впоследствии мы узнали наверное (а тогда лишь подозревали), что опекун
не стал полагаться на время и нередко пытался открыть глаза Ричарду, - писал
ему, ездил к нему, мягко уговаривал его и, повинуясь велениям своего доброго
сердца, приводил все доводы, какие только мог придумать, чтобы его
разубедить. Но наш бедный, любящий Ричард оставался глух и слеп ко всему.
Если он не прав, он принесет извинения, когда тяжба в Канцлерском суде
окончится, говорил он. Если он ощупью бредет во мраке, самое лучшее, что он
может сделать, это рассеять тучи, по милости которых столько вещей на свете
перепуталось и покрылось тьмой. Подозрения и недоразумения возникли из-за
тяжбы? Так пусть ему позволят изучить эту тяжбу и таким образом узнать всю
правду. Так он отвечал неизменно. Тяжба Джарндисов настолько овладела всем
его существом, что из каждого приведенного ему довода он с какой-то
извращенной рассудительностью извлекал все новые и новые аргументы в свое
оправдание.
- Вот и выходит, - сказал мне как-то опекун, - что убеждать этого
несчастного, милого юношу еще хуже, чем оставить его в покое.
Во время одного разговора на эту тему я воспользовалась случаем
высказать свои сомнения в том, что мистер Скимпол дает Ричарду разумные
советы.
- Советы! - смеясь, подхватил опекун. - Но, дорогая моя, кто же будет
советоваться со Скимполом?
- Может быть, лучше сказать: поощряет его? - промолвила я.
- Поощряет! - снова подхватил опекун. - Кого же может поощрять Скимпол?
- А Ричарда разве не может? - спросила я.
- Нет. - ответил он, - куда ему, этому непрактичному, нерасчетливому,
кисейному созданию! - ведь Ричард с ним только отводит душу и развлекается.
Но советовать, поощрять, вообще серьезно относиться к кому или чему бы то ни
было, такой младенец, как Скимпол, совершенно не способен.
- Скажите, кузен Джон, - проговорила Ада, которая подошла к нам и
выглянула из-за моего плеча, - почему он сделался таким младенцем?
- Почему он сделался таким младенцем? - повторил опекун, немного
опешив, и начал ерошить свои волосы.
- Да, кузен Джон.
- Видите ли, - медленно проговорил он, все сильней и сильней ероша
волосы, - он весь - чувство и... и впечатлительность... и... и
чувствительность... и... и воображение. Но все это в нем как-то не
уравновешено. Вероятно, люди, восхищавшиеся им за эти качества в его юности,
слишком переоценили их, но недооценили важности воспитания, которое могло бы
их уравновесить и выправить; ну, вот он и стал таким. Правильно? - спросил
опекун, внезапно оборвав свою речь и с надеждой глядя на нас. - Как
полагаете вы обе?
Ада, взглянув на меня, сказала, что Ричард тратит деньги на мистера
Скимпола, и это очень грустно.
- Очень грустно, очень, - поспешил согласиться опекун. - Этому надо
положить конец... Мы должны это прекратить. Я должен этому помешать. Так не
годится.
Я сказала, что мистер Скимпол, к сожалению, познакомил Ричарда с
мистером Воулсом, с которого получил за это пять фунтов в подарок.
- Да что вы? - проговорил опекун, и на лице его мелькнула тень
неудовольствия. - Но это на него похоже... очень похоже! Ведь он сделал это
совершенно бескорыстно. Он и понятия не имеет о ценности денег. Он знакомит
Рика с мистером Воулсом, а затем, - ведь они с Воулсом приятели, - берет у
него в долг пять фунтов. Этим он не преследует никакой цели и не придает
этому никакого значения. Бьюсь об заклад, что он сам сказал вам это,
дорогая!
- Сказал! - подтвердила я.
- Вот видите! - торжествующе воскликнул опекун. - Это на него похоже!
Если бы он хотел сделать что-то плохое или понимал, что поступил плохо, он
не стал бы об этом рассказывать. А он и рассказывает и поступает так лишь по
простоте душевной. Но посмотрите на него в домашней обстановке, и вы лучше
поймете его. Надо нам съездить к Гарольду Скимполу и попросить его вести
себя поосторожней с Ричардом. Уверяю вас, дорогие мои, это ребенок, сущий
ребенок!
И вот мы как-то раз встали пораньше, отправились в Лондон и подъехали к
дому, где жил мистер Скимпол.
