Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...а не может поверить (да и кто может?),
что Канцлерский суд действительно таков, какой он есть на самом деле.
Молодой человек ждет со всем пылом и страстностью юности, что суд будет
защищать его интересы, устраивать его дела. А суд изматывает его бесконечной
волокитой, водит за вое, терзает, пытает; по нитке раздергивает его радужные
надежды и терпение; но бедняга все-таки ждет от него чего-то, цепляется за
него, и, наконец, весь мир начинает казаться ему сплошным предательством и
обманом. Так-то вот!.. Ну, хватит об этом, дорогая.
Он все время осторожно поддерживал меня рукой, и его нежность казалась
мне таким бесценным сокровищем, что я склонила голову к нему на плечо, -
будь он моим родным отцом, я не могла бы любить его сильнее. Мы ненадолго
умолкли, и я тогда решила в душе, что непременно повидаюсь с Ричардом, когда
окрепну, и постараюсь образумить его.
- Однако в дни таких радостных событий, как выздоровление нашей дорогой
девочки, надо говорить о более приятных вещах, - снова начал опекун. - И мне
поручили завести беседу об одном таком предмете, как только я вас увижу.
Когда может прийти к вам Ада, милая моя?
О встрече с Адой я тоже думала часто. Отчасти в связи с исчезнувшими
зеркалами, но не совсем, - ведь я знала, что никакая перемена в моей
внешности не заставит мою любящую девочку изменить ее отношение ко мне.
- Милый опекун, - сказала я, - я так долго не пускала ее к себе, хотя
для меня она, право же, все равно что свет солнца...
- Я это знаю, милая Хлопотунья, хорошо знаю.
Он был так добр, его прикосновение было полно такого глубокого
сострадания и любви, а звук его голоса вносил такое успокоение в мое сердце,
что я запнулась, так как была не в силах продолжать.
- Вижу, вижу, вы утомились, - сказал он. - Отдохните немножко.
- Я так долго не пускала к себе Аду, - начала я снова, немного погодя,
- что мне, пожалуй, хотелось бы еще чуточку побыть одной, опекун. Лучше бы
мне пожить вдали от нее, прежде чем вновь встретиться с нею. Если бы нам с
Чарли можно было уехать куда-нибудь в деревню, как только я смогу
передвигаться, и провести там с неделю, чтобы мне окрепнуть и набраться сил
на свежем воздухе, чтобы мне освоиться с мыслью, какое это счастье - снова
быть с Адой, мне кажется, так было бы лучше для нас обеих.
Надеюсь, это не было малодушием, что мне хотелось сначала немножко
самой привыкнуть к своему изменившемуся лицу, а потом уже встретиться с моей
дорогой девочкой, которую я так жаждала видеть; и мне действительно этого
хотелось. Хотелось уехать. Опекун, разумеется, понял меня, но его я не
стеснялась. Если мое желание и было малодушием, я знала, что он отнесется ко
мне снисходительно.
- Ну, конечно, наша избалованная девочка - такая упрямая, что настоит
на своем, даже ценою слез, которые прольются у нас внизу, - сказал опекун. -
Но слушайте дальше! Бойторн, этот рыцарь до мозга костей, дал такой
потрясающий обет, какого еще не видывала бумага, - он пишет, что, если вы не
приедете и не займете всего его дома, из которого сам он специально для
этого уже выехал, он клянется небом и землей снести этот дом, не оставив
камня на камне!
И опекун передал мне письмо, которое начиналось не с обычного обращения
вроде "Дорогой Джарндис", а устремлялось прямо к делу: "Клянусь, что если
мисс Саммерсон не приедет и не поселится в моем доме, который я освобождаю
для нее сегодня в час дня...", а дальше совсем всерьез и в самых
патетических выражениях излагалась та необычайная декларация, о которой
говорил опекун. Читая ее, мы смеялись от всей души, но это не помешало нам
отдать должное ее автору, и мы решили, что я завтра же пошлю
благодарственное письмо мистеру Бойторну и приму его приглашение. Оно было
мне очень приятно, ибо из всех мест, куда я могла бы уехать, мне никуда так
не хотелось, как в Чесни-Уолд.
