Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...- Я даже хотел
приехать к вам засвидетельствовать свое почтение. Вам не через Саксонский сад?
- Что ж, пожалуй.
- Вы всегда одинаково добры. Какой жаркий день! Не хочется верить, что
сейчас апрель. В саду как будто прохладней, да и весенний пейзаж для вас самая
прекрасная рамка. Посмотрите, кое-где уже пробились светло-зеленые стебельки
травы! И почки, честное слово! Малюсенькие! Почечки, можно сказать, а уже
завязались. А небо? Взгляните, какая лазурь! А эти облачка, белые, как лебяжий
пух на шейках у дам на балу... Вы сегодня прелестны, как... как всегда!
Решительно не могу подобрать сравнения. Не знаю, весна ли на меня действует или
вы, но я чувствую себя возрожденным...
- У вас ко мне дело? - прервала его Мадзя.
- И всегда одинаково скромны, - говорил Згерский, сладко улыбаясь и
ласкающим взглядом быстрых глазок окидывая Мадзю. - Да, дело, и не одно...
- Любопытно знать...
- Прежде всего личное. При всякой, даже мимолетной встрече с вами, меня в
первую минуту охватывает неприятное чувство, мне как будто стыдно, что все-таки
я нехороший человек. Но прошла эта первая минута, и я вознагражден: я чувствую,
что стал как будто лучше.
Он говорил так горячо и деликатно, так убежденно, что смущенная Мадзя не
могла на него сердиться.
- Ну, а какое у вас еще дело ко мне? - спросила она с легкой улыбкой, а
про себя прибавила:
"Какой смешной комплиментщик! "
- Это уже не личное дело, а потому оно важнее, - ответил Згерский, меняя
тон. - Речь идет о человеке, который для вас не безразличен...
- Догадываюсь: об Эле! О, вы, может, думаете, что я забыла про наш уговор?
Тогда у Корковичей...
- Какой уговор? - удивился Згерский.
- Мы ведь хотели позаботиться об ее будущности, и я сразу догадалась, что
речь идет о ней и о пане Сольском, о свадьбе, которую Эля так опрометчиво
расстроила. Но я надеюсь, что все уладится...
- Что? Какая свадьба? Какой пан Стефан? Я ведь тоже Стефан. Но если вы
имеете в виду панну Элену и пана С., то простите, сударыня, я об этом и не
помышлял.
- Но я помню ваши слова: мы должны заняться будущностью этих двух детей,
то есть Эленки и ее брата...
- Мои слова? - с изумлением спросил Згерский, остановившись посреди аллеи
и сложив на груди руки. - Из этих двух детей, как вы их называете, панна Элена
интересуется сейчас, ясное дело, с какими намерениями, молодым Корковичем. А что
касается пана Казимежа, то это мот, которому нужны только деньги, и наглец,
который на дружеские замечания отвечает самым неприличным образом. К планам, о
которых вы говорите, я не желаю иметь никакого касательства. Я хотел сообщить
вам важную новость, касающуюся нашего благороднейшего пана Стефана.
- Не правда ли, редкого благородства человек? - с восторгом подхватила
Мадзя.
- Это необыкновенный человек! Это, панна Магдалена, гений ума, энергии,
характера! Это человек, который просто наносит ущерб людям оттого, что не
занимает самого высокого положения. Ум, сердце, воля - и все это в наивысшей
степени, - вот, по моему мнению, пан Сольский...
Казалось, в порыве неумеренного восторга Згерский взлетит над Саксонским
садом.
- Ах, как это верно!
- А сколько мне приходится бороться за него! - воскликнул Згерский,
красноречиво глядя на Мадзю. - Как под него подкапываются, какие строят козни!
- Что вы говорите? - испугалась Мадзя.
- В эту минуту, - понизив голос, продолжал Згерский, - капиталисты создают
против него союз, они хотят употребить все средства, чтобы не дать ему построить
сахарный завод, а ведь он распорядился уже свозить материалы. Эти люди говорят,
что пан С. перехватил у них инициативу, что в будущем году они хотели начать в
тех же местах строительство сахарного завода, а с паном С. думали заключить
контракт на поставку сахарной свеклы.
