Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...о один, только что прибывший на
родину из Индии; и когда солнце засияло, выглянув из-за облаков, и бросило
на темное море светлые блики, казавшиеся серебристыми озерками, изменчивая
игра света и тени на кораблях, суета маленьких лодок, снующих между ними и
берегом, жизнь и движение на судах и во всем, что их окружало, - все это
стало необычайно красивым.
Огромный корабль, прибывший из Индии, больше других привлекал наше
внимание, потому что он стал на рейд этой ночью. Он был окружен лодками, и
мы с Чарли толковали о том, как, должно быть, радуются люди на его борту,
что наконец-то могут сойти на берег. Чарли хотелось знать, по каким океанам
он плыл, правда ли, что в Индии очень жарко, какие там змеи и тигры и так
далее; а так как подобные сведения она запоминала гораздо лучше, чем
грамматические правила, то я рассказала ей все, что сама об этом знала. Я
добавила также, что во время морских путешествий иногда случаются
кораблекрушения, море выбрасывает людей на скалы, и тут несчастных спасает
один-единственный человек, бесстрашный и добрый. Чарли спросила, как это
может быть, и я рассказала ей, что мы дома узнали об одном таком случае.
Я хотела было послать Ричарду записку, чтобы известить его о своем
приезде, но потом решила, что гораздо лучше пойти к нему без предупреждения.
Он жил в казармах, и я немного сомневалась, удобно ли нам туда идти; но мы
все-таки отправились на разведку. Заглянув в ворота казарменного двора, мы
увидели, что в этот ранний час там почти безлюдно, и я спросила сержанта,
стоявшего на крыльце гауптвахты, где живет Ричард. Он дал мне в провожатые
солдата, а тот, поднявшись с нами по лестнице с голыми стенами, постучал в
какую-то дверь и ушел.
- Кто там? - крикнул Ричард из комнаты. Я оставила Чарли в коридорчике
и, подойдя к полуоткрытой двери, спросила:
- Можно войти, Ричард? Это я, Хлопотунья.
Ричард что-то писал за столом, а вокруг, на полу, в полном беспорядке
валялись костюмы, жестянки, книги, сапоги, щетки, чемоданы. Он был полуодет,
- и не в военном, а в штатском, - не причесан, и вид у него был такой же
растерзанный, как у его комнаты. Все это я заметила лишь после того, как он
радостно поздоровался со мной, а я села рядом с ним, - ведь едва он услышал
мой голос, как вскочил из-за стола и немедленно заключил меня в свои
объятья. Милый Ричард! Со мной он был все тот же. Вплоть до... ах, бедный,
бедный, мальчик! - вплоть до конца он всегда встречал меня с прежней
мальчишеской веселостью.
- Праведное небо! - воскликнул он. - Милая моя Старушка, как вы
очутились здесь? Мог ли я думать, что увижу вас? Ничего плохого не
случилось? Ада здорова?
- Вполне здорова. И еще больше похорошела, Ричард!
- Эх! - вздохнул он, откинувшись на спинку кресла. - Бедная моя кузина!
А я, Эстер, сейчас писал вам.
Он сидел, развалившись в кресле, комкая мелко исписанный лист бумаги, и
такой он был молодой, красивый - в самом расцвете, - но какой измученный,
издерганный!
- Раз уж вы потрудились столько написать, неужели мне не удастся
прочесть ваше письмо? - спросила я.
- Эх, дорогая, - ответил он, безнадежно махнув рукой, - только
поглядите на эту комнату, и вы прочтете все, что я написал. Вот оно - всюду,
во всех углах!
Я ласково уговаривала его не унывать. Сказала, что, случайно узнав о
его тяжелом положении, приехала, чтобы поговорить с ним и вместе найти
какой-нибудь выход.
- Это похоже на вас, Эстер; но это - бесполезно, а потому - не похоже
на вас! - отозвался он с грустной улыбкой. - Сегодня я уезжаю в отпуск -
должен был уехать через час, - чтобы уладить дело с продажей моего патента.