- Ну, милая наша Хозяюшка, - сказал опекун, взглянув на часы, - вас
нельзя утомлять, и прежде чем подняться к вам наверх, мне пришлось дать
обещание просидеть у вас не больше стольких-то минут, а они уже прошли все
до одной. Но у меня есть к вам еще одна просьба. Маленькая мисс Флайт
услышала, что вы заболели, и, недолго думая, явилась сюда пешком, - двадцать
миль прошагала бедняжка, да еще в бальных туфельках! - чтоб узнать о вашем
здоровье. Мы были дома, благодарение небу, а не то пришлось бы ей и
возвращаться пешком.
Все тот же заговор! Как будто все сговорились доставлять мне
удовольствие!
- Так вот, моя душенька, - сказал опекун, - если это вас не очень
утомит, примите безобидную старушку как-нибудь днем, до того как поедете
спасать преданный вам дом Бойторна от разрушения, и вы так ей этим
польстите, приведете ее в такой восторг, в какой я бы не мог ее привести за
всю свою жизнь, хоть и ношу славное имя - Джарндис.
Несомненно, он понимал, что встреча с таким бедным обиженным созданием
послужит мне мягким и своевременным уроком. Я угадала это по его тону. И,
конечно, я всячески постаралась уверить его, что очень охотно приму
старушку. Я всегда жалела ее... и еще больше жалела теперь. Я всегда
радовалась, что могу утешить ее в ее горестях, а теперь радовалась этому еще
больше.
Мы условились, на какой день следует пригласить мисс Флайт приехать в
почтовой карете и разделить со мной мой ранний обед. Когда опекун ушел, я
легла на кушетку, лицом к стене, и стала молиться о прощении, - ведь,
одаренная столькими благами, я, быть может, преувеличила в душе тяжесть того
ничтожного испытания, которое мне было ниспослано. Мне вспомнилась
детски-простодушная молитва, которую я произнесла в тот давний день
рождения, когда стремилась быть прилежной, добросердечной, довольствоваться
своей судьбой, стараться по мере сил делать добро людям, а если удастся, так
и заслужить чью-нибудь любовь, - и я подумала, осуждая себя, о том счастье,
которым наслаждалась с тех пор, и обо всех любящих сердцах, привязанных ко
мне. Если я сейчас малодушна, значит все эти блага не пошли мне впрок,
подумала я. И я повторила ребяческие слова своей давней ребяческой молитвы и
почувствовала, что она, как и раньше, внесла мир в мою душу.
Теперь опекун навещал меня каждый день. Примерно через неделю с
небольшим я уже могла бродить по нашим комнатам и подолгу разговаривать с
Адой из-за оконной занавески. Однако я ни разу ее не видела, - у меня не
хватало духу взглянуть на ее милое личико, хоть я легко могла бы смотреть на
нее, когда знала, что она не видит меня.
В назначенный день приехала мисс Флайт. Бедная старушка вбежала в мою
комнату, совершенно позабыв о своем всегдашнем старании держаться чопорно, и
с криком, вырвавшимся из глубины души, бросилась мне на шею, твердя:
"Дорогая моя Фиц-Джарндис!"; а поцеловала она меня раз двадцать, не меньше.
- Ах, боже мой! - проговорила она, сунув руку в ридикюль. - Я захватила
с собой только документы, дорогая моя Фиц-Джарндис; вы не можете одолжить
мне носовой платок?
Чарли дала ей платок, и он очень пригодился доброй старушке, - она
прижимала его к глазам обеими руками и целых десять минут плакала в три
ручья.
- Это от радости, дорогая моя Фиц-Джарндис, - поспешила она объяснить.
