Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...домлять его
о разборе его дела в Канцлерском суде, и, когда вчера вечером, после
отправки почты, один из моих клерков доложил мне, что дело довольно
неожиданно поставлено на повестку завтрашнего заседания, я сегодня рано
утром сел в почтовую карету и приехал сюда, чтобы переговорить со своим
клиентом.
- Вот видите! - проговорил Ричард, краснея и торжествующе глядя на нас
с Адой. - Мы теперь ведем дела не по старинке, не плетемся шагом. Мы галопом
мчимся вперед! Мистер Воулс, нам нужно нанять какой-нибудь экипаж до
городка, где останавливается почтовая карета, сесть в нее сегодня же вечером
и уехать в Лондон!
- Как вам будет угодно, сэр, - ответил мистер Воулс. - Я весь к вашим
услугам.
- Постойте, - сказал Ричард, посмотрев на часы. - Если я сейчас сбегаю
в "Герб Дедлоков", уложу свой чемодан и найму двуколку, или фаэтон, или что
попадется, у нас останется еще час до отъезда. Я вернусь к чаю. Кузина Ада,
вы вместе с Эстер займете мистера Воулса в мое отсутствие?
Горячась и спеша, он сейчас же убежал и скоро скрылся из виду в
вечернем сумраке. А мы все пошли по направлению к дому.
- Но разве это так необходимо, чтобы мистер Карстон присутствовал
завтра на судебном заседании, сэр? - спросила я. - Разве это может улучшить
положение дел?
- Нет, мисс, - ответил мистер Воулс. - Насколько я могу судить, не
может.
Мы с Адой выразили сожаление, что Ричард поедет только для того, чтобы
обмануться в своих надеждах.
- Мистер Карстон желает следить за своими интересами лично и поставил
мне условием осведомлять его о ходе дела, - объяснил мистер Воулс, - а когда
клиент ставит какое-нибудь условие и оно не является безнравственным, мне
надлежит его соблюдать. Я стремлюсь вести дела аккуратно и начистоту. Я
вдовец, у меня три дочери - Эмма, Джейн и Кэролайн, - и я стараюсь так
выполнять свой долг, чтобы оставить им доброе имя. Приятное здесь место,
мисс.
Это замечание было обращено ко мне, так как я шла рядом с мистером
Воулсом, и я согласилась с ним и стала перечислять все здешние
достопримечательности.
- Интересно! - сказал мистер Воулс. - Я имею счастье содержать моего
престарелого отца, проживающего в Тоунтонской долине * - на своей родине, -
и весьма восхищаюсь той местностью. Не думал я, что здешняя не менее
живописна.
Желая поддержать разговор, я спросила мистера Воулса, не хочется ли ему
навсегда поселиться в деревне?
- Этим вопросом, мисс, вы затронули во мне чувствительную струну, -
ответил он. - Здоровье у меня неважное (сильно испорчено пищеварение), и
если бы я имел возможность думать о себе одном, я искал бы убежища в
сельском образе жизни, главным образом потому, что обязанности моей
профессии всегда препятствовали мне вращаться в обществе и в частности -
дамском, которое меня особенно привлекало. Но, имея трех дочерей - Эмму,
Джейн и Кэролайн - и престарелого отца, я не могу позволить себе быть
эгоистичным. Правда, мне уже не приходится содержать мою дражайшую бабушку,
- она скончалась на сто втором году от рождения, - но осталось еще много
таких причин, которые заставляют мельницу молоть беспрерывно.
Слушая его, надо было напрягать внимание, так как он говорил
безжизненно, глухим, утробным голосом.
- Вы извините меня за упоминание о моих дочерях, - сказал он. - Это моя
слабость. Мне хочется оставить бедным девушкам маленькое независимое
состояние, а также доброе имя.
Тут мы подошли к дому мистера Бойторна, где нас ожидал стол, накрытый
для вечернего чая. Вскоре, волнуясь и спеша, пришел Ричард и, опершись на
спинку кресла, в котором сидел мистер Воулс, шепнул ему что-то на ухо.