Пускай! Что сделано, того не воротишь. Итак, военная служба кончилась тем
же, чем и прочие мои занятия. Не хватало только, чтобы я сделался
священником, а не то я обошел бы полный круг всех профессий.
- Ричард, - начала я, - неужели вы действительно не можете остаться в
полку?
- Никак не могу, Эстер, - ответил он. - Мне угрожает позор, да так
скоро, что "власть имущим" (как говорится в катехизисе) гораздо удобнее
обойтись без меня, чем оставить меня на службе. И они правы. Не говоря уже о
моих долгах, настойчивых кредиторах и тому подобных неприятностях, я и сам
не гожусь даже для этой службы. Ни к чему у меня не лежит душа; ни к какому
делу, кроме одного, нет у меня ни интереса, ни охоты, ни любви. Если бы этот
мыльный пузырь и не лопнул, - добавил он, разорвав в клочки свое письмо и
разбрасывая обрывки, - все равно я не мог бы уехать из Англии. Ведь меня
должны были командировать за границу, но как могу я уехать? Как могу я,
умудренный горьким опытом, доверять ведение тяжбы даже Воулсу, если сам не
стою у него над душой!
Очевидно, он прочел на моем лице то, что я хотела ему сказать, и взяв
мою руку, лежавшую у него на плече, поднес ее к моим губам, чтобы помешать
мне произнести хоть слово.
- Her, Хлопотунья! Я запрещаю... вынужден запретить всякие разговоры на
некоторые темы. Их две: первая - Джон Джарндис. Вторая... сами знаете что.
Назовите это помешательством, а я скажу, что теперь уж ничего не поделаешь,
- я не могу остаться в здравом уме. Но это не помешательство - у меня есть
одна-единственная цель, и к ней я стремлюсь. Жаль, что меня заставили
свернуть с моего настоящего пути ради каких-то других целей. Вы, чего
доброго, скажете, что теперь, после того как я ухлопал на это дело столько
времени, после того как я столько мучился и тревожился, надо его бросить, и
это будет разумно! Да, разумно, чего уж разумней! А также очень приятно
некоторым лицам; только я никогда этого дела не брошу.
Он был в таком состоянии, что я решила не возражать ему, чтобы не
укреплять его решимости (хотя крепче она, пожалуй, и быть не могла). Я
вынула и отдала ему письмо Ады.
- Вы хотите, чтобы я прочел его сейчас? - спросил он.
Я ответила утвердительно, а он положил письмо перед собой, облокотился
на стол и, опустив голову на руки, начал читать. Но не прочтя и нескольких
строк, обеими руками прикрыл лицо, чтобы я его не видела. Немного погодя он
встал под тем предлогом, что за столом ему не хватает света, и отошел к
окну. Там он читал письмо стоя ко мне спиной, а дочитав, сложил его и, не
выпуская из рук, молча стоял еще несколько минут. Когда он вернулся на
прежнее место, я заметила на его глазах слезы.
- Вы, Эстер, конечно, знаете, о чем она мне пишет?
Он сказал это мягче, чем говорил раньше, и поцеловал письмо.
- Да, Ричард.
- Она предлагает мне свое маленькое наследство, которое вскоре должна
получить, - сказал он и топнул ногой, - денег как раз столько, сколько я
промотал, - и она просит и умоляет принять их, чтобы я мог уладить свои дела
и остаться на военной службе.
- Я знаю, что ничего она так не желает, как вашего счастья, - сказала
я. - Ах, дорогой Ричард, у нее золотое сердце, у вашей Ады.
- Я это знаю. Я... лучше бы мне умереть!
Он снова отошел к окну и, взявшись за раму, опустил голову на руку. Мне
было очень больно видеть его в таком состоянии, но я надеялась, что, быть
может, он сделается более уступчивым, и не говорила ни слова. Однако я его
плохо знала. Могла ли я ожидать, что он от волнения перейдет к новой вспышке
чувства обиды?