- Вовсе не от горя. От радости видеть вас по-прежнему здоровой. От радости,
что вы оказали мне честь принять меня. Вас, душечка моя, я люблю гораздо
больше, чем канцлера. Впрочем, я продолжаю регулярно ходить в суд. Кстати,
дорогая моя, насчет платка...
Тут мисс Флайт взглянула на Чарли, которая выходила встречать ее на
остановку почтовой кареты. Чарли посмотрела на меня с таким видом, словно ей
не хотелось говорить на эту тему.
- Оч-чень правильно! - одобрила мисс Флайт. - Оч-чень тактично.
Прекрасно! Чрезвычайно нескромно с млей стороны упоминать об этом, но,
дорогая мисс Фиц-Джарндис, боюсь, что я иногда (это между нами, и сами вы не
догадались бы) - что я иногда путаюсь, говорю немножко... бессвязно, знаете
ли, - и мисс Флайт приложила палец ко лбу. - Только и всего.
- А что же вы хотели сообщить мне? - спросила я с улыбкой, понимая, что
ей хочется рассказать что-то. - Вы возбудили мое любопытство, и придется вам
удовлетворить его.
Мисс Флайт взглянула на Чарли, спрашивая ее совета в этом
затруднительном случае, а Чарли проговорила: "Лучше уж скажите, сударыня",
чем доставила безмерное удовольствие нашей гостье.
- Какая смышленая девочка, - сказала мисс Флайт, обращаясь ко мне с
таинственным видом. - Малышка. Но оч-чень смышленая! Так вот, дорогая моя,
это премиленький эпизод. Только и всего. Но, по-моему, он очаровательный.
Можете себе представить: от каретной остановки нас провожала одна бедная
особа в очень неизящной шляпке...
- Позвольте вам доложить, мисс, это была Дженни, - вставила Чарли.
- Вот именно! - подтвердила мисс Флайт сладчайшим голосом. - Дженни.
Да-а! И можете себе представить: она сказала вот этой нашей девочке, что в
ее коттедж приходила какая-то леди под вуалью, справляться о здоровье моей
дорогой Фиц-Джарндис, и эта леди взяла себе на память носовой платой только
потому, что он когда-то принадлежал моей прелестной Фиц-Джарндис! Ну, знаете
ли, это очень располагает в пользу леди под вуалью!
- Позвольте вам доложить, мисс, - сказала Чарли, на которую я
посмотрела с некоторым удивлением. - Дженни говорит, что, когда ее ребеночек
умер, вы оставили у нее свой носовой платок, а она убрала его, и он лежал
вместе с пеленками и прочими вещицами, какие остались от младенца. Я думаю,
позвольте вам доложить, что она сохранила его отчасти потому, что он ваш,
мисс, отчасти потому, что им покрыли покойничка.
- Малышка, - прошептала мне мисс Флайт, пошевелив пальцами перед лбом,
чтобы выразить этим, как умна Чарли. - Но чрезвычайно смышленая! И объясняет
все так толково! Она, душечка, говорит понятней любого адвоката, какого я
когда-либо слушала!
- Я все это помню, Чарли, - сказала я. - И что же?
- Так вот, мисс, - продолжала Чарли, - этот самый платок леди и взяла.
И Дженни просила вам передать, что не отдала бы его ни за какие деньги, но
леди сама взяла его, а взамен оставила сколько-то монет. Дженни ее совсем не
знает, мисс, позвольте вам доложить.
- Странно, кто бы это мог быть? - сказала я.
- Вы знаете, душечка, - зашептала мисс Флайт, приблизив губы к самому
моему уху и принимая в высшей степени таинственный вид, - по моему мнению...
только не говорите нашей малышке, - это супруга лорд-канцлера. Ведь он,
знаете ли, женат. И как я слышала, она ему житья не дает. Бросает бумаги его
милости в огонь, дорогая моя, если он отказывается платить по счетам ее
ювелира!
