Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...емени, - сердито ответила панна Говард.
- Я всегда буду настаивать на том, - сказала панна Папузинская, - что для
нашего дела важнее послать нескольких женщин в университет, чем содержать какуюто
благотворительную мастерскую.
Висячая лампа отбрасывала на сидящих красный отсвет, но никто не обращал
на это внимания.
- Я возражаю против университета, - заявила пани Канаркевич, - потому что
каждая женщина может сколько угодно заниматься самообразованием...
- Учить на память энциклопедию, - съязвила панна Папузинская.
- Пожалуй, это лучше, чем играть без такта на фортепьяно или петь без
голоса, - отрезала пани Канаркевич. - Установить связь с женщинами высшей
цивилизации - это поважнее университета. Поэтому я предлагаю послать нескольких
делегаток в разные страны Европы и Америки.
- Об этом мы уже слышали, - сухо прервала ее панна Говард. - Член Бжеская
хочет сделать какое-то конкретное предложение. Член Бжеская, предоставляю вам
слово.
Кучка бедных женщин, сидевших около печи, стала шептаться.
Из-за занавески показалась Мадзя, красная, как вишенка.
- Я, - начала она, заикаясь, - знаю одну учительницу в Иксинове, панну
Цецилию. Панна Цецилия окончила институт, даже с шифром. Она очень способная...
но разочаровалась в жизни...
- Я тоже имею право на разочарование, - вполголоса вставила панна
Папузинская.
- Так вот панна Цецилия хотела бы стать учительницей в Язловце. Поэтому я
обращаюсь к союзу с просьбой устроить в Язловце место панне Цецилии. Фамилию ее
я назову в другой раз.
- Дикая претензия! - крикнула панна Папузинская. - Что общего может быть у
нас, передовых женщин, с монастырской школой?
- Я решительная противница этих школ, - заявила панна Говард.
- Это очаги предрассудков! - прибавила панна Папузинская.
- Надо раз навсегда добиться, чтобы на наших собраниях мы не слушали
метафизических бредней! - подхватила пани Канаркевич.
Смущенная Мадзя спряталась в оконной нише.
- Ах какая ты нехорошая! - шепнула ей Ада. - Почему ты ничего не сказала
мне об этой панне Цецилии?
- Я хотела сделать тебе сюрприз, - ответила огорченная Мадзя.
- Вернемся к вопросу о средствах нашей мастерской трикотажных кофточек,
которая терпит банкротство, - начала панна Папузинская.
- Уж не потому ли вы все толкуете о банкротстве, что мастерская создана по
моей инициативе? - резко спросила панна Говард.
- Меня мало занимают ваши мастерские, - продолжала панна Папузинская, -
зато гораздо больше средства. Итак, я советую, не знаю уж, в который раз,
повысить месячные взносы членов...
- Никогда! воскликнула панна Говард. - Злотый в месяц может заплатить
каждая женщина, а ведь наш союз демократический...
- И располагает тремястами злотых в месяц.
- Да, но если бы в союз вступили все наши женщины, у нас было бы три с
половиной миллиона злотых в месяц, или погодите... сейчас... тридцать пять на
два будет семьдесят, да, у нас было бы в год семьдесят семь миллионов!
На минуту воцарилась тишина.
- Сколько? Сколько? - воскликнула пани Канаркевич, подсчитывая цифры на
бумаге. - У нас было бы всего сорок два миллиона в год.
- Ну что вы болтаете? Тридцать пять на два будет семьдесят и дважды...
- Панна Говард, вы не знаете умножения!
- Я не знаю умножения! - подскочила панна Говард.
- Пожалуйста, вот я подсчитала!
- Что мне до ваших подсчетов!
- Да, да, только сорок два миллиона! - раздались голоса в разных уголках
зала.
Панна Говард закусила губы и упала на стул.
- Вы хотели бы навязать свою волю даже таблице умножения, - вмешалась
панна Папузинская.
- Прошу слова! - снова раздался голос рядом с манекеном для примерки
платьев.
- Слово имеет член Секежинская.
- Страшно коптит лампа, - тихо сказала член Секежинская.
Действительно, красное пламя висячей лампы уже доходило до половины
зеркала печи, верхушка которой украсилась бархатной шапкой. По всему залу
носились хлопья сажи, похожие на черных мушек.
- Ах, мое новое платье!
- Мы стали как трубочисты!
- Ну и прелесть эти собрания, нечего сказать! А я как раз собралась на
вечер!
- Почему вы не сказали об этом раньше? - сердито спросила панна
Папузинская у испуганной Секежинской.
- Регламент запрещает.
- Что мне до вашего дурацкого регламента, я из-за него новые перчатки
испортила.
- Член Секежинская, - с ударением сказала панна Говард, - заслуживает
похвалы, она доказала, что мы начинаем приучаться к порядку.
Кое-кто из девиц засмеялся, другие участницы собрания запротестовали.
- Вы со своим понятием о порядке превратите нас в кучу судомоек! -
крикнула пани Канаркевич.
Хозяйка прикрутила лампу, но женщины уже начали расходиться.
- Позвольте спросить, - скромно начала панна Червинская, - как же быть с
нашими работницами? На следующую неделю у нас нет денег ни на продукты для них,
ни на поденную плату.
- Подумаешь! - отрезала панна Говард. - На питание в день выходит два
рубля, а на поденную плату три рубля. Мы все сейчас сложимся, каждый даст,
сколько может, а за неделю соберем остальное по знакомым. Вот пять рублей!
Начнут же когда-нибудь покупать кофточки.
Панна Говард положила на стол пятерку, остальные стали шарить смущенно по
кошелькам или шептали хозяйке:
- Я пришлю завтра рубль!