Он жил в квартале Полигон в Сомерс-Тауне *, где в то время ютилось
много бедных испанских беженцев, которые носили плащи и курили не сигары, а
папиросы. Не знаю, то ли он все-таки был платежеспособным квартирантом,
благодаря своему другу "Кому-то", который рано или поздно всегда вносил за
него квартирную плату, то ли его неспособность к делам чрезвычайно усложняла
его выселение, но, так или иначе, он уже несколько лет жил в этом доме. А
дом был совсем запущенный, каким мы, впрочем, его себе и представляли. Из
решетки, ограждавшей нижний дворик, вывалилось несколько прутьев; кадка для
дождевой воды была разбита; дверной молоток едва держался на месте; ручку от
звонка оторвали так давно, что проволока, на которой она когда-то висела,
совсем заржавела, и только грязные следы на ступенях крыльца указывали, что
в этом доме живут люди.
В ответ на наш стук появилась неряшливая пухлая девица, похожая на
перезрелую ягоду и выпиравшая из всех прорех своего платья и всех дыр своих
башмаков, и, чуть-чуть приоткрыв дверь, загородила вход своими телесами. Но,
узнав мистера Джарндиса (мы с Адой даже подумали, что она, очевидно,
связывала его в своих мыслях с получением жалования), она тотчас же
отступила и позволила нам войти. Замок на двери был испорчен, и девица
попыталась ее запереть, накинув цепочку, тоже неисправную, после чего
попросила нас подняться наверх.
Мы поднялись на второй этаж, причем нигде не увидели никакой мебели;
зато на полу всюду виднелись грязные следы. Мистер Джарндис без дальнейших
церемоний вошел в какую-то комнату, и мы последовали за ним. Комната была
довольно темная и отнюдь не опрятная, но обставленная с какой-то нелепой,
потертой роскошью: большая скамейка для ног, диван, заваленный подушками,
мягкое кресло, забитое подушечками, рояль, книги, принадлежности для
рисования, ноты, газеты, несколько рисунков и картин. Оконные стекла тут
потускнели от грязи, и одно из них, разбитое, было заменено бумагой,
приклеенной облатками; однако на столе стояла тарелочка с оранжерейными
персиками, другая - с виноградом, третья - с бисквитными пирожными, и
вдобавок бутылка легкого вина. Сам мистер Скимпол полулежал на диване,
облаченный в халат, и, попивая душистый кофе из старинной фарфоровой чашки -
хотя было уже около полудня, - созерцал целую коллекцию горшков с
желтофиолями, стоявших на балконе.
Ничуть не смущенный нашим появлением, он встал и принял нас со
свойственной ему непринужденностью.
- Так вот я и живу! - сказал он, когда мы уселись (не без труда, ибо
почти все стулья были сломаны). - Вот я веред вами! Вот мой скудный завтрак.
Некоторые требуют на завтрак ростбиф или баранью ногу; а я не требую. Дайте
мне персиков, чашку кофе, красного вина, и с меня хватит. Все эти деликатесы
нужны мне не сами по себе, а лишь потому, что они напоминают о солнце. В
коровьих и бараньих ногах нет ничего солнечного. Животное удовлетворение, -
вот все, что они дают!
- Эта комната служит нашему другу врачебным кабинетом (то есть служила
бы, если б он занимался медициной); это его святилище, его студия, -
объяснил нам опекун.
- Да, - промолвил мистер Скимпол, обращая к нам всем поочередно свое
сияющее лицо, - а еще ее можно назвать птичьей клеткой. Вот где живет и поет
птичка. Время от времени ей общипывают перышки, подрезают крылышки; но она
поет, поет!
Он предложил нам винограду, повторяя с сияющим видом:
- Она поет! Ни одной нотки честолюбия, но все-таки поет.
- Отличный виноград, - сказал опекун. - Это подарок?
- Нет, - ответил хозяин. - Нет! Его продает какой-то любезный садовник.
Подручный садовника принес виноград вчера вечером и спросил, не подождать ли
ему денег: "Нет, мой друг, - сказал я, - не ждите... если вам хоть
сколько-нибудь дорого время". Должно быть, время было ему дорого - он ушел.
Опекун улыбнулся нам, как бы спрашивая: "Ну можно ли относиться
серьезно к такому младенцу?"
- Этот день мы все здесь запомним навсегда, - весело проговорил мистер
Скимпол, наливая себе немного красного вина в стакан, - мы назовем его днем
святой Клейр и святой Саммерсон. Надо вам познакомиться с моими дочерьми. У
меня их три: голубоглазая дочь - Красавица, вторая дочь - Мечтательница,
третья - Насмешница. Надо вам повидать их всех. Они будут в восторге.
Он уже собирался позвать дочерей, но опекун попросил его подождать
минутку, так как сначала хотел немного поговорить с ним.
- Пожалуйста, дорогой Джарндис, - с готовностью ответил мистер Скимпол,
снова укладываясь на диван, - сколько хотите минуток. У нас время - не
помеха. Мы никогда не знаем, который час, да и не желаем знать. Вы скажете,
что так не достигнешь успехов в жизни? Конечно. Но мы и не достигаем успехов
в жизни. Ничуть на них не претендуем.
Опекун снова взглянул на нас, как бы желая сказать: "Слышите?"