Я тогда не стала гадать, кто эта леди, - просто подумала, что это,
вероятно, была Кедди. Кроме того, мне пришлось заняться нашей гостьей, - она
совсем закоченела во время поездки и, должно быть, проголодалась, а тут как
раз подали обед, и надо было помочь ей, когда она, желая принарядиться, с
величайшим удовольствием накинула на плечи жалкий истрепанный шарф и надела
штопаные-перештопанные, совсем заношенные перчатки, которые привезла с собой
завернутыми в бумагу. Мне пришлось также играть роль хозяйки за обедом,
состоявшим из рыбы, жареной курицы, телятины, овощей, пудинга и мадеры, и
мне так приятно было видеть, какую радость доставил этот обед старушке, как
чинно и церемонно она кушала, что я уже не думала ни о чем другом.
Когда мы пообедали и нам подали десерт, красиво сервированный моей
милой подругой, которая всегда сама наблюдала за приготовлением всего, что
мне подавали, мисс Флайт, очень довольная, принялась болтать так оживленно,
что я решила завести разговор о ее жизни, так как она всегда любила говорить
о себе. Я начала с того, что спросила ее:
- Вы уже много лет ходите в Канцлерский суд, мисс Флайт?
- Ах, много, много, много лет, дорогая моя. Но я ожидаю судебного
решения. В ближайшем будущем.
Но даже в ее надеждах сквозила такая тревога, что я усомнилась, надо ли
было говорить об этом. И тут же подумала, что не надо.
- Мой отец ждал судебного решения, - продолжала, однако, мисс Флайт. -
Мой брат. Моя сестра. Все они ждали судебного решения. И я жду.
- Все они...
- Да-а. Умерли, конечно, дорогая моя, - ответила она.
Заметив, что ей хочется продолжать этот разговор, и желая ей угодить, я
передумала и решила не избегать его, а поддержать.
- А не разумней ли было бы, - сказала я, - больше не ждать решения?
- Правильно, дорогая моя, - быстро подтвердила она, - конечно,
разумней.
- И никогда больше не ходить в суд?
- И это тоже правильно, - согласилась она. - Когда вечно ждешь того,
что никогда не приходит, - это так изматывает, дорогая моя Фиц-Джарндис! Так
изматывает, что, верите ли, только кожа да кости остаются!
Она показала мне свою руку, такую тонкую, что смотреть было страшно.
- Но, дорогая моя, - продолжала она таинственным тоном. - В суде есть
что-то ужасно манящее. Тс! Не говорите об этом нашей малышке, когда она
придет. Она может испугаться. Да и немудрено. В суде есть что-то манящее
беспощадно. Расстаться с ним нет сил. Так что волей-неволей приходится
ждать.
Я попыталась разуверить ее. Она терпеливо и с улыбкой выслушала меня,
но сейчас же нашла ответ:
- Да, да, да! Вы так думаете потому, что я путаюсь, говорю немножко
бессвязно. Оч-чень нелепо говорить так бессвязно, не правда ли? И оч-чень
большая путаница получается. В голове. Я так полагаю. Но, дорогая моя, я
ходила туда много лет и заметила. Это все от Жезла и Печати, что лежат на
столе.
- Но что же они могут сделать, как вы думаете? - мягко спросила я.
- Они притягивают, - ответила мисс Флайт. - Притягивают к себе людей,
дорогая моя. Вытягивают из них душевное спокойствие. Вытягивают разум.
Красоту. Хорошие качества. Я не раз чувствовала, как даже ночью они
вытягивают мой покой. Холодные, блестящие дьяволы!
Она похлопала меня по руке и добродушно кивнула, как будто стремясь
уверить меня, что мне нечего ее бояться, несмотря на то что она говорит о
таких мрачных вещах и поверяет мне такие страшные тайны.
- Постойте-ка, - снова заговорила она. - Я расскажу вам, как все это
было со мной. До того, как они меня притянули... до того, как я впервые их
увидела... что я делала? Играла на тамбурине? Нет. Вышивала тамбуром. Мы с
сестрой делали вышивки тамбуром. Наш отец и брат имели строительную контору.