Мистер Воулс ответил громко - или, лучше сказать, насколько мог громко:
- Вы увозите меня с собой, сэр? Пожалуйста, мне все равно, сэр. Как вам
будет угодно. Я весь к вашим услугам.
Мы узнали из дальнейшего разговора, что мистера Скимпола оставят здесь
до утра, а завтра он займет те два места в почтовой карете, за которые уже
заплатили. Страдая за Ричарда и очень опечаленные разлукой с ним, мы с Адой
совершенно ясно, хотя по возможности вежливо, дали понять, что расстанемся с
мистером Скимполом в "Гербе Дедлоков" и уйдем к себе, как только путники
уедут.
Вместе с Ричардом, который мчался вперед, окрыленный надеждами, мы
миновали деревню и поднялись на пригорок, где, по его приказу, ожидал
человек с фонарем, державший под уздцы тощую, изможденную клячу, запряженную
в двуколку.
Никогда мне не забыть этих двух путников, сидевших друг подле друга, в
свете фонаря: Ричард - возбужденный, горячий, веселый, с вожжами в руках, и
мистер Воулс - оцепеневший, в черных перчатках, застегнутый на все пуговицы,
взирающий на соседа, как змея, которая взглядом зачаровывает свою жертву. Я
как сейчас все это вижу: теплый, темный вечер, летние зарницы, пыльная
дорога, окаймленная живыми изгородями и высокими деревьями, тощая,
изможденная кляча с настороженными ушами, и спешный отъезд на
разбирательство тяжбы "Джарндисы против Джарндисов".
Моя дорогая девочка сказала мне в тот вечер, что ей безразлично, будет
ли Ричард богат или беден, окружен друзьями или покинут всеми; и чем больше
он будет Нуждаться в любви верного сердца, тем больше любви найдет он в этом
верном сердце; и еще сказала, что, если он и теперь, несмотря на все свои
заблуждения, думает о ней, то она будет думать о нем всегда; забудет о себе,
если он позволит ей всецело посвятить себя его благу; забудет о своих
удовольствиях, желая доставить удовольствие ему.
Сдержала ли она свое слово?
Я смотрю на лежащую передо мной дорогу, которая становится все короче,
- так что конец пути уже виден; и над мертвым морем канцлерской тяжбы и
разбитыми обломками, выброшенными им на берег, вижу свою любимую подругу,
верную и добрую.
ГЛАВА XXXVIII
Борьба чувств
Когда нам пришла пора вернуться в Холодный дом, мы выехали в
назначенный день, и все наши домочадцы оказали нам самый радушный прием. Я
совсем поправилась, окрепла и, как только увидела корзиночку с ключами,
которую принесли ко мне в комнату, ознаменовала свой приезд веселым
тоненьким перезвоном, совсем как на Новый год. "Ну, Эстер, смотри же, -
сказала я себе, - повторяю опять: помни о своем долге, помни; и если ты еще
не очень радуешься тому, что должна исполнять свой долг весело и с
удовольствием, во что бы то ни стало и при всех обстоятельствах, то обязана
радоваться. Вот все, что мне нужно сказать тебе, дорогая!"
В первые дни у меня каждое утро было так занято разными хлопотами и
возней с хозяйством, так заполнено проверкой счетов, непрерывной беготней
взад и вперед из Брюзжальни в другие комнаты и обратно, новой раскладкой
вещей в бесчисленных ящиках и шкафах, и вообще налаживанием всей жизни
заново, что я ни минуты не была свободна. Но когда все было устроено и
приведено в порядок, я решила на несколько часов съездить в Лондон; а
побудило меня к этому одно обстоятельство, упомянутое в письме, которое я
уничтожила в Чесни-Уолде.