- И тот самый Джон Джарндис, чье имя мы с вами в других случаях не
упоминаем, пытался оторвать от меня это сердце! - воскликнул он негодующим
тоном. - А милая девушка делает мне великодушное предложение, живя в доме
этого самого Джона Джарндиса и, наверное, с милостивого согласия и при
поддержке того же Джона Джарндиса, который вновь пытается меня подкупить,
чтобы я отказался от своих прав.
- Ричард! - воскликнула я, вскочив с места. - Я не хочу слышать от вас
такую постыдную клевету! - Первый раз в жизни я тогда по-настоящему
рассердилась на него, но и то лишь на мгновение. Стоило мне взглянуть на его
осунувшееся молодое лицо, уже выражавшее раскаяние, как я положила руку ему
на плечо и сказала: - Пожалуйста, дорогой Ричард, не говорите так со мной.
Одумайтесь!
Он принялся беспощадно осуждать себя самым искренним тоном, сказал, что
был глубоко неправ и тысячу раз просит у меня прощения. На это я улыбнулась,
но не очень весело, потому что все еще дрожала после своей гневной вспышки.
- Принять это предложение, моя дорогая Эстер, - сказал он, садясь рядом
со мной и возвращаясь к нашему разговору, - еще раз умоляю вас, простите
меня, я глубоко раскаиваюсь, - принять это предложение невозможно; как ни
дорога мне Ада, об этом и говорить нечего. Кроме того, я могу показать вам
всякие официальные бумаги и документы, которые убедят вас, что с военной
службой я покончил. Верьте мне, я уже снял с себя красный мундир. Но как бы
я ни тревожился, как бы ни волновался, меня утешает сознание, что, заботясь
о своих интересах, я защищаю интересы Ады. Воулс "налег плечом на колесо", а
раз он работает для меня, то, значит, и для нее, благодарение богу!
В нем снова вспыхнули какие-то радужные надежды, и черты его
прояснились, но видеть его таким мне было еще больнее.
- Нет, нет! - с жаром воскликнул Ричард. - Если бы все маленькое
состояние Ады было моим, так и то не стоило бы тратить из него ни фартинга,
чтоб удержать меня на том пути, для которого я не гожусь, которым не
интересуюсь, который мне надоел. Лучше отдать эти деньги на дело, которое
вернет их сторицей, лучше истратить их там, где перед Адой открывается
гораздо больше возможностей. А обо мне не беспокойтесь! Теперь я буду думать
только об одном, и мы с Воулсом будем работать для этой цели. Без средств я
не останусь. Продам патент и частично расплачусь с некоторыми мелкими
ростовщиками, которые теперь, по словам Воулеа, ничего не хотят слышать и
пристают со своими векселями. Во всяком случае, у меня еще осталось кое-что,
а будет больше. Ну, довольно об этом! Отвезите Аде мое письмо, Эстер, и обе
вы побольше верьте в меня - не думайте, что я уже совсем погиб, дорогая.
Не буду повторять того, что я говорила Ричарду. Я знаю: все это были
скучные увещания, и, конечно, ничего умного я сказать не могла. Но я
говорила от всего сердца. Он выслушал меня терпеливо и сочувственно; но я
поняла, что говорить с ним сейчас на "запретные" темы - дело безнадежное. Во
время этой встречи я поняла, как прав был опекун, когда сказал, что, пытаясь
разубеждать Ричарда, мы повредим ему больше, чем если оставим его в покое.
