Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...шить мою долю никакими расследованиями. Может быть, вы давно уже бросили
эту свою затею. Если так, простите за беспокойство. А если нет, прошу вас
поверить мне и отказаться от своих планов. Прошу вас - ради моего душевного
спокойствия.
- Должен сознаться, мисс, - отозвался мистер Гаппи, - что ваши слова -
плод здравого смысла и благоразумия, которые я в вас угадывал. Подобное
благоразумие вполне успокаивает меня, и если я сейчас превратно понял ваши
намерения, то готов принести исчерпывающие извинения. Но поймите меня
правильно, мисс: я приношу извинения лишь в тех ошибках, которые мог
совершить во время нынешних наших переговоров, - не иначе, - что подтвердят
и ваш здравый смысл и ваше благоразумие.
Надо отдать должное мистеру Гаппи - он почти перестал вилять. Видимо,
он теперь был искренне готов исполнить мою просьбу, и лицо у него стало
немного пристыженным.
- Будьте любезны, сэр, - продолжала я, заметив, что он хочет что-то
сказать, - позвольте мне сразу высказать все, что мне нужно сообщить вам,
так чтобы к этому уже не возвращаться. Я пришла к вам насколько возможно
секретно, потому что вы сообщили мне о вашей затее как о тайне, которую я
твердо решила хранить, да и сохранила, как вам известно. Я уже говорила о
своей болезни. Нет смысла скрывать, что если раньше я слегка стеснялась бы
попросить вас о чем-нибудь, то теперь мне стесняться уже не нужно. Итак,
обращаюсь к вам с просьбой и надеюсь, вы меня достаточно уважаете, чтобы ее
выполнить.
Надо снова отдать должное мистеру Гаппи: он смущался все более и более
и, наконец, сгорая со стыда и краснея, сказал очень серьезным тоном.
- Даю честное слово, клянусь жизнью и клянусь душой, мисс Саммерсон,
что, пока я жив, я буду выполнять ваши желания. Ни шагу не сделаю наперекор.
Хотите, могу поклясться, чтобы вам было спокойнее... Когда я в настоящее
время даю обещание касательно предмета, о коем идет речь, - скороговоркой
продолжал мистер Гаппи, должно быть повторяя по привычке юридическую
формулу, - я говорю правду, всю правду полностью и только правду...
- Этого вполне довольно, - сказала я, поднимаясь, - очень вам
благодарна. Кедди, милая, я кончила!
Вместе с Кедди вернулась мамаша мистера Гаппи (теперь она уже толкала
локтем меня и смеялась мне в лицо своим беззвучным смехом), и мы, наконец,
ушли. Мистер Гаппи проводил нас до двери, с видом человека, который или не
совсем проснулся, или спит на ходу, и смотрел нам вслед, вытаращив глаза.
Но минуту спустя он выбежал за нами на улицу с непокрытой головой, так
что длинные его волосы развевались во все стороны, и, попросив нас
остановиться, проговорил с жаром:
- Мисс Саммерсон, клянусь честью и душой, вы можете на меня положиться!
- Я и полагаюсь, - отозвалась я, - и верю вам.
- Простите, мисс, - продолжал мистер Гаппи, делая то шаг вперед, то шаг
назад, - но поскольку здесь находятся эта леди... ваша собственная
свидетельница... может, у вас будет спокойнее на душе (чего я и желаю), если
вы повторите ваши утверждения.
- Кедди, - обратилась я к своей подруге, - вы, пожалуй, не удивитесь,
милая, если я скажу вам, что никогда не было никакой помолвки...
- Ни предложения, ни взаимного обещания сочетаться браком, - ввернул
мистер Гаппи.
- Ни предложения, ни взаимного обещания сочетаться браком, -
подтвердила я, - между этим джентльменом...
- Уильямом Гаппи, проживающим на Пентон-Плейс {Пентонвилл, графство
Мидлсекс), - пробормотал он.