Мы жили все вместе. Оч-чень прилично, дорогая моя! Сначала притянули отца...
постепенно. Все в доме вытянули вместе с ним. За несколько лет отец
превратился в свирепого, желчного, сердитого банкрота, - никому, бывало, не
скажет ласкового слова, никого не подарит ласковым взглядом. А раньше он был
совсем другой, Фиц-Джарндис. Его притянули к ответу, - посадили в тюрьму для
несостоятельных должников. Там он и умер. Потом втянули брата... быстро... в
пьянство. В нищету. В смерть. Потом втянули сестру. Тс! Не спрашивайте - во
что! Потом я заболела и оказалась в нужде; и тогда узнала... впрочем, я и
раньше знала, что все это - дело рук Канцлерского суда. Но вот я поправилась
и пошла посмотреть на это чудовище. А как увидела, какое оно, сама втянулась
и осталась там.
Эту краткую повесть о своей жизни она рассказывала тихим голосом,
как-то напряженно, словно все еще ощущая боль нанесенного ей удара, а
умолкнув, постепенно приняла свой прежний любезный и важный вид.
- Вы не совсем верите мне, дорогая моя! Ну что ж! Когда-нибудь да
поверите. Я говорю немножко бессвязно. Но я заметила. Все эти годы я видела,
как множество новых лиц появлялось там, и они, сами того не подозревая,
поддавались влиянию Жезла и Печати. Так же, как мой отец. Как брат. Как
сестра. Как я сама. Я слышу, как Велеречивый Кендж и все остальные говорят
этим новым лицам: "А вот маленькая мисс Флайт. Кажется, вы тут человек
новый, так вам надо пойти и представиться маленькой мисс Флайт!" Оч-чень
хорошо. Горжусь, конечно, этой честью! И все мы смеемся. Но, Фиц-Джарндис, я
знаю, что произойдет. Я куда лучше их самих знаю, когда их начинает манить.
Я различаю признаки, дорогая моя. Я видела, как они появились в Гридли. И я
видела, чем это кончилось. Фиц-Джарндис, душечка, - она опять начала
говорить вполголоса, - я видела, как они появились в нашем друге -
подопечном тяжбы Джарндисов. Надо его удержать. А не то его доведут до
гибели.
Несколько мгновений она смотрела на меня молча, потом лицо ее стало
постепенно смягчаться, и на нем мелькнула улыбка. Опасаясь, должно быть, что
разговор наш оказался слишком мрачным, и, кроме того, вероятно, уже забыв, о
чем шла речь, она отпила немного вина из рюмки и проговорила любезным тоном:
- Да, дорогая моя, как я уже говорила, я жду решения суда. В ближайшем
будущем. Тогда я, знаете ли, выпущу на волю своих птичек и буду жаловать
поместья.
Меня очень огорчили и ее намеки на Ричарда и таившаяся в ее бессвязных
речах печальная истина, столь печальным воплощением которой являлась сама
эта жалкая, худенькая старушка. Но, к счастью, она успокоилась и опять
сияла, улыбалась и кивала головой.
- А знаете, что я вам скажу, дорогая моя, - весело проговорила она,
положив свою руку на мою. - Вы еще не поздравили меня с моим доктором.
Положительно еще ни разу не поздравили!
Я не совсем поняла, что она хочет сказать, в чем и вынуждена была
сознаться.
- Я говорю о своем докторе, дорогая моя, о мистере Вудкорте, который
был так необычайно внимателен ко мне. Хотя лечил меня совершенно
безвозмездно. До Судного дня. Я говорю - о решении суда, которое рассеет во
мне чары Жезла и Печати.
- Мистер Вудкорт теперь так далеко, - сказала я, - что поздравлять вас,
пожалуй, уже поздно, мисс Флайт.
- Но, дитя мое, - возразила она, - возможно ли, что вы не знаете о том,
что случилось?
- Нет, - ответила я.