Поэтому я, наконец, попросила Ричарда дать мне доказательства того, что
он говорит правду и с военной службой у него действительно все кончено. Он
охотно показал мне целую переписку, из которой явствовало, что на его
прошение об отставке уже получено согласие. И тут я услышала от него самого,
что у мистера Воулса имеются копии всех этих бумаг и что Ричард не раз
советовался с ним о продаже патента. Итак, я узнала, как обстоят дела
Ричарда, привезла ему письмо Ады и обещала (а я уже обещала) вернуться
вместе с ним в Лондон - вот и все; больше никакого толку из моей поездки не
вышло. С грустью признав это в душе, я сказала, что вернусь в гостиницу и
там подожду его, а он, накинув на плечи плащ, проводил меня и Чарли до
ворот, и мы вдвоем с нею пошли обратно по взморью.
В одном месте собралось много любопытных, - они окружили морских
офицеров, выходивших из шлюпки на берег, и старались подойти поближе к ним.
Я сказала Чарли, что эта шлюпка, наверное, с того огромного корабля, который
прибыл из Индии, и мы тоже остановились посмотреть.
Офицеры медленно поднимались на набережную, оживленно болтая друг с
другом и с окружившими их людьми, и смотрели по сторонам, явно радуясь
своему возвращению в Англию.
- Чарли, Чарли! - сказала я. - Уйдем отсюда! - И я вдруг так заспешила,
что моя маленькая горничная не могла скрыть своего удивления.
Лишь тогда, когда мы с ней остались вдвоем в нашей комнатке-каюте и я
смогла перевести дух, начала я понимать, почему так поторопилась уйти. В
одном из этих загорелых моряков я узнала мистера Аллена Вудкорта, и мне
стало страшно - а вдруг он узнает меня? Мне не хотелось, чтобы он видел мое
изменившееся лицо. Я была застигнута врасплох и совсем растерялась.
Но я поняла, что так не годится, и сказала себе: "Слушай, милая моя, у
тебя нет никаких оснований - нет и не может быть никаких оснований -
страдать от этого больше, чем всегда. Какой ты была в прошлом месяце, такая
ты и сегодня - не хуже, не лучше. Ты не выполняешь своего решения. Вспомни
его, Эстер! Вспомни!" Я вся дрожала - от быстрой ходьбы - и вначале никак не
могла успокоиться, но потом мне стало лучше, и я Этому очень обрадовалась.
Моряки вошли в гостиницу. Я слышала, как они разговаривают на лестнице.
Не было сомнений, что это они, так как я узнала их голоса... вернее, узнала
голос мистера Вудкорта. Мне было бы гораздо легче уехать, не повидавшись с
ним, но я твердо решила не спасаться бегством. "Нет, милая моя, нет. Нет,
нет и нет!"
Я развязала ленты своей шляпы и приподняла вуаль - лучше сказать,
наполовину опустила ее, хотя это почти одно и то же, - написала на своей
визитной карточке, что нахожусь здесь вместе с мистером Ричардом Карстоном,
и послала карточку мистеру Вудкорту. Он пришел сейчас же. Я сказала ему, что
очень рада случайно оказаться в числе первых соотечественников, встретивших
его по возвращении на родину, в Англию. И я поняла, что ему очень жаль меня.
- За то время, что мы не виделись с вами, мистер Вудкорт, вы многое
испытали - кораблекрушение, опасности, - сказала я, - но едва ли можно
назвать несчастьем то, что позволило вам сделать столько добра и проявить
такое мужество. Мы читали об этом с самым искренним сочувствием. Я впервые
узнала все от вашей прежней пациентки, бедной мисс Флайт, когда
выздоравливала после своей тяжкой болезни.
- А! Маленькая мисс Флайт! - отозвался он. - Она живет по-прежнему?
- По-прежнему.
Я уже настолько овладела собой, что могла обойтись без вуали и сняла
ее.
- Она вам так благодарна, мистер Вудкорт, что это просто трогательно. И
ведь она очень любящая душа, - я ее хорошо знаю.
- Вы... вы так думаете? - проговорил он. - Мне... мне это очень
приятно.
Ему было до того жаль меня, что он едва мог говорить.
- Верьте мне, - сказала я, - я была глубоко тронута ее сочувствием и
вниманием в те трудные для меня дни.