- Между этим джентльменом, мистером Уильямом Гаппи, проживающим на
Пентон-Плейс (Пентонвилл, графство Мидлсекс), и мною.
- Благодарю вас, мисс, - сказал мистер Гаппи, - очень обстоятельное...
э... извините меня... как зовут эту леди, как ее имя и фамилия?
Я сказала.
- Замужняя, я полагаю? - осведомился мистер Гаппи. - Замужняя.
Благодарю вас. Урожденная Кэролайн Джеллиби; в девичестве проживала в
Тейвис-Инне (Сити города Лондона, не числится ни в каком приходе); ныне
проживает на улице Ньюмен-стрит, выходящей на Оксфорд-стрит. Очень вам
признателен.
Он убежал домой, но опять вернулся бегом.
- Что касается этого предмета, я искренне и от души сожалею, что мои
планы на жизнь в связи с не зависящими от меня обстоятельствами препятствуют
возобновлению того, с чем некоторое время назад было навеки покончено, -
сказал мне мистер Гаппи с жалким и растерянным видом, - но возобновить это
невозможно. Ну, как вы думаете, возможно ли это? Прошу вас, ответьте.
Я ответила, что это, конечно, невозможно, - и речи быть не может. Он
поблагодарил меня, побежал домой, но опять вернулся.
- Это делает вам великую честь, мисс, смею заверить, - сказал мистер
Гаппи. - Если бы можно было воздвигнуть алтарь под сенью дружбы... но,
клянусь душой, вы можете положиться на меня во всех отношениях, за
исключением и кроме нежной страсти!
Борьба чувств, происходившая в груди мистера Гаппи и заставившая его
метаться между порогом его дома и нами, начала привлекать внимание прохожих,
- тем более что волосы у молодого человека слишком отросли, а ветер дул
сильный, - поэтому мы поспешили удалиться. Я ушла успокоенная, но, когда мы
в последний раз оглянулись, оказалось, что мистер Гаппи все еще продолжает
метаться туда-сюда, пребывая все в том же смятенном состоянии духа.
ГЛАВА XXXIX
Доверенный и клиент
Надпись "Мистер Воулс", а над нею - "Нижний этаж" начертаны на косяке
одной двери в Саймондс-Инне, на Канцлерской улице, а Саймондс-Инн -
небольшое полинялое унылое строение со слепыми окнами, - смахивает на
громадный мусорный ящик с двумя отделениями и решеткой. По-видимому, Саймонд
был скряга и воздвиг это сооружение из старых строительных материалов, к
которым легко пристают пыль и грязь, все, что гниет и разрушается, так что
дом своим запущенным видом как бы увековечил память Саймонда, который при
жизни выглядел не лучше. Это здание - точно памятник с гербом, поставленный
Саймонду, и как в одной из "четвертей" герба иногда бывает начертан девиз,
так в нижнем этаже Саймондс-Инна помещается юридическая контора мистера
Воулса.
Контора мистера Воулса, скромная по своему характеру и укромная по
местоположению, зажата в угол и щурится на глухую стену. Темная щель в три
фута длиной, мощенная выбитым плитняком, ведет к черной, как деготь, двери
мистера Воулса, в закоулок, где и в самое солнечное июльское утро царит
непроглядная тьма, а над подвальной лестницей устроен черный навес, о
который запоздалые прохожие частенько разбивают себе лоб. Контора у мистера
Воулса такая тесная, что клерк может открыть дверь, не вставая с табурета, в
то время как другой клерк, работающий бок о бок с ним за тем же столом,
может с такой же легкостью мешать угли в камине. Зловоние, похожее на запах
паршивой овцы и смешанное с запахом плесени и пыли, позволяет догадываться,
что по вечерам (а нередко и днем) здесь жгут свечи из бараньего сала и
перебирают пергамент в засаленных ящиках. Да и без этого запаха в конторе
было бы нечем дышать, - такая она затхлая и душная. Если это помещение
когда-нибудь красили и белили, то, наверное, в незапамятные времена; оба
камина дымят, и все тут покрыто копотью; окна с тусклыми потрескавшимися
стеклами в тяжелых подъемных рамах имеют лишь одну отличительную черту -
твердую решимость вечно оставаться грязными и опущенными, если только их не
принудят к противному. Поэтому в жаркую погоду между раздвинутыми челюстями
наиболее ветхого из этих окон всегда вставлен пучок лучинок.