- Что же это за люди?
- Капиталисты, ну и аристократия, которая зависит от них. Они не выносят,
когда кто-нибудь становится им на пути, и тогда ни перед чем не останавливаются!
- прибавил он еще тише.
- Это ужасно! - прошептала Мадзя, со страхом глядя на Згерского, который в
эту минуту скромно опустил быстрые глазки.
- Хоть я пану Сольскому человек чужой, но я делаю и буду делать все, что
могу, для того чтобы предупредить катастрофу.
- Да что же они могут ему сделать?
- Они могут портить работы, бунтовать рабочих, подбрасывать плохие
материалы, возбуждать против него соседей и в результате - могут довести его до
банкротства. Так что вы предостерегите пана Сольского, конечно, не упоминая
моего имени...
- Что вы! - возмутилась Мадзя. - Кто же лучше вас может его информировать?
- Как хотите, - холодно ответил Згерский, но черные глазки совсем спрятал
под ресницы. - Пан Сольский, - прибавил он, - в одном не должен сомневаться: во
мне он найдет преданного человека, который, оставаясь неизвестным, будет блюсти
его интересы и предупредит о всякой интриге.
- Ужас! - вздохнула Мадзя, в равной мере потрясенная и опасностью, которая
грозила Сольскому, и преданностью Згерского.
- Ну вот мы и пришли, - сказал ее спутник, снова широким жестом снимая
шляпу и кланяясь до земли, разумеется, насколько позволяло весьма округлое
брюшко. - Спасибо за счастливые минуты, которые вы мне подарили, - вздохнул он,
- и позвольте вверить вам интересы пана Сольского.
Затем он взял Мадзю за руку и, сладко глядя ей в глаза, прибавил:
- Панна Магдалена, объединимте наши усилия, и наш возлюбленный гений
преодолеет все препятствия!
Еще один взгляд, еще один поклон, еще один поворот головы - и пан Згерский
покатился, как бильярдный шар, в неведомое пространство. Когда Мадзя исчезла из
его глаз, он повернул в противоположном направлении и, игриво озираясь на дам,
направился в известное кафе пить кофе. Там ежедневно собирались господа,
блюдущие, как и он, чужие интересы, посредники в купле и продаже, устройстве
займов, завязывании новых знакомств и сборе информации обо всем и обо всех, кто
только мог принести доход человеку со скромными средствами.
Вернувшись домой, Мадзя в волнении бросилась к Аде и попросила позвать
пана Стефана. Когда тот пришел, она рассказала ему о разговоре со Згерским.
- Что же вы так взволновались? - спросил Сольский, с улыбкой глядя на нее.
- Но ведь вам грозит опасность!
- И вас это испугало? - снова спросил Сольский.
Мадзя умолкла в смущении.
Брат и сестра обменялись мимолетными взглядами.
- Успокойся, Мадзя, - сказала Ада. - Эти господа ничего Стефану не
сделают. Об их претензиях мы давно знаем, а пан Згерский, видно, заинтересован в
Стефане, вот и напугал тебя.
- Но он очень расположен к пану Стефану, - с живостью возразила Мадзя. -
Он так верно определил его характер, говорил, что, даже оставаясь чужим и
неизвестным, будет блюсти его интересы, потому что не может не питать симпатии к
человеку незаурядному...
- Ах, ах! - захлопал в ладоши Сольский. - Пан Згерский верно определил мой
характер! Нет, решительно я должен с ним познакомиться.
- Кто это? - спросила Ада.
- Ловкий делец, быть может, немного лучше других, - ответил брат. - Он
станет приносить мне сплетни, - а вдруг которая-нибудь пригодится, - ну, а я дам
ему полсотенки в месяц. Столько, сколько он брал у покойницы Ляттер процентов,
что, увы, у него сорвалось!
Мадзя слушала, надувшись.
- Вы сердитесь? - обратился к ней Сольский.
- Вы не верите человеку, который отзывается о вас с величайшим уважением.
- Да верю же, верю! - ответил Сольский. - Если вы скажете, что у Згерского
крылышки херувима, я и этому поверю. В конце концов как-нибудь мы узнаем его
поближе.