- Я очень огорчился, когда узнал, что вы были тяжело больны.
- Да, я была очень больна.
- Но теперь вы совсем поправились?
- Да, совсем поправилась и по-прежнему жизнерадостна, - сказала я. - Вы
знаете, как добр мой опекун и как счастливо мы живем; словом, мне есть за
что благодарить судьбу и решительно нечего желать.
Я чувствовала, что он жалеет меня больше, чем я когда-либо сама жалела
себя. Оказалось, что это я должна его успокаивать, и на меня нахлынул прилив
новых сил, я ощутила в себе новый источник спокойствия. Я стала говорить с
ним о его путешествии и планах на будущее, спросила, не собирается ли он
вернуться в Индию. Он ответил, что вряд ли вернется туда. В Индии судьба его
баловала не больше, чем здесь. Как был он бедным судовым врачом, когда
уехал, так и вернулся бедняк бедняком.
Пока мы беседовали и я радовалась, что облегчила ему (если только я
имею право употребить это слово) тяжесть встречи со мной, Ричард вошел в
комнату. Он узнал внизу, какой гость сидит у меня, и они встретились с
искренним удовольствием.
После того как они поздоровались и поговорили о делах Ричарда, мистер
Вудкорт, видимо, начал догадываться, что с юношей не все ладно. Он часто
поглядывал на него с таким выражением, словно что-то в лице Ричарда вызывало
в нем жалость; не раз бросал он взгляд и на меня, будто желая убедиться,
знаю я истину или нет. А ведь Ричард в тот день был оживлен, весел и от души
радовался мистеру Вудкорту, который всегда ему нравился.
Ричард предложил ему отправиться в Лондон с нами, но мистер Вудкорт
должен был еще немного задержаться на корабле и потому не мог сопутствовать
нам. Но пообедали мы все вместе, - было еще довольно рано, - и вскоре он
стал почти таким же, каким был прежде, так что я все больше успокаивалась
при мысли о том, что сумела смягчить остроту его сострадания ко мне. Зато о
Ричарде он все еще беспокоился. Когда карета была уже почти готова к отъезду
и Ричард сбежал вниз присмотреть за своими вещами, мистер Вудкорт заговорил
со мною о нем.
Я сомневалась, имею ли я право откровенно рассказать ему обо всем, что
происходит с Ричардом, и только коротко объяснила, что он разошелся с
мистером Джарндисом и запутался в злополучной канцлерской тяжбе. Мистер
Вудкорт выслушал мой рассказ сочувственно и выразил сожаление, что все
обстоит так плохо.
- Я заметила, что вы довольно внимательно за ним наблюдали, - сказала
я. - Вы находите, что он очень переменился?
- Да, переменился, - ответил мистер Вудкорт, покачав головой.
Впервые в тот день я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, но
волнение мое было лишь мимолетным. Я отвернулась, и оно прошло.
- Не то чтобы он казался моложе или старше, - сказал мистер Вудкорт, -
худощавее или полнее, бледнее или румяней, чем раньше, но лицо у него стало
какое-то странное. Никогда в жизни я не видел такого странного выражения у
человека еще очень молодого. Нельзя сказать, что дело тут только в тревоге
или в усталости, хотя он, конечно, устал и постоянно встревожен, и все это
похоже на уже зародившееся отчаяние.
- Вам не кажется, что он болен?
- Нет. На вид он здоров.
- А что у него неспокойно на душе, это нам слишком хорошо известно, -
продолжала я. - Мистер Вудкорт, ведь вы поедете в Лондон?
- Да, завтра или послезавтра.
- Ричард ни в чем так не нуждается, как в друге. Он всегда был
расположен к вам. Прошу вас, зайдите к нему, когда приедете. Навещайте его
время от времени, если можете. Очень вас прошу, - этим вы его поддержите. Вы
не знаете, как это может ему помочь. Вы и представить себе не можете, как
Ада, мистер Джарндис и даже я... как все мы будем благодарить вас, мистер
Вудкорт!