Мистер Воулс - очень почтенный человек. Практика у него небольшая, но
человек он очень почтенный. Более известные поверенные, уже нажившие или еще
наживающие крупные состояния, признают, что он в высшей степени почтенный
человек. Он не упускает ни одного случая зашибить деньгу юридической
практикой, а это признак почтенности. Он не позволяет себе никаких
удовольствий, а это другой признак почтенности. Он сдержан и серьезен - еще
один признак почтенности. Пищеварение у него испорчено, что чрезвычайно
почтенно. Ради своих трех дочерей он готов содрать семь шкур с одного вола,
иначе говоря - с любого своего клиента. И его отец живет на его иждивении в
Тоунтонской долине.
Главнейший принцип английской судебной системы сводится к тому, чтобы
создавать тяжбу ради самой тяжбы на пользу самой себе. Нет другого принципа,
который проводился бы столь же отчетливо, определенно и последовательно по
всем ее извилистым и узким путям. Если посмотреть на нее с этой точки
зрения, она покажется вполне стройной и логичной системой, а вовсе не теми
непроходимыми дебрями, какими ее считают непосвященные. Но пусть они, эти
непосвященные, хоть раз ясно поймут, что ее главный принцип - это создавать
тяжбу ради самой тяжбы себе на пользу, а им во вред, и они безусловно
перестанут роптать.
Но не вполне понимая это, - сознавая это лишь частично и смутно, -
непосвященные не всегда охотно терпят ущерб, наносимый их душевному
спокойствию, а также карману, и все-таки ропщут, притом очень громко. Тогда
почтенность мистера Воулса выдвигается против них в качестве неопровержимого
аргумента.
- Отменить этот законодательный акт, любезный сэр? - говорит мистер
Кендж строптивому клиенту. - Отменить его, мой дорогой сэр? Никогда с этим
не соглашусь. Попробуйте изменить этот закон, сэр, и вы увидите, каковы
будут последствия вашей неосмотрительности для определенной категории
юристов, очень достойным представителем которой, позвольте вам заметить,
можно назвать поверенного противной стороны в данной тяжбе, - мистера
Воулса. Сэр, эта категория юристов будет сметена с лица земли. Но вы же не
можете позволить себе, скажу больше - весь общественный строй не может
позволить себе обойтись без таких юристов, как мистер Воулс. Это
трудолюбивые, упорные, солидные люди, большие мастера своего дела. Дорогой
сэр, я понимаю, почему вы негодуете на существующее положение вещей;
согласен, что вас оно не устраивает, но я никогда не подам голоса за
уничтожение целой категории юристов, подобных мистеру Воулсу.
О почтенности мистера Воулса с решающим результатом упоминалось даже на
заседаниях парламентских комиссий, что явствует из нижеследующего протокола
беседы с одним известным поверенным.
Вопрос (номер пятьсот семнадцать тысяч восемьсот шестьдесят девятый).
Если я правильно вас понимаю, ваше судопроизводство, несомненно, сопряжено с
волокитой?
Ответ. Да, оно несколько медлительно.
Вопрос. И обходится очень дорого?
Ответ. Безусловно; нельзя вершить правосудие даром.
Вопрос. И вызывает всеобщее недовольство?
Ответ. Этого я не могу сказать. Во мне оно никакого недовольства не
вызывает; скорее наоборот.
Вопрос. Но вы полагаете, что реформа нанесет ущерб определенной
категории практикующих юристов?
Ответ. Несомненно.