Для этой поездки я выдумала предлог: сказала, что хочу повидаться с
Кедди Джеллиби - так я ее всегда называла, - но сначала написала ей записку
с просьбой пойти со мной в одно место, где мне нужно побывать по делу.
Выехав из дому спозаранку, я так быстро прибыла в Лондон, что отправилась на
Ньюмен-стрит, имея целый день в своем распоряжении.
Кедди не видела меня со дня своей свадьбы и так обрадовалась, была так
приветлива, что я уже почти опасалась, как бы муж не приревновал ее ко мне.
Но он был, по-своему, такой же противный... то есть - милый; словом,
повторилась старая история - оба они, как и все, кого я знала, были со мной
так ласковы, что я никогда бы не смогла заслужить подобное отношение к себе.
Мистер Тарвидроп-старший еще лежал в постели, и Кедди готовила для него
шоколад, а грустный мальчуган, подмастерье (меня удивило, что в танцевальной
профессии могут быть подмастерья), ждал, пока шоколад будет готов, чтобы
отнести его наверх. Кедди сказала мне, что ее свекор чрезвычайно любезен и
внимателен, и они дружно живут все вместе. (Она говорила, что они "живут все
вместе", но на самом деле пожилой джентльмен кушал самые лучшие кушанья и
занимал самое лучшее помещение, тогда как Кедди с мужем довольствовались
объедками и ютились в двух угловых комнатушках над конюшнями.)
- А как поживает ваша мама, Кедди? - спросила я.
- Мне рассказывает о ней папа, Эстер, - ответила Кедди, - но вижу я ее
очень редко. Мы с ней в хороших отношениях, чему я очень рада, но мама
считает мой брак с учителем танцев глупостью и боится, как бы это не
набросило тень и на нее.
Я подумала, что если бы миссис Джеллиби выполняла свой нравственный
долг и семейные обязанности, вместо того чтобы водить телескопом по
горизонту в поисках других занятий, то сумела бы предохранить себя от
подобных неприятностей, но вряд ли стоит упоминать, что я не высказала этих
мыслей.
- А ваш папа, Кедди?
- Он заходит к нам каждый вечер, - ответила Кедди, - и с таким
удовольствием сидит вон там в углу, что на него приятно смотреть.
Бросив взгляд на этот угол, я увидела на стене отчетливый след от
головы мистера Джеллиби. Утешительно было сознавать, что он нашел, наконец,
куда приклонить голову.
- А вы, Кедди, - спросила я, - очень заняты, наверное?
- Да, дорогая, очень занята, - ответила Кедди. - Открою вам большой
секрет: я сама готовлюсь давать уроки танцев. У Принца слабое здоровье, и
мне хочется ему помочь. Уроки здесь, в других школах, у учеников на дому да
еще возня с подмастерьями, - право же, у него, бедняжки, слишком много
работы!
И опять мне так странно было слышать о каких-то "танцевальных
подмастерьях", что я спросила Кедди, много ли их?
- Четверо, - ответила Кедди. - Один живет у нас и трое приходящих.
Очень милые ребятишки; но когда они сходятся вместе, им, как и всем детям,
конечно, хочется играть, а не работать. Так, например, мальчуган, которого
вы только что видели, вальсирует один в пустой кухне, а остальных мы
рассовываем по всему дому - кого куда.
- Лишь для того, конечно, чтобы они сами упражнялись делать "па"? -
предположила я.
- Именно, - подтвердила Кедди. - Каждый день они несколько часов
практикуются в "па", которые им показали. Но танцуют они в классе, а теперь,
летом, мы проходим фигуры танцев каждое утро, с пяти часов.
- Ну и трудовая жизнь у вас! - воскликнула я.
- Вы знаете, дорогая, - отозвалась Кедди с улыбкой, - когда приходящие
подмастерья звонят нам утром (звонок проведен в нашу комнату, чтобы не
беспокоить мистера Тарвидропа-старшего), я открываю окно и вижу, как они
стоят на улице с бальными туфлями под мышкой - ни дать ни взять
мальчишки-трубочисты.