- Мисс Саммерсон, - проговорил он, волнуясь все больше, - видит небо, я
буду ему верным другом! Раз вы доверили его мне, я принимаю на себя это
поручение и буду почитать его священным!
- Благослови вас бог! - сказала я, и глаза мои быстро наполнились
слезами, но я подумала: пускай, раз они льются не из-за меня самой. - Ада
любит его... мы все его любим, но Ада любит его так, как мы любить не можем.
Я передам ей ваши слова. Благодарю вас, и да благословит вас бог за нее!
Едва мы успели наскоро обменяться этими словами, как Ричард вернулся и,
взяв меня под руку, пошел вместе со мной садиться в карету.
- Вудкорт, давайте будем встречаться в Лондоне! - сказал он, не
подозревая, какое значение имеет его просьба.
- Обязательно! - отозвался мистер Вудкорт. - У меня там, кажется, не
осталось ни одного приятеля, кроме вас. А где мне вас найти?
- Мне, конечно, придется где-нибудь обосноваться, но где, я еще и сам
не знаю, - сказал Ричард, раздумывая. - Спросите у Воулса в Саймондс-Инне.
- Хорошо! И чем скорей мы увидимся, тем лучше.
Они горячо пожали друг другу руки. Когда я уже сидела в карете, а
Ричард еще стоял на улице, мистер Вудкорт дружески положил ему руку на плечо
и взглянул на меня. Я поняла его и в благодарность помахала ему рукой.
Мы тронулись в путь, а он все еще не отрывал от меня глаз, и в этом
последнем взгляде я прочла его глубокое сострадание ко мне. И я была рада
этому. На себя прежнюю я теперь смотрела так, как мертвые смотрят на живых,
если когда-нибудь вновь посещают землю. Я была рада, что меня вспоминают с
нежностью, ласково жалеют и не совсем забыли.
ГЛАВА XLVI
"Держи его!"
Тьма покрыла Одинокий Том. Все расползаясь и расползаясь с тех пор, как
вчера вечером зашло солнце, она расползлась так широко, что постепенно
заполнила все пустоты этого гиблого места. Некоторое время здесь кое-где еле
теплились бледные, словно под землей горящие, огоньки, - как еле теплится в
Одиноком Томе светильник Жизни, - с трудом, с великим трудом пробиваясь
сквозь тяжелый зловонный воздух и мигая, как подмигивает этот светильник в
Одиноком Томе многим мерзостям. Но все огни потухли. Луна часами смотрела
тусклым холодным взглядом на Тома, словно признавая в нем слабого своего
соперника и видя отдаленное сходство с собой в этой пустыне, непригодной для
жизни и пожираемой внутренним пламенем; во луна зашла и исчезла. Ужасные
кошмары, словно чернейшие кони из конюшни ада, что вышли на свое пастбище,
носятся над Одиноким Томом, а Том крепко спит.
Много произносилось речей и в парламенте и в других местах по поводу
Тома и много было ожесточенных споров насчет того, как лучше исправить этот
самый Том - вернуть ли его на путь истинный при помощи полицейских, или
приходских надзирателей, или колокольного звона, или цифровых данных, или
правильно развитого вкуса, или Высокой церкви, или Низкой церкви *, или
вовсе обойдясь без церкви; приказать ли ему расщеплять кривым ножом его
разума полемическую солому, или же заставить его дробить камни. Из всей этой
суеты и шумихи вытекает лишь одно несомненное следствие, а именно: Том
сможет или сумеет, захочет или будет исправляться только в чьей-то теории,
которую никто к нему не приложит на практике. А тем временем, тем
многообещающим временем Том по-прежнему неуклонно летит вниз головой в
пропасть вечной погибели.