Вопрос. Вы можете назвать для примера какого-либо типичного
представителя этой категории?
Ответ. Да, я, не колеблясь, назову мистера Воулса. Реформа - для него
разоренье.
Вопрос. Мистер Воулс считается в среде юристов почтенным человеком?
Ответ (который оказался роковым, ибо на десять лет прекратил подобные
расследования). В юридическом мире мистер Воулс считается в ##высшей степени@@
почтенным человеком.
А в дружеском разговоре не менее беспристрастные авторитеты заявляют,
частным образом, что им непонятно, куда идет наш век, и утверждают, что мы
катимся в пропасть, - ведь вот опять что-то отменили, а подобные перемены -
гибель для таких людей, как Воулс, человек неоспоримо почтенный, который
содержит отца в Тоунтонской долине и трех дочерей дома. Сделайте еще
несколько шагов в этом направлении, говорят они, и что будет с отцом Воулса?
Погибать ему, что ли? А куда деваться дочерям Воулса? Прикажете им сделаться
белошвейками или пойти в гувернантки? Как будто мистер Воулс и его присные -
мелкие вожди дикарей-людоедов, и, когда предлагается искоренить людоедство,
их негодующие защитники ставят вопрос так: "Объявите людоедство
противозаконным, и вы уморите с голоду Воулсов!"
Итак, мистер Воулс со своими тремя дочерьми в Лондоне и отцом в
Тоунтонской долине неуклонно исполняет свой долг в качестве бревна,
подпирающего некое ветхое строение, которое превратилось в западню и
угрожает гибелью всем. А очень многие люди в очень многих случаях
рассматривают вопрос не с точки зрения перехода от Зла к Добру (о чем и речи
нет), но всегда лишь с точки зрения ущерба или пользы для почтеннейшего
легиона Воулсов.
Еще десять минут, и лорд-канцлер закроет заседание в последний раз
перед долгими каникулами. Мистер Воулс, его молодой клиент и несколько синих
мешков, набитых бумагами как попало, отчего они, словно объевшиеся удавы,
сделались совершенно бесформенными, - мистер Воулс, его клиент и мешки
вернулись в конторскую нору. Мистер Воулс, спокойный и невозмутимый, как и
подобает столь почтенному человеку, стягивает с рук свои узкие черные
перчатки, словно сдирая с себя кожу, стягивает с головы тесный цилиндр,
словно снимая скальп с собственного черепа, и садится за письменный стол.
Клиент швыряет свой цилиндр и перчатки на пол, отталкивает их ногой, не
глядя на них и не желая знать, куда они девались, бросается в кресло,
издавая не то вздох, не то стон; опускает больную голову на руку и всем
своим видом являет воплощение "Юности в отчаянии".
- Опять ничего не сделано! - говорит Ричард. - Ничего, ничего не
сделано!
- Не говорите, что ничего не сделано, сэр, - возражает бесстрастный
Воулс. - Едва ли это справедливо, сэр... едва ли справедливо!
- Но что же именно сделано? - хмуро спрашивает Ричард.
- В этом заключается не весь вопрос, - отвечает Воулс. - Вопрос может,
также идти о том, что именно делается, что именно делается?
- А что же делается? - спрашивает угрюмый клиент.
Воулс сидит, облокотившись на письменный стол, и спокойно соединяет
кончики пяти пальцев правой руки с кончиками пяти пальцев левой, затем так
же спокойно разъединяет их и, медленно впиваясь глазами в клиента, отвечает:
- Многое делается, сэр. Мы налегли плечом на колесо, мистер Карстон, и
колесо вертится.
- Да, но это колесо Иксиона *. А как же мне прожить следующие
четыре-пять месяцев, будь они прокляты! - восклицает молодой человек,
вскочив с кресла и шагая по комнате.