- Не знаете, о чем говорят все и каждый, любимая моя Фиц-Джарндис?
- Нет, - сказала я. - Вы забыли, как долго я не выходила из своей
комнаты.
- Верно! Забыла, дорогая моя... верно. Виновата. Но память из меня
вытянули так же, как и все остальное, о чем я рассказывала. Оч-чень сильное
влияние, не правда ли? Так вот, дорогая моя, произошло страшное
кораблекрушение где-то там в Ост-Индских морях.
- Мистер Вудкорт погиб?!
- Не тревожьтесь, дорогая моя. Он в безопасности. Ужасная сцена. Смерть
во всех ее видах. Сотни мертвых и умирающих. Пожар, буря и мрак. Толпы
утопающих выброшены на скалу. И тут, среди всех этих ужасов, мой дорогой
доктор оказался героем. Спокойно и мужественно выдержал все. Спас множество
людей, не жаловался на голод и жажду, прикрывал нагих своей одеждой,
руководил этими несчастными, указывал им, что надо делать, управлял ими,
ухаживал за больными, хоронил мертвецов и, наконец, выходил тех, что
остались в живых! Да, дорогая моя, эти бедные, истерзанные создания
буквально молились на него. Добравшись до суши, они кланялись ему в ноги и
благословляли его. Это знают все - по всей Англии молва гремит. Погодите!
Где мой ридикюль с документами? Я взяла с собой описание, и вы прочтите его,
прочтите!
И я действительно прочла с начала и до конца всю эту возвышенную
историю, но в тот день читала ее еще очень медленно и с трудом, потому что у
меня потемнело в глазах - я не различала слов и так плакала, что вынуждена
была несколько раз откладывать в сторону длинную статью, которую мисс Флайт
вырезала для меня из газеты. Я так гордилась тем, что когда-то знала
человека, который поступил столь самоотверженно и доблестно; я ощущала такое
пламенное ликование при мысли о его славе; я так восхищалась и восторгалась
его подвигами, что завидовала этим пострадавшим от бури людям, которые
падали к его ногам и благословляли его как своего спасителя. Я сама готова
была упасть на колени перед ним, таким далеким, и, восхищаясь им,
благословлять его за то, что он так великодушен и храбр. Я чувствовала, что
никто - ни мать, ни сестра, ни жена - не мог бы преклоняться перед ним
больше, чем я. И я действительно преклонялась!
Моя бедная маленькая гостья подарила мне эту статью, а когда под вечер
встала и начала прощаться, чтобы не опоздать к почтовой карете, в которой
должна была вернуться в город, снова заговорила о кораблекрушении, но я была
все еще очень взволнована и пока не могла представить себе его во всех
подробностях.
- Дорогая моя, - сказала мисс Флайт, аккуратно складывая шарф и
перчатки, - моему храброму доктору должны пожаловать титул. И, без сомнения,
так оно и будет. Вы согласны со мной?
- Что он вполне заслужил титул? Да. Что он получит его? Нет.
- Почему же нет, Фиц-Джарндис? - спросила она довольно резким тоном.
Я объяснила ей, что в Англии не в обычае жаловать титулы лицам,
совершившим подвиг в мирное время, как бы он ни был велик и полезен для
человечества; впрочем, иной раз и жалуют, - если подвиг сводится к
накоплению огромного капитала.
- Ну, что вы! - возразила мисс Флайт. - Как можете вы так говорить! Вы
же знаете, дорогая моя, что все люди, которые украшают Англию своими
знаниями, вдохновением, деятельным человеколюбием, всякого рода полезными
усовершенствованиями, приобщаются к ее дворянству! Оглянитесь кругом,
дорогая моя, и посмотрите. Нет, это вы сами, по-моему, сейчас немножко
путаетесь, если не понимаете, что именно по этой веской причине в нашей
стране всегда будут титулованные лица!
Боюсь, что она верила во все, что говорила, - ведь она иногда совсем
лишалась рассудка.