Теперь хореография предстала передо мной в совершенно новом свете.
Кедди же, насладившись эффектом своих слов, весело рассказала мне во всех
подробностях о собственных занятиях.
- Видите ли, дорогая, чтобы сократить расходы на тапера, мне нужно
самой научиться немножко играть на рояле, да и на "киске" тоже - то есть на
скрипке, - и вот приходится теперь упражняться в игре на этих инструментах
да еще совершенствоваться в нашей профессии. Будь мама похожа на других
матерей, я бы немножко знала музыку, хоть для начала. Но музыке меня не
учили, и должна признаться, что занятия ею на первых порах приводят меня в
отчаяние. К счастью, у меня очень хороший слух, а к скучной работе я
привыкла - этим-то я, во всяком случае, обязана маме, - а вы знаете, Эстер,
где есть желание, там будет и успех; это относится ко всему на свете.
Тут Кедди со смехом села за маленькое расстроенное фортепьяно и очень
бойко забарабанила кадриль. Доиграв ее, она покраснела, поднялась и сказала
с улыбкой:
- Не смейтесь надо мной, пожалуйста, милая девочка!
Мне не смеяться хотелось, а плакать, но я не сделала ни того, ни
другого. Я ободряла и хвалила ее от всего сердца. Ведь я хорошо понимала,
что, хотя она вышла за простого учителя танцев и сама непритязательно
стремилась сделаться лишь скромной учительницей, но она избрала
естественный, здоровый, внушенный любовью путь труда и постоянства, который
был не хуже любой миссии.
- Дорогая моя, - проговорила Кедди, очень довольная, - вы представить
себе не можете, как вы меня подбодрили. Чем только я вам не обязана! Какие
перемены, Эстер, даже в моем маленьком мирке! Помните тот первый вечер,
когда я вела себя так невежливо и вся выпачкалась чернилами? Кто мог
подумать тогда, что из всех возможных и невозможных занятий я выберу
преподавание танцев?
Муж ее, куда-то уходивший во время этого разговора, теперь вернулся и
собирался начать упражнения с подмастерьями в бальном зале, а Кедди сказала,
что полностью предоставляет себя в мое распоряжение. Но идти нам было еще
рано, и я с большим удовольствием сообщила ей это - мне не хотелось уводить
ее в часы занятий. Поэтому мы втроем отправились к подмастерьям, и я приняла
участие в танцах.
Вот были диковинные ребятишки, эти подмастерья! Кроме грустного
мальчугана, который, надеюсь, загрустил не потому, что вальсировал один в
пустой кухне, подмастерьями числились еще два мальчика и маленькая,
неопрятная хромая девочка в прозрачном платьице и очень безвкусной шляпке
(тоже из какого-то прозрачного материала). И как не по-детски вела себя эта
девочка, носившая свои бальные туфельки в затрепанном бархатном ридикюле!
Как жалки были (когда они не танцевали) эти мальчуганы в рваных чулках и
дырявых туфлях с совершенно смятыми задниками, таскавшие в карманах
веревочки, камешки и костяшки!
Я спросила Кедди, что побудило их родителей выбрать для своих ребят эту
профессию? Кедди ответила, что не знает, - может быть, детей готовят для
преподавания танцев, а может быть - для сцены. Родители их - люди бедные;
так, например, мать грустного мальчугана торгует имбирным пивом в ларьке.
Мы с величайшей серьезностью танцевали целый час, причем грустный
ребенок делал чудеса своими нижними конечностями, в движениях которых можно
было подметить некоторые признаки получаемого им удовольствия; но выше его
талии этих признаков не наблюдалось. Кедди не сводила глаз с мужа, явно
стараясь подражать ему, хотя сама уже успела приобрести грацию и уверенность
в движениях, что в соединении с ее хорошеньким личиком и прекрасной фигурой
производило чрезвычайно приятное впечатление. Она уже теперь почти целиком
взяла на себя обучение подмастерьев, и муж ее редко вмешивался в занятия, -
разве что исполнял свою роль в какой-нибудь фигуре, если его участие было
необходимо. Но он всегда аккомпанировал. Стоило посмотреть, как жеманилась
девочка в прозрачном одеянии и как снисходительно она относилась к
мальчикам! Так мы проплясали добрый час.