Он простился с обеими барышнями и, напевая, ушел к себе.
Ада некоторое время смотрела на Мадзю. Затем подсела к ней и, обняв,
спросила:
- Скажи мне, но только откровенно, совершенно откровенно: что ты думаешь о
Стефане?
- Я думаю то же, что и Згерский: в твоем брате совместились все
достоинства в наивысшей степени: ум, сердце, воля. Кроме того, он самый
благородный человек из всех, кого только я знаю, - ответила Мадзя тоном
глубокого убеждения.
Ада поцеловала ее.
- Это хорошо, это очень хорошо, что ты так о нем думаешь, - сказала она,
подавляя вздох.
- И потому я тебе вот что хочу сказать, - продолжала Мадзя. - Такой
человек должен быть счастлив. Мы обязаны позаботиться о том, чтобы он нашел свое
счастье. Я хочу сказать тебе, что он должен жениться...
- Ты права, - уронила Ада.
- И мы с тобой и с пани Арнольд должны сделать все, чтобы помирить его с
Элей. У Эли есть недостатки, но у кого же их нет? А пану Стефану нужна именно
такая жена.
Ада отодвинулась и пристально посмотрела Мадзе в глаза.
- И это говоришь ты? - спросила она.
- Я ведь права. Пан Стефан человек незаурядный, но Эленка тоже незаурядная
женщина. Как она хороша, талантлива, а как горда! Сказать по правде, я не люблю
ее даже так, как Цецилию, которой ты устраиваешь место в Язловце. Но должна тебе
сказать, когда я гляжу на Элену, я преклоняюсь перед ней, - в этой женщине есть
что-то царственное. Правда, она себялюбива, но, видно, знает себе цену, знает,
как она обаятельна.
Ада тряхнула головой. Глаза Мадзи, ее слова дышали такой искренностью, что
нельзя было усомниться в них.
- А ты не думаешь, что могут быть женщины лучше Эли? - спросила Ада.
- Может быть, в высшем обществе или за границей, - наивно ответила Мадзя.
Панна Сольская рассмеялась.
- Ах ты, ты! - сказала она, осыпая подругу поцелуями.
Затем Ада стала рассказывать Мадзе о делах женского союза, сообщила, что,
наверно, будет открыт приют для учительниц, а в будущем, быть может, и для
бедных матерей, что в мастерской трикотажных кофточек работает тридцать девушек
и что дамы из общества дали согласие купить шестнадцать кофточек. Наконец, она
открыла Мадзе, что сегодня ее интересуют только трудящиеся женщины и бедные
девушки и порою мучит совесть оттого, что она забросила свои мхи и лишайники.
- Представь, я не делаю сейчас и четвертой части тех наблюдений, которые
делала раньше, - закончила она с огорчением.
Прошла пасха, которая особенно запомнилась Мадзе, - в эту пору она
познакомилась с некоторыми родственниками Сольских. Независимо от возраста и
титула, все они были с Мадзей предупредительно вежливы. Но от них веяло таким
холодом, что разговоры с ними были для девушки сушим мученьем. Она бы отказалась
от всех богатств и почестей, бежала бы куда глаза глядят, если бы ей пришлось
чаще встречаться с этими важными барами, которые каждым словом, каждым взглядом
и жестом показывали, что она чужда им и даже неприятна.
Дамы помоложе делали вид, что не замечают ее; здороваясь или прощаясь с
нею, они смотрели мимо, на стенку или в потолок. Только какая-то старушка минуты
две довольно мило с нею побеседовала, и то лишь затем, чтобы сказать с улыбкой,
что Ада, видно, подпала под ее, Мадзи, влияние, раз на пасху наотрез отказалась
принять участие в сборе пожертвований на бедных.
На третий день пасхи Мадзя сказала себе, что, если эти визиты и знакомства
не кончатся, она, невзирая на всю свою привязанность к Сольским, уйдет от них. И
тут же Мадзя задалась вопросом, а как эти баре держались бы с Эленой Норской,
вынесла ли бы она их общество? Мадзя решила, что панна Элена сумела бы поставить
на место этих высокомерных людей и чувствовала бы себя в своей стихии.