А теперь я должна открыть одну маленькую тайну, которую до сих пор
старалась сохранить. Я думала иной раз, что мистер Вудкорт меня любил, и
если б у него были хоть какие-то средства к жизни, он перед отъездом,
пожалуй, сказал бы мне о своей любви. Я думала иногда, что, если б он так
сказал, я была бы этому рада. Но теперь поняла - как хорошо, что он ничего
не сказал! Как больно мне было бы написать ему, что мое несчастное лицо, то
лицо, которое он знал, теперь изменилось до неузнаваемости и я безоговорочно
освобождаю его от обещания, данного той, которую он никогда не видел! Да,
так вышло гораздо лучше! Милосердно избавленная от этой великой скорби, я
могла теперь от всего сердца молиться своей детской молитвой о том, чтобы
стать такой, каким он себя проявил столь блестяще, ибо я знала, что нам
ничего не нужно менять, что нас не связывает цепь, которую мне пришлось бы
рвать или ему - влачить, и что, с божьего соизволенья, я могу скромно идти
путем долга, а он - широким путем доблести, и хотя каждый из нас идет своей
дорогой, я имею право мечтать о том, как встречу его, - бескорыстно, с
чистыми помыслами, сделавшись гораздо лучше, чем он считал меня, когда я
немного нравилась ему, - встречу в конце пути.
ГЛАВА XXXVI
Чесни-Уолд
Мы с Чарли отправились в Линкольншир не одни. Опекун, решив не спускать
с меня глаз, пока я не прибуду здравой и невредимой в дом мистера Бойторна,
поехал нас провожать, и мы два дня пробыли в дороге. Какими прекрасными,
какими чудесными казались мне теперь каждое дуновенье ветра, каждый цветок,
листик и былинка, каждое плывущее облако, все запахи, да и все вообще в
природе! Это было моей первой наградой за болезнь. Как мало я утратила, если
весь широкий мир давал мне столько радости!
Опекун должен был вернуться домой немедленно, поэтому мы еще по дороге
решили, в какой день моя милая девочка приедет ко мне. Я написала ей письмо,
которое опекун взялся передать, и через полчаса после нашего приезда, в
чудесный вечер раннего лета, он уехал.
Будь я какой-нибудь принцессой, любимой крестницей доброй феи, которая
одним взмахом волшебной палочки возвела для меня этот дом, я и то не была бы
окружена в нем столькими знаками внимания. Его обитатели так тщательно
приготовились к моему приезду, так любовно вспомнили о всех моих вкусах и
склонностях, что не успела я обойти и половины комнат, как уже раз десять
была готова упасть в кресло от глубокого волнения. Однако я поступила лучше
и, вместо того чтобы поддаться слабости, показала все эти комнаты Чарли. А
Чарли так восхищалась ими, что мое волнение улеглось, и после того как мы
прогулялись по саду и Чарли истощила весь свой запас восторженных похвал, я
почувствовала себя такой спокойной и довольной, какой мне и следовало быть.
Как приятно было, что после чая я смогла сказать себе: "Ну, Эстер, теперь
ты, милая, должно быть, уже образумилась, так надо тебе сесть и написать
благодарственное письмо хозяину дома". Мистер Бойторн оставил для меня
приветственную записку, такую же жизнерадостную, как и он сам, и поручил
свою птичку моему попечению, а это, я знала, было проявлением его
величайшего доверия ко мне. И вот я написала ему в Лондон небольшое письмо,
в котором рассказывала о том, как выглядят его любимые кусты и деревья, как
чудо-птичка самым радушным образом прочирикала мне "добро пожаловать", как
она пела у меня на плече, к неописуемому восторгу моей маленькой горничной,
а потом уснула в любимом уголке своей клетки, - но видела она что-нибудь во
сне или нет, этого я сказать не могу. Кончив письмо и отправив его на почту,
я усердно принялась распаковывать наши вещи и раскладывать их по местам.
Чарли я услала спать пораньше, ск
...Поділитися у соцмережах