Когда урок окончился, муж Кедди собрался уходить в какую-то школу, а
Кедди убежала принарядиться перед тем как выйти вместе со мной. В это время
я сидела в бальном зале и смотрела на подмастерьев. Двое приходящих убежали
на лестницу, переобуться и подергать за волосы пансионера, о чем я
догадалась по его негодующим крикам. Вернувшись в застегнутых курточках, с
бальными туфлями за пазухой, они вынули свертки с хлебом и холодным мясом и
принялись закусывать, расположившись под лирой, нарисованной на стене.
Девочка в прозрачном платье, сунув туфельки в ридикюль и натянув на ноги
стоптанные башмаки, рывком втиснула голову в безвкусную шляпку; а на мой
вопрос, любит ли она танцевать, ответила: "Только не с мальчишками",
Завязала ленты под подбородком и с презрительным видом ушла домой.
- Мистер Тарвидроп-старший, - сказала Кедди, - очень сожалеет, что еще
не кончил своего туалета и потому лишен удовольствия повидать вас перед
вашим уходом. Он вас прямо боготворит, Эстер.
Я сказала, что очень ему признательна, но не нашла нужным добавить, что
охотно обойдусь без его внимания.
- Он очень долго занимается своим туалетом, - объяснила Кедди, - потому
что на него, знаете ли, обращают большое внимание и ему нужно поддерживать
свою репутацию. Вы не поверите, до чего он любезен с папой! Он может целый
вечер рассказывать папе о принце-регенте, и я ни разу не видела, чтобы папа
слушал кого-нибудь с таким интересом.
Я представила себе, как мистер Тарвидроп рисуется своим "хорошим тоном"
в присутствии мистера Джеллиби, и пришла в полный восторг от этой картины.
Потом я спросила Кедди, не пытается ли он когда-нибудь вызвать ее отца на
разговор?
- Нет, - ответила Кедди, - вряд ли, но он всегда говорит сам, обращаясь
к папе, и папа очень восхищается им и слушает его с удовольствием. Я знаю,
конечно, что папа не имеет понятия о хорошем тоне, но он чудесно ладит с
мистером Тарвидропом. Вы себе не представляете, как они подружились. Папа
никогда не нюхал табака, а теперь он всякий раз берет понюшку из табакерки
мистера Тарвидропа и то поднесет ее к носу, то опустит, и так весь вечер.
Подумать только - надо же было случиться, чтобы именно мистер
Тарвидроп-старший явился спасать мистера Джеллиби от Бориобула-Гха! Это
показалось мне чрезвычайно странным и забавным.
- Что касается Пищика, - нерешительно продолжала Кедди, - я боялась
больше всего на свете (почти так же, как боюсь, что у меня самой родится
ребенок), как бы он не обеспокоил мистера Тарвидропа, но мистер Тарвидроп
так ласков с мальчиком, что и выразить нельзя. Он сам просит его привести,
милая. Позволяет Пищику приносить ему газету в постель, угощает его
корочками от своих гренков, гоняет по дому с разными маленькими поручениями,
посылает ко мне за мелочью. Словом, чтобы долго не распространяться на эту
тему, скажу, что я очень счастлива и должна горячо благодарить судьбу, -
весело заключила Кедди. - Так куда же мы пойдем, Эстер?
- На Олд-стрит-роуд, - ответила я, - мне нужно сказать несколько слов
одному клерку из юридической конторы, тому, которого послали встретить меня
у почтовой станции, когда я приехала в Лондон и познакомилась с вами,
дорогая. Я сейчас вспомнила, что этот самый джентльмен отвез нас тогда к
вам.