"О, Эленка не чета мне! "
Но пасха прошла, визиты кончились. Мадзя вернулась к своим занятиям в
пансионе, где ее окружали все большим вниманием, Ада - к своим делам в женском
союзе, где благодаря ей увеличились и число членов и средства, пан Стефан - к
своим совещаниям с предпринимателями и техниками по поводу сахарного завода.
А солнце меж тем поднималось все раньше, садилось все позже и все выше
ходило по небу. В городе стало сухо, люди надели весенние наряды, на улицах
стали продавать голубые пролески с фиалковым корнем; сад Сольских покрылся
молодой травой, а столетние деревья почками, которые ждали только дождя, чтобы
распуститься.
Однажды Сольский вошел в комнату к сестре, у которой сидела Мадзя, и
весело сказал:
- Наконец-то мы заключили договор с поклонником панны Магдалены.
- Каким поклонником? - покраснела Мадзя.
- Не единственным, но одним из самых пылких. С паном Згерским.
- Какое он производит впечатление? - спросила Ада.
- Салонный шаркун, сладок и любезен до приторности. В общем, человек,
которому не надо открывать дверь, он сам откроет, если захочет.
Сольский расхаживал по комнате и щелкал пальцами.
- Ты доволен? - спросила Ада.
- Доволен. Кажется, это пройдоха! Чем иметь такого в противниках, лучше
держать его в хвосте. То есть в хвосте это было бы неприятно, а так, сбоку. Так
или иначе, ваша рекомендация, панна Магдалена, очень удачна. И если вы можете
порекомендовать мне еще хоть двадцать человек, я буду вам очень благодарен.
- Нет, что вы! Впрочем, вы уже, наверно, слышали, я уверена, что
слышали...
- О ком? - с любопытством спросил Сольский.
- О пане Файковском...
- Файковский? .. Гм! .. Файка, трубка, табачок! Великолепная фамилия. Что
у него, табачный магазин?
- Что вы, он аптекарь, провизор!
- Что ж, расскажите нам о Файковском, который не оправдал своей табачной
фамилии, - попросил Сольский.
- Ах, это целая история, - начала Мадзя. - С паном Файковским я
познакомилась в Иксинове, он служил там в аптеке. Знакомство у нас было
шапочное. Я только отвечала ему на поклоны, потому что он хорошо отнесся к
бедной Стелле, когда она приехала к нам с этим концертом, помнишь, Ада? Ах, боже
мой, и что теперь с нею? Наверно, бедняжка умерла!
- Но ведь это уже новая история, - прервал ее Сольский. - А что же с паном
Файковским?
- Так вот, - продолжала Мадзя, - пан Файковский приехал сюда, чтобы
поступить на работу в аптеку. Знаешь, Ада, он потерял в Иксинове место, потому
что был лунатиком и, представь себе, из кухни взбирался по водосточной трубе на
второй этаж!
- Так, - сказал Сольский, - ну, а в Варшаве он что, уже не лунатик?
- Не знаю. Он познакомился тут с учительницей из пансиона панны
Малиновской, ты ее знаешь, Ада, с Жаннетой...
- Ах, это та, с печальным личиком? - спросила Ада.
- Нет, уже не печальным. Впрочем, я не то говорю, она была одно время
весела, а сейчас стала еще печальней. Представь, они познакомились с паном
Файковским, ну - и полюбили друг друга...
- Это "ну" просто великолепно! А всякое ли знакомство кончается любовью,
или это привилегия аптекарей?
- Не мешай, Стефек! - остановила его сестра.
- Итак, - продолжала Мадзя, - они любят друг друга, а обвенчаться не
могут, пока у него не будет собственной аптеки или хорошего места, так, чтобы
хватило на двоих. Жаннета говорит, что она готова давать уроки, только бы все
это кончилось!
- Скажите! - вставил Сольский.
- Да не прерывай же, Стефек!