- Мистер Карстон, - отвечает Воулс, не спуская глаз с Ричарда, куда бы
тот ни повернулся, - вы слишком нетерпеливы, и я сожалею об этом в ваших же
интересах. Извините меня, если я посоветую вам поменьше волноваться,
поменьше рваться вперед. Надо бы вам получше держать себя в руках.
- Иначе говоря, надо бы мне подражать вам, мистер Воулс? - говорит
Ричард с нетерпеливым смехом, снова присаживаясь и отбивая сапогом
барабанную дробь на ковре, не украшенном никакими узорами.
- Сэр, - отвечает Воулс, не отрывая взгляда от клиента и как будто
неторопливо поедая его глазами с аппетитом заядлого крючкотвора. - Сэр, -
продолжает Воулс глухим, утробным голосом и с безжизненным спокойствием, - я
не столь самонадеян, чтобы предлагать себя вам или кому-нибудь другому в
качестве образца для подражания. Позвольте мне только оставить доброе имя
своим трем дочерям, и этого с меня довольно, - я не своекорыстный человек.
Но, раз уж вы столь язвительно сравниваете себя со мной, я сознаюсь, что мне
хотелось бы привить вам немножко моей, - вы, сэр, склонны назвать это
бесчувственностью, пусть так, ничего не имею против, скажем,
бесчувственности, - немножко моей бесчувственности.
- Мистер Воулс, я не хотел обвинять вас в бесчувственности, -
оправдывается несколько смущенный клиент.
- Я полагаю, что хотели, сэр, сами того не ведая, - отвечает
беспристрастный Воулс. - Что ж, это очень естественно. Мой долг защищать
ваши интересы хладнокровно, и я вполне понимаю, что в такое время, как
теперь, когда вы так возбуждены, я могу показаться вам бесчувственным. Мои
дочери, пожалуй, знают меня лучше; мой престарелый отец, возможно, знает
меня лучше. Но они познакомились со мною гораздо раньше, чем вы, к тому же
доверчивое око привязанности не похоже на подозрительное око деловых
отношений. Я отнюдь не жалуюсь, сэр, на то, что око деловых отношений
подозрительно, - совсем напротив. Заботясь о ваших интересах, я приветствую
любую проверку, которой меня пожелают подвергнуть; меня следует проверять; я
стремлюсь к тому, чтобы меня проверяли. Но ваши интересы, мистер Карстон,
требуют хладнокровия и методичности с моей стороны; иначе нельзя... нет,
сэр, даже ради того, чтобы доставить вам удовольствие.
Взглянув на конторскую кошку, которая терпеливо сторожит мышиную норку,
мистер Воулс снова впивается глазами в молодого клиента, зачаровывая его
взглядом, и продолжает глухим, как бы застегнутым на все пуговицы, едва
слышным голосом, словно в нем сидит нечистый дух, который не хочет выйти
наружу и не желает вещать громко.
- Вам угодно знать, сэр, что вам делать во время каникул? Полагаю, что
вы, господа офицеры, можете доставить себе немало развлечений, - стоит
только захотеть. Если бы вы спросили меня, что буду делать я во время
каникул, мне было бы легче вам ответить. Я буду защищать ваши интересы. Меня
вы всегда найдете здесь, и я день и ночь защищаю ваши интересы. Это мой
долг, мистер Карстон, и для меня нет различий между судебными сессиями и
каникулами. Если вы пожелаете посоветоваться со мной относительно ваших
интересов, вы найдете меня здесь во всякое время. Другие юристы уезжают из
города; я - нет. Я отнюдь не осуждаю их за то, что они уезжают; я просто
говорю, что сам я не уезжаю. Этот пюпитр - ваша скала, сэр!
Мистер Воулс хлопает по пюпитру, и раздается гулкий звук, кажется,
будто хлопнули по крышке гроба. Но только - не Ричарду. Ему в этом звуке
слышится что-то ободряющее. Быть может, мистер Воулс понимает это.