- Если так, кому же идти туда с вами, как не мне, - сказала Кедди.
Мы пошли на Олд-стрит-роуд и, отыскав квартиру миссис Гаппи, спросили,
дома ли хозяйка. Миссис Гаппи, сидевшая в гостиной, не дождавшись, пока ее
вызовут, выглянула в переднюю с риском, что дверь раздавит ее, как орех,
немедленно представилась нам и пригласила нас войти. Это была пожилая
женщина в огромном чепце; нос у нее был красноватый, а глаза посоловелые,
зато все лицо расплывалось в улыбке. Душная маленькая гостиная была убрана
для приема гостей, и здесь висел портрет сына хозяйки, более точный, если
можно так выразиться, чем сама натура, - столь настойчиво он подчеркивал все
черты оригинала без единого исключения.
Но в гостиной находился не только портрет, мы увидели здесь и оригинал.
Разодетый необычайно пестро, он сидел за столом и читал какие-то юридические
документы, приставив указательный палец ко лбу.
- Мисс Саммерсон, - проговорил мистер Гаппи, вставая, - ваше посещение
превратило мое жилище в оазис. Мамаша, будьте добры, принесите стул для
другой леди и не путайтесь под ногами.
Миссис Гаппи, не переставая улыбаться, что придавало ей удивительно
игривый вид, исполнила просьбу сына, а сама села в углу и обеими руками
прижала к груди носовой платок, словно припарку.
Я представила Кедди, и мистер Гаппи сказал, что все мои друзья встретят
у него более чем радушный прием. Затем я перешла к цели своего посещения.
- Я позволила себе написать вам записку, сэр, - начала я.
Желая засвидетельствовать получение записки, мистер Гаппи вынул ее из
грудного кармана, прижал к губам и с поклоном опять положил в карман. Это
так рассмешило мамашу мистера Гаппи, что она завертела головой, заулыбалась
еще игривей и, молчаливо ища сочувствия, толкнула локтем Кедди.
- Можно мне немного поговорить с вами наедине? - спросила я.
Тут мамашу мистера Гаппи охватил такой припадок веселья, какого я в
жизни не видывала. Смеялась она совершенно беззвучно, но при этом вертела и
качала головой, прикладывала платок ко рту, искала у Кедди сочувствия,
толкая ее локтем, рукой, плечом, и вообще так расшалилась, что ей лишь с
трудом удалось провести Кедди через маленькую двустворчатую дверь в смежную
комнату - свою спальню.
- Мисс Саммерсон, - сказал мистер Гаппи, - вы извините причуды
родительницы, которая вечно заботится о счастье своего детища. Мамаша,
правда, очень надоедлива, но все это у нее от материнской любви.
Я не представляла себе, что можно так густо покраснеть и так измениться
в лице, как это случилось с мистером Гаппи, когда я подняла вуаль.
- Я просила вас позволить мне увидеться с вами здесь, мистер Гаппи, -
сказала я, - так как решила не заходить в контору мистера Кенджа: я
вспомнила о том, что вы однажды говорили мне по секрету, и боялась поставить
вас в неловкое положение.
Должно быть, я все-таки поставила его в неловкое положение. Никогда я
не видела такого смущения, такого замешательства, такого изумления и страха.
- Мисс Саммерсон, - запинаясь, пробормотал мистер Гаппи. - Я... я...
прошу прощения, но мы, юристы, мы... мы считаем необходимым высказываться
определенно. Вы говорите о том случае, мисс, когда я... я оказал себе честь
сделать вам предложение, которое...
У мистера Гаппи как будто подступил комок к горлу, который он не мог
проглотить. Молодой человек взялся рукой за шею, кашлянул, сделал гримасу,
снова попытался проглотить комок, опять кашлянул, еще раз сделал гримасу,
обвел глазами комнату и принялся судорожно перебирать свои бумаги.