Но он мстит. Самые ветры служат ему посланцами и работают на него в эти
часы мрака. Нет капли в испорченной крови Тома, которая не занесла бы
куда-нибудь заразы и болезни. Вот этой нынешней ночью она осквернит поток
избранной крови (которую химики, сделав ее анализ, наверное, признают
подлинно благородной) - крови одного норманского рода *, - и его светлость
не сможет отречься от позорного родства. Нет атома в грязи, покрывающей Том,
нет частицы в том отравленном воздухе, которым он дышит, нет непотребства и
низости, ему свойственных, нет деяния, совершенного им по невежеству, злобе
или жестокости, которые не обратились бы в возмездие за его обиды, проникнув
во все слои общества вплоть до надменнейших из надменных и высочайших из
высоких. Осквернением, грабежом, развратом Том поистине мстит за себя.
Трудно сказать, когда Одинокий Том безобразнее - днем или ночью, - но
если признать, что чем лучше он виден, тем он противней на вид, и что
никакое воображение не может представить его себе хуже, чем он есть в
действительности, то придется сделать вывод, что он безобразнее днем. А день
как раз наступает; но было бы лучше для славы нации, чтобы солнце все-таки
иногда заходило во владениях Британской империи, чем всходило над таким
мерзостным чудищем, как Том.
Смуглый, загорелый джентльмен, которому, видимо, не спится и поэтому
приятнее бродить по улицам, чем метаться в постели, считая ночные часы,
заходит сюда в эти тихие предрассветные минуты. Все здесь возбуждает его
любопытство, и он часто останавливается и окидывает взглядом убогие
переулки. Однако он, должно быть, испытывает не только любопытство, - когда
он смотрит по сторонам, в его живых темных глазах светятся сострадание и
участие, словно он понимает весь ужас подобной нищеты и, вероятно, когда-то
уже познакомился с нею.
По краям забитой грязью зловонной канавы - главной улицы Одинокого Тома
- стоят, еле держась на месте, полуразрушенные лачуги, запертые и
безмолвные. Нигде ни живой души, кроме этого путника да какой-то одинокой
женщины, примостившейся на чужом пороге. Путник направляется в ее сторону.
Приблизившись, он догадывается, что она пришла пешком издалека - ноги у нее
стерты и покрыты дорожной пылью. Она сидит на пороге, облокотившись на
колено, опустив голову на руку, и, должно быть, ждет кого-то. Рядом с нею
лежит парусиновый мешок или узел, который она принесла с собой. Женщина,
вероятно, задремала - она не слышит приближающихся шагов.
Выщербленный тротуар так узок, что Аллен Вудкорт вынужден свернуть на
мостовую, чтобы обойти эту женщину. Заглянув ей в лицо, он встречается с нею
взглядом и останавливается.
- Что с вами?
- Ничего, сэр.
- Вы не можете достучаться? Хотите войти в этот дом?
- Да нет; просто дожидаюсь, пока не откроется ночлежка - это в другом
доме... не здесь, - терпеливо объясняет женщина. - А села я на пороге
потому, что скоро тут солнышко пригреет, а я озябла.
- Вы, должно быть, устали. Смотреть жалко, как вы сидите на улице.
- Спасибо вам, сэр. Ничего, посижу.
Он привык разговаривать с бедняками, и говорит он не тем
покровительственным, или снисходительным, или ребяческим тоном, каким с ними
беседуют обычно (ведь, по мнению многих, самый утонченный способ подойти к
бедняку - это заговорить с ним языком прописей), поэтому женщина быстро
перестает робеть и стесняться.
- Покажите-ка мне лоб, - говорит он, наклоняясь к ней. - Я лекарь. Не
бойтесь. Я не сделаю вам больно.
Он знает, что, прикоснувшись к ней искусной и опытной рукой, он быстрее
рассеет ее недоверие. Она сначала отнекивается, твердя: "Не надо, это
пустяк", но не успел он тронуть пальцем пораненное место, как она подняла
голову, чтоб ему было лучше видно.
- Да! Сильный ушиб и большая ссадина. Наверное, очень больно.
- По
...Поділитися у соцмережах