- Гарольд, - начал он, - я хочу поговорить с вами о Ричарде.
- Он мой лучший друг! - отозвался мистер Скимпол самым искренним тоном.
- Мне, пожалуй, не надо бы так дружить с ним - ведь с вами он разошелся. Но
все-таки он мой лучший друг. Ничего не поделаешь; он весь - поэзия юности, и
я его люблю. Если это не нравится вам, ничего не поделаешь. Я его люблю.
Привлекательная искренность, с какой он изложил эту декларацию,
действительно казалась бескорыстной и пленила опекуна, да, пожалуй, на
мгновение и Аду.
- Любите его сколько хотите, - сказал мистер Джарндис, - но не худо бы
нам поберечь его карман, Гарольд.
- Что? Карман? - отозвался мистер Скимпол. - Ну, сейчас вы заговорите о
том, чего я не понимаю.
Он налил себе еще немного красного вина и, макая в него бисквит,
покачал головой и улыбнулся мне и Аде, простодушно предупреждая нас, что
этой премудрости ему не понять.
- Если вы идете или едете с ним куда-нибудь, - напрямик сказал опекун,
- вы не должны позволять ему платить за вас обоих.
- Дорогой Джарндис, - отозвался мистер Скимпол, и его жизнерадостное
лицо засияло улыбкой - такой смешной показалась ему эта мысль, - но что же
мне делать? Если он берет меня с собой куда-нибудь, я должен ехать. Но как
могу я платить? У меня никогда нет денег. А если б и были, так ведь я в них
ничего не понимаю. Допустим, я спрашиваю человека: сколько? Допустим, он
отвечает: семь шиллингов и шесть пенсов. Я не знаю, что такое семь шиллингов
и шесть пенсов. Я не могу продолжать разговор на такую тему, если уважаю
этого человека. Я не спрашиваю занятых людей, как сказать "семь шиллингов и
шесть пенсов" на мавританском языке, о котором и понятия не имею. Так чего
же мне ходить и спрашивать их, что такое семь шиллингов и шесть пенсов в
монетах, о которых я тоже не имею понятия?
- Ну, хорошо, - сказал опекун, ничуть не раздосадованный этим
бесхитростным ответом, - если вам опять случится поехать куда-нибудь с
Риком, возьмите в долг у меня (только смотрите не проболтайтесь ему ни
намеком), а он пусть себе ведет все расчеты.
- Дорогой Джарндис, - отозвался мистер Скимпол, - я готов на все, чтобы
доставить вам удовольствие, но это кажется мне пустой формальностью...
предрассудком. Кроме того, даю вам слово, мисс Клейр и дорогая мисс
Саммерсон, я считал мистера Карстона богачом. Я думал, что стоит ему
написать какой-нибудь там ордер, или подписать обязательство, вексель, чек,
счет, или проставить что-нибудь в какой-нибудь ведомости, и деньги польются
рекой.
- Вовсе нет, сэр, - сказала Ада. - Он человек бедный.
- Что вы говорите! - изумился мистер Скимпол, радостно улыбаясь. - Вы
меня удивляете.
- И он ничуть не богатеет оттого, что хватается за гнилую соломинку, -
сказал опекун и с силой положил руку на рукав халата, в который был облачен
мистер Скимпол, - поэтому, Гарольд, всячески остерегайтесь поощрять это
заблуждение.
- Мой дорогой и добрый друг, - проговорил мистер Скимпол, - милая мисс
Саммерсон и милая мисс Клейр, да разве я на это способен? Ведь все это -
дела, а в делах я ничего не понимаю. Это он сам поощряет меня. Он является
ко мне после своих великих деловых подвигов, уверяет, что они подают самые
блистательные надежды, и приглашает меня восхищаться ими. Ну, я и восхищаюсь
ими... как блистательными надеждами. А больше я о них ничего не знаю, да так
ему и говорю.
Беспомощная наивность, с какой он излагал нам эти мысли, беззаботность,
с какой он забавлялся своей неопытностью, странное уменье ограждать себя от
всего неприятного и защищать свою диковинную личность, сочетались с
очаровательной непринужденностью всех его рассуждений и как будто
подтверждали мнение моего опекуна. Чем чаще я видела мистера Скимпола, тем
менее возможным казалось мне, что он способен что-либо замышлять, утаивать
или подчинять кого-нибудь своему влиянию; однако в его отсутствие я считала
это более вероятным, и тем менее приятно мне было знать, что он как-то
связан с одним из моих близких друзей.
Мистер Скимпол понял, что его экзамен (как он сам выразился) окончен,
и, весь сияя, вышел из комнаты, чтобы привести своих дочерей (сыновья его в
разное время убежали из дому), оставив опекуна в полном восхищении от тех
доводов, какими он оправдывал свою детскую наивность. Вскоре он в
...Поділитися у соцмережах