- У меня что-то вроде головокружения, мисс, - объяснил он, - прямо с
ног валит. Я... э... - немножко подвержен этому... э... черт возьми!
Я молчала, чтобы дать ему время прийти в себя. И все это время он то
прикладывал руку ко лбу, то опускал ее, то отодвигал свое кресло подальше в
угол.
- Я хотел бы отметить, мисс... - снова начал мистер Гаппи, - боже
мой!., что-то у меня неладно с бронхами, надо думать... хм!., отметить, что
в тот раз вы были настолько любезны, что отклонили и отвергли мое
предложение. Вы... вы, быть может, не откажетесь подтвердить это? Хотя здесь
и нет свидетелей, но, может, этак будет спокойней... у вас на душе... если
вы подтвердите?
- Ну, конечно, - ответила я, - на ваше предложение я ответила
категорическим отказом, мистер Гаппи.
- Благодарю вас, мисс, - отозвался он и, растопырив дрожащие пальцы,
принялся мерить рукой стол. - Это меня успокаивает и делает вам честь...
Э... должно быть, у меня бронхит, не иначе!., что-то попало в дыхательное
горло... э... может, вы не обидитесь, если я замечу, хоть в этом и нет
необходимости, ибо ваш собственный здравый смысл, как, впрочем, и здравый
смысл любого другого лица, помогает это понять... может, вы не обидитесь,
если я замечу, что то предложение было сделано мною в последний раз... и
делу конец?
- Так я это и понимаю, - ответила я.
- Может... э... всякие формальности, пожалуй, излишни, но так вам самой
будет спокойнее... может, вы не откажетесь подтвердить это, мисс? - спросил
мистер Гаппи.
- Подтверждаю полностью и очень охотно, - ответила я.
- Благодарю вас, - сказал мистер Гаппи. - Очень благородно с вашей
стороны, смею заверить. Сожалею, что мои планы на жизнь, в связи с не
зависящими от меня обстоятельствами, лишают меня возможности когда-либо
вернуться к этому предложению или возобновить его в каком бы то ни было виде
или форме; но оно навсегда останется воспоминанием, обвитым... э... цветами
под сенью дружбы...
Тут ему пришел на помощь бронхит, и мистер Гаппи перестал мерить стол.
- Можно мне теперь сказать вам то, что я хотела, мистер Гаппи? -
спросила я.
- Почту за честь, смею заверить, - ответил мистер Гаппи. - Я глубоко
убежден, что ваш здравый смысл и ваше благоразумие, мисс... внушат вам
желание говорить со всей возможной искренностью и прямотой, а посему не
иначе, как с удовольствием, смею заверить, выслушаю всякое заявление, какое
вы пожелаете сделать.
- В тот раз вы были так добры намекнуть...
- Простите, мисс, - перебил меня мистер Гаппи, - но лучше нам не
переходить от недвусмысленных суждений к намекам. Я отказываюсь подтвердить,
что намекал на что-нибудь.
- Вы сказали в тот раз, - снова начала я, - что желаете позаботиться о
моих интересах и улучшить мою судьбу, начав расследование насчет моей особы.
Вероятно, вы затеяли все это, узнав, что я сирота и всем обязана великодушию
мистера Джарндиса. Итак, вот о чем я хочу попросить вас, мистер Гаппи:
будьте так любезны, откажитесь от мысли принести мне пользу подобным
образом. Я иногда думала об этом, особенно в последнее время, - с тех пор
как заболела. И, наконец, решила - на случай, если вы когда-нибудь вспомните
о своей затее и соберетесь что-то сделать в этом направлении, - решила
прийти к вам и убедить вас, что вы ошиблись во всех отношениях. Ваши
расследования не могут принести мне ни малейшей пользы, ни малейшей радости.
Мне известно мое происхождение, и могу вас уверить, что вам не удастся
улуч
...Поділитися у соцмережах