- Я отлично знаю, мистер Воулс, - говорит Ричард более дружественным и
добродушным тоном, - что вы честнейший малый - другого такого на свете нет -
и когда имеешь дело с вами, знаешь, что имеешь дело с опытным юристом,
которого нельзя провести. Но поставьте себя на мое место: я веду
беспорядочную жизнь, с каждым днем все глубже и глубже увязаю во всяких
трудностях, постоянно надеюсь и постоянно разочаровываюсь, замечаю в себе
самом одну перемену за другой - и все к худшему, а во всем остальном не вижу
перемен к лучшему, - представьте это себе, и вы скажете, как я иногда
говорю, что я в очень тяжелом положении.
- Вы уже знаете, сэр, - отзывается мистер Воулс, - что я никогда не
подаю надежд. Я с самого начала сказал вам, мистер Карстон, что надежд я не
подаю никогда. А в таком случае, как данный, когда большая часть судебных
пошлин покрывается вычетами из спорного наследства, подавать надежды -
значит не заботиться о своей репутации. Может показаться, будто я стремлюсь
только к своей выгоде. И все же, когда вы говорите, что нет никаких перемен
к лучшему, я должен опровергнуть ваше мнение, так как оно не соответствует
действительности.
- Да? - говорит Ричард, повеселев. - Но почему вы так думаете?
- Мистер Карстон, ваши интересы защищает...
- Скала, как вы только что сказали.
- Именно, сэр! - подтверждает мистер Воулс и, покачивая головой,
легонько похлопывает по пустому пюпитру, извлекая из него такой звук, что
чудится, будто пепел где-то сыплется на пепел * и прах сыплется на прах. -
Именно скала. А это уже кое-что. Ваши интересы я защищаю отдельно от прочих,
а значит они не оттеснены чужими интересами и не затерялись среди них. Это
уже кое-что. Тяжба не спит, мы ее будим, расшевеливаем, двигаем. Это уже
кое-что. В тяжбе теперь фактически участвуют не одни только Джарндисы. Это
уже кое-что. Никто теперь не может повернуть ее по-своему, сэр. А это уже
безусловно кое-что.
Внезапно вспыхнув, Ричард хлопает кулаком по столу.
- Мистер Воулс! Скажи мне кто-нибудь, когда я впервые приехал к Джону
Джарндису, что он не тот бескорыстный друг, каким казался, что на самом-то
деле он таков, каким впоследствии мало-помалу предстал перед нами, я в самых
сильных выражениях опроверг бы эту клевету и со всей своей горячностью
защищал бы его. Так плохо я тогда знал жизнь! Теперь же объявляю вам, что он
сделался для меня воплощением тяжбы; что если раньше она казалась мне чем-то
отвлеченным, то теперь она воплотилась в Джоне Джарндисе; что чем больше я
страдаю, тем больше возмущаюсь им, и каждая новая проволочка, каждое новое
разочарование - только новое оскорбление мне, нанесенное Джоном Джарндисом.
- Нет, нет, - возражает Воулс, - не надо так говорить. Всем нам следует
быть потерпеливее. Что до меня, то я никого не осуждаю, сэр. Никогда никого
не осуждаю.
- Мистер Воулс, - спорит разгневанный клиент, - вы не хуже меня знаете,
что он задушил бы нашу тяжбу, будь это в его силах.
- Он не участвовал в ней активно, - соглашается мистер Воулс с
притворной неохотой. - Он, безусловно, не участвовал в ней активно. Но, как
бы то ни было... как бы то ни было, он, возможно, питает благие намерения.
Кто может читать в сердцах, мистер Карстон?
- Вы можете, - отвечает Ричард.
- Я, мистер Карстон?
- Можете настолько, чтобы знать, какие у него намерения. Противоположны
наши интересы или нет? Скажите... мне... это! - говорит Ричард, сопровождая
последние три слова ударами кулаком по своей верной "скале".