- И вот представь себе, позавчера останавливает меня заплаканная Жаннета и
говорит: "Милая Мадзя, кажется, у пана Сольского на сахарном заводе будут доктор
и аптека. Спроси, не найдется ли там местечко для бедного Файковского? Он очень
способный аптекарь, - говорит Жаннета, - сам делает анализы. А какой тихий,
трудолюбивый..."
- И видно, уже излечился от лунатизма, - сказал в сторону Сольский. - Все
понятно! - сказал он громко. - Вы хотите осчастливить этих влюбленных?
- Но что же я для них могу сделать? - пожала плечами огорченная Мадзя.
- А я этого пана Файковского - и почему бы ему не зваться, ну хоть
Ретортовским? - должен назначить в аптеку при заводе?
- Ах, если бы вы это сделали! - воскликнула Мадзя. - Они так грустят, так
любят друг друга!
- Ада, сестра моя, - торжественно произнес Сольский, останавливаясь
посреди комнаты, - Ада, скажи панне Магдалене, что ее протеже, пан Файковский,
уже назначен в аптеку на нашем заводе. Но с одним условием: он должен жениться
на заплаканной панне Жаннете. Ну, и само собой, для этого надо, чтобы меня не
вышвырнули с завода наши противники...
Мадзя вместо ответа схватила Аду в объятия и начала осыпать поцелуями ее
лицо и руки.
- Ада, - сказала она, - скажи своему брату, что он ангел!
Слезы навернулись у нее на глаза, когда она посмотрела на пана Стефана.
Сольский подошел к Мадзе и поцеловал ей руку.
- Это вы ангел, - ответил он, - потому что не только даете нам возможность
делать людей счастливыми, но вдобавок думаете, что мы оказываем им милость. А на
деле наоборот. Да, да, - прибавил он, - пусть женятся влюбленные, мы им поможем!
- А ведь Мадзя хочет устроить и твое счастье, - уронила Ада. - Перед
пасхой она вовлекла меня в заговор, мы хотим помирить тебя с Эленой и,
естественно, соединить вас...
- Ах, Ада! - воскликнула потрясенная Мадзя, закрывая рукой глаза. - Ну как
ты можешь говорить такое?
По лицу пана Стефана было видно, что он неприятно удивлен.
- Вы советуете мне сделать этот шаг? - спросил он после минутного
раздумья. - Что ж, может быть, я и в этом случае послушаюсь вас...
- Как это было бы хорошо! - прошептала Мадзя.
- Возможно, возможно, - ответил Сольский. - Посмотрим, насколько верен ваш
совет... А пока пан Файковский получит место в заводской аптеке.
Он походил еще немного по комнате и вышел мрачный.
- Уж не обиделся ли на меня пан Стефан? - с испугом спросила Мадзя у Ады.
- Ну что ты! Он, наверно, вспомнил о своих отношениях с Эленой и
расстроился. Ничего, это пройдет, - ответила Ада.
- Какой он хороший, какой благородный, он просто святой человек! -
говорила Мадзя, пряча лицо на плече Ады.
* Глава семнадцатая
Брат и сестра
В доме Арнольдов панна Элена занимала большую веселую комнату,
обставленную так же, как когда-то у матери. На окнах висели те же занавески, под
потолком та же лампа с голубым абажуром, мебель и безделушки остались те же, из
них самым роскошным было трюмо, которое у хозяйки пользовалось особым почетом.
В конце апреля, после полудня, панна Элена сидела у себя в комнате с
братом. Устроившись на голубом диванчике, она хмуро глядела на свой башмачок, а
пан Казимеж в возбуждении расхаживал по комнате.
- Так отчим, - сказала сестра, - не хочет одолжить тебе денег?
- Он бы дал, да ему самому нужны.
Панна Элена с печальной улыбкой покачала головой.
- И ты думаешь, что мне никогда не понадобятся деньги, что у меня целое
состояние и часть доходов от него я могу употребить на покрытие твоих бешеных
трат?
- Даю тебе слово, Эля, это в последний раз. Я принял предложение и буду
работать на железной дороге. К черту знакомства, которые поглотили столько
времени и денег и ничего мне не дали. Но последний свой долг я обязан вернуть
для того, чтобы порвать отношения.
- Тысяча рублей... - говорила панна Элена. - Я за границей столько не
истратила!
- Ну, не говори, милочка! - прервал ее брат. - Ты истратила больше, хотя
ни в чем не нуждалась.
Красивое лицо панны Элены покрылось румянцем.
- Когда ты поступишь на службу?
- На будущей неделе.
- А жалованье?
- Полторы тысячи.
- За что же они будут платить тебе такие деньги?
- Хорошенькое дело! - вспылил пан Казимеж. - За знание языков, экономики,
наконец, за связи!
Пан Казимеж, видно, был очень рассержен: он остановился перед сестрой и с
дрожью в голосе произнес:
- Это не моя вина. Я тратил деньги, стремясь к лучшему. И мое положение
было бы сегодня совсем иным, все удалось бы вернуть с лихвой, если бы не твой
каприз! Порвав с Сольским, ты подставила мне ножку! К шурину Сольского
относились бы совсем иначе.
- Но ты уже был его будущим шурином, а чего достиг, только долгов наделал?
Да и Сольский, насколько мне известно, держится в стороне от тех господ, которые
раздают должности.
- Да он бы сам для меня что-нибудь устроил, он мне часто делал намеки
насчет моей будущности. Сейчас он собирается строить сахарный завод. Я мог бы
стать у него управляющим с жалованьем в четыре, пять тысяч...
- Ха-ха-ха! - расхохоталась панна Элена. - Ты - управляющий, да еще у
Сольского!
- Что ж, смейся, раз испортила мне карьеру. Право, я иной раз спрашиваю
себя: да выказала ли ты хоть раз в жизни участие в чьей-нибудь судьбе? Только не
в моей и даже не матери...
Панна Элена стала серьезной и, сурово глядя на брата, воскликнула:
- Как тебе не стыдно бросаться такими словами? А ты-то выказал? Уж не в
судьбе ли матери, к которой ты ласкался только тогда, когда тебе нужны были
деньги? Или в моей, что я, вместо того чтобы найти в тебе опекуна, вынуждена
жить у чужих людей?
- Отчим тебе не чужой человек. Наконец, у него семья, а я холостяк.
- Так женись, стань порядочным человеком, и устроишь свою жизнь. Как
сказать, пожалуй, это я испортила из-за тебя свою будущность.
В прихожей раздался звонок. Панна Элена умолкла, а пан Казимеж, который
хотел было ответить ей, прикусил губу.
- Кажется, кто-то из твоих поклонников, - пробормотал он.
- Что ж, я попрошу у него для тебя место управляющего, - ответила Элена.
Вошла Мадзя.
При виде ее на лице панны Элены промелькнуло неприязненнее выражение, а
пана Казимежа точно подменили. Он робко поздоровался с Мадзей, и его сердитые за
минуту до этого глаза засветились нежностью.
Мадзя тоже смутилась. Она не думала, что встретит у Элены пана Казимежа.
- Как поживаешь, Мадзя? - спросила панна Элена, холодно отвечая на поцелуй
гостьи. - Вот у нее попроси местечка, - обратилась она к брату, - она найдет
тебе получше, чем на железной дороге.
- Я? - удивилась Мадзя.
- Только, милочка, пожалуйста, не притворяйся, - говорила панна Элена. -
Все знают, что ты составила протекцию Згерскому, потом жениху Жаннеты... Ах да,
еще какой-то гувернантке из провинции...
В эту минуту в комнату вбежал вприпрыжку красивый мальчик и крикнул пофранцузски:
- Эленка, тебя зовет папа!
Он схватил Элену за руку и потянул из комнаты.
- Ты не поздоровался, Генрик, - сделала ему замечание панна Элена.
- Ах да, простите! - смеясь, воскликнул мальчик.
Он подал Мадзе руку и снова потянул панну Элену.
Когда в дальних комнатах затих смех мальчика я шум шагов панны Элены,
Мадзя спросила у пана Казимежа:
- Неужели Эленка сердится на меня?