- Мистер Карстон, - отзывается мистер Воулс, не делая ни малейшего
движения и не мигая жадными глазами. - Я не исполнил бы своего долга в
качестве вашего поверенного, я изменил бы вашим интересам, если бы назвал их
совпадающими с интересами мистера Джарндиса. Они не совпадают, сэр. Я
никогда никому не приписываю неблаговидных побуждений, ведь я - отец и сам
имею отца, и я никогда никому не приписываю неблаговидных побуждений. Но я
не должен отступать от своего профессионального долга, даже если это
порождает семейные ссоры. Насколько я понимаю, вы сейчас советуетесь со
мной, как вашим поверенным, относительно ваших интересов? Не так ли? В таком
случае, я вам отвечу, что ваши интересы не совпадают с интересами мистера
Джарндиса.
- Конечно, нет! - восклицает Ричард. - Вы поняли это давным-давно.
- Мистер Карстон, - продолжает Воулс, - я не хочу говорить ничего
лишнего о третьем лице. Я желаю оставить своим трем дочерям - Эмме, Джейн и
Кэролайн - свое незапятнанное доброе имя вместе с маленьким состоянием,
которое я, возможно, накоплю трудолюбием и усидчивостью. Кроме того, я
стремлюсь сохранять хорошие отношения со своими собратьями по профессии.
Когда мистер Скимпол оказал мне честь, сэр (я не скажу - очень высокую
честь, ибо никогда не унижаюсь до лести), - честь свести нас с вами в этой
комнате, я заявил вам, что не могу высказать вам своего мнения или дать
совет касательно ваших интересов, покуда эти интересы вверены другому
юристу. И я отозвался должным образом о конторе Кенджа и Карбоя, которая
пользуется прекрасной репутацией. Вы, сэр, тем не менее нашли нужным
отказаться от услуг этой конторы и поручить защиту ваших интересов мне. Вы
мне передали ее чистыми руками, сэр, и я принял ее на себя чистыми руками.
Теперь эти интересы играют в моей конторе важнейшую роль. Органы пищеварения
у меня работают плохо, как вы, вероятно, уже слышали от меня самого, и отдых
мог бы дать мне возможность поправиться; но я не буду отдыхать, сэр, пока
остаюсь вашим ходатаем. Когда бы я вам ни потребовался, вы найдете меня
здесь. Вызовите меня куда угодно, и я явлюсь. В течение долгих каникул, сэр,
я посвящу свой досуг все более и более пристальному изучению ваших интересов
и подготовлюсь к тому, чтобы после осенней сессии Михайлова дня сдвинуть с
места землю и небо (включая, конечно, и лорд-канцлера); когда же я в
конечном итоге поздравлю вас, сэр, - продолжает мистер Воулс с суровостью
решительного человека, - когда я в конечном итоге от всего сердца поздравлю
вас с получением крупного наследства, сэр, - о чем мог бы сказать кое-что
дополнительно, только я никогда не подаю надежд, - вы ничего не будете мне
должны, помимо того небольшого излишка, который поверенный получает от
клиента сверх полагающегося ему установленного по таксе гонорара,
вычитаемого из спорного имущества. Я не предъявляю к вам никаких претензий,
мистер Карстон, кроме одной: я прошу вас отдать мне должное, ибо я ревностно
и энергично выполняю свои профессиональные обязанности, выполняю их отнюдь
не медлительно и не по старинке, сэр. Когда же мои обязанности будут успешно
выполнены, мы расстанемся.
В заключение Воулс присовокупляет добавочный пункт к этой декларации
своих принципов, сказав, что, поскольку мистер Карстон собирается вернуться
в полк, не будет ли мистер Карстон столь любезен подписать приказ своему
банкиру выдать ему, Воулсу, двадцать фунтов.
- За последнее время у меня было много мелких консультаций и совещаний,
сэр, - объясняет Воулс, перелистывая свой деловой дневник, - издержек
накопилось порядочно, а я не выдаю себя за богача. Когда мы с вами заключили
наше теперешнее соглашение, я откровенно заявил ва
...Поділитися у соцмережах