- Сердится, только не на вас, а на меня, - ответил пан Казимеж. - Ей
трудно примириться с мыслью, что после всех надежд и таких расходов я решил
пойти на службу, разумеется, государственную, на железной дороге. Представляю
себе, - продолжал он с горечью, - как удивятся мои вчерашние друзья, когда
узнают, что Норский стал железнодорожным чиновником с окладом в полторы тысячи
рублей! Бедная мама! - воскликнул он после минутного молчания. - Не о такой
будущности мечтала она для меня. Года не прошло, как я сам решил проститься с
иллюзиями. Не только потому...
- Зачем же вы так торопитесь с выбором занятия? - сочувственно глядя на
него, спросила Мадзя.
- Верней сказать, я опоздал, сударыня, - ответил он, усаживаясь рядом с
Мадзей. - Если бы я сделал это год назад, я не растратил бы кучу денег на эти
мерзкие связи, успел бы получить уже две-три тысячи жалованья и... мог бы
подумать о семейном счастье, - вполголоса прибавил он, опуская глаза.
- Но откуда такое внезапное решение? К чему это? - говорила смущенная
Мадзя, высвобождая руку, которую взял пан Казимеж. - Перед вами только
открывается мир, так откуда же это разочарование?
- Не разочарование, а логичный вывод. Вся моя заслуга заключается в том,
что, невзирая на молодость, я обнаружил, что бороться с судьбой бессмысленно.
- Но разве вас преследует судьба? Я считаю, напротив, - запротестовала
Мадзя.
Он покачал головой.
- Когда я был ребенком, - заговорил он, словно грезя наяву, и красивые его
глаза потемнели, - мама мечтала для меня о дипломатической карьере. Она часто
говорила мне об этом, требовала, чтобы я изучал иностранные языки, учился играть
на фортепьяно, танцевать, шаркать ножкой и штудировал всеобщую историю. В
шестнадцать лет я чуть ли не наизусть знал Моммсена, не считая множества
экономических и юридических трудов. Вскоре мама убедилась, что, по причинам, от
нас не зависящим, я не могу мечтать о дипломатической карьере. Но семя уже было
брошено. И когда я вынужден был проститься с мечтой о титуле его
превосходительства, я сказал себе: буду трибуном. Вы, может, слыхали, как
преуспел я на этом поприще. Везде молодежь видела во мне своего вождя, а старики
- надежду. "Ему многое суждено свершить! " - говорили они. Я вошел в среду
аристократии и плутократии, во-первых, для того чтобы добиться соответствующего
положения, во-вторых, для того чтобы познакомиться поближе с этой средой и
избрать орудие для достижения своих целей. Я жуировал, сорил деньгами - это
верно! Но я делал это не слепо, а с умыслом. Это были ступени на пути к карьере,
но не идеалы.
Мадзя слушала его, как пророка; пан Казимеж воодушевлялся и все больше
хорошел.
- Но там, - продолжал он, - в золоченых салонах, меня постигло самое
тяжелое разочарование. Нашлись такие, которые с удовольствием пользовались моей
щедростью, но никого не нашлось, кто мог бы понять меня. Я умею быть душой
общества, и все пользовались этим и забавлялись напропалую, выжимая меня, как
губку. Должен сказать, что не только княжеские короны прикрывают тупые головы.
Под фригийской шапочкой демократии можно встретить гораздо больше глупцов, к
тому же плохо воспитанных, крикливых и надменных. Демократическая молодежь, с
которой я не церемонился, видя, что я принят в высшем свете, где ее отцов не
пускали дальше передней, эта молодежь покинула меня. Она не способна была понять
мои замыслы и решила, что я предал ее дело, тем более что я не привык
исповедоваться за пивом и сосисками. Во мнении этих санкюлотов, - прибавил он с
ударением, - мне очень повредил слух о том, что Элена выходит замуж за
Сольского. Так кончилась моя карьера трибуна, - заключил он с иронией, которая
была ему очень к лицу. - А поскольку состояния у меня нет, что же мне еще
делать, как не добиваться положения в управлении железных дорог? Я не
сомневаюсь, что сделаю карьеру, но это надежда человека, потерпевшего крушение,
который с большого корабля попал на уединенный берег и уверен разве только в
том, что не умрет от голода.
Из дальних комнат долетел гол
...Закладка в соц.сетях