- Я принесу в среду пять злотых!
Некоторые клали на стол злотые, однако было видно, как тяжело им
расставаться даже с такими небольшими деньгами.
Ада робко подошла к панне Говард и, краснея, стала шептать ей что-то на
ухо.
- Панна Сольская, да говорите же громко! - воскликнула панна Говард. -
Сударыни, можете забрать свои деньги, панна Сольская покупает все готовые
кофточки. Это весьма утешительный факт, он доказывает, что у наших женщин
начинают наконец открываться глаза.
- Любопытно, что панна Сольская будет делать с тремястами пятьюдесятью
кофточками? - с насмешкой спросила панна Папузинская.
- Она уплатит семьсот рублей и на полгода обеспечит наших работниц, -
высокомерно ответила панна Говард.
- А сама займется продажей кофточек?
- Кофточки могут остаться на складе, - тихо сказала Ада.
- О, я верю, панна Сольская, что вы пожертвовали бы еще семьсот рублей,
только бы вас не наделили этой кучей тряпья, которая приводит нас в отчаяние, -
съязвила панна Папузинская.
Женщины стали забирать со стола свои деньги. Чем меньше была сумма, тем
большая радость светилась на лицах. Только панна Говард не дотронулась до своих
денег, а когда одна из женщин протянула ей пятерку, холодно сказала:
- Пусть эти деньги останутся в кассе.
Когда Ада с Мадзей вышли на улицу, Ада была вне себя от восторга.
- Ах, дорогая Мадзя, - говорила она, сжимая Мадзе руки, - как я тебе
благодарна! Если бы не ты, я бы никогда не вступила в союз, мне бы это в голову
не пришло! Только сейчас я начинаю жить, вижу перед собой какую-то цель, какойто
честный, благородный труд. Какие это все достойные женщины, за исключением
каких-нибудь двух крикуний.
- Тебе не нравится панна Говард? - спросила Мадзя.
- Да что ты! Она всегда была чудачкой, но в сущности она хорошая женщина.
Но вот эти две ее помощницы, боже мой! Да, Мадзя, знаешь, - прибавила она вдруг,
- я ведь на тебя сердита! Ну как ты могла обратиться к чужим женщинам с просьбой
помочь твоей учительнице, не сказав мне о ней ни единого слова? Ведь у нас в
Язловце такие связи, что ей тотчас дадут место. А ты слыхала, что они тебе здесь
ответили?
- Я боялась злоупотребить твоей добротой, - смутилась Мадзя.
- Ах вот что! Ты боялась злоупотребить моей добротой! Так вот как ты со
мной разговариваешь? Каждый день, каждый час ты приносишь нам в дар частицу
себя, ты принесла радость в наш дом, а сама не хочешь принять самой
незначительной услуги даже для своих знакомых. Ведь вот что получается.
- Ну, не сердись, Адзенька, я больше никогда так не буду делать.
Они сели на извозчика, который легкой трусцой повез их домой.
- Помни же об этом, Мадзя, помни и больше никогда так с нами не поступай,
- говорила Ада. - Ты даже не представляешь, как это меня обидело. Помни, что наш
дом - это твой дом и что каждый человек, который интересует тебя, интересует и
нас. Запомни это, Мадзя, иначе ты обидишь людей, которые многим тебе обязаны и
очень тебя любят.
Они обнялись в пролетке, и мир был заключен.
- А этой панне... забыла, как ее звать...
- Цецилии.
- Панне Цецилии напиши, что место за нею, пусть только недельки две
подождет.
- А если сейчас нет свободного места учительницы? - спросила Мадзя.
- Моя дорогая, - с печальной улыбкой ответила Ада, - всегда и везде
найдется место для того, о ком попросит Сольский. Я только сейчас начинаю
понимать все значение связей и денег. Ах, какая это страшная сила! А Стефек
говорит, что есть люди, которые готовы пасть ниц перед денежным мешком, даже
если это не сулит им никакой выгоды.
Мадзя с удивлением слушала свою подругу. Никогда еще Ада не была так
оживлена, никогда в ее голосе не звучала такая уверенность. Собрание, видно,
открыло перед нею новые горизонты, а может, только дало возможность познать
могущество денег.
"Тысячу шестьсот рублей она швырнула за один вечер! Обеспечила приют трем
старым учительницам и содержание двадцати бедным девушкам", - подумала Мадзя и,
глядя сбоку на лицо Ады, которое то и дело освещали отблески уличных фонарей,
первый раз испытала то ли чувство страха, то ли стыда за нее.
"Да она и впрямь богачка. Я и впрямь знакома с богачкой, одно слово
которой может обеспечить существование десятков женщин! Но я-то зачем состою при
ней? Зачем я, учительница, дочь доктора, попала к ней? Ну конечно, затем, чтобы
служить другим. И все же как было бы хорошо, если бы все это уже кончилось! "
До сих пор Мадзе представлялось, что с панной Сольской они ровня, ведь они
были подругами со школьной скамьи. Сейчас она почувствовала, что между ними
открывается пропасть.
"Уж не думает ли она, - говорила про себя опечаленная Мадзя, - что и я
паду ниц перед денежным мешком? "
Извозчик остановился у ворот особняка; Ада вошла в дом веселая, Мадзя
грустная. Никогда еще этот дом не угнетал ее так своими размерами, как сегодня;
никогда еще роскошные комнаты не казались такими чужими; никогда не испытывала
она такого стыда перед ливрейными лакеями.
"Лакеи, горничные, салоны с золочеными стенами, палисандровая мебель! Не
мой это мир, не мой, не мой! " - думала Мадзя.
На следующий день в полдень тетя Габриэля позвала к себе Мадзю. Ады не
было, зато был пан Стефан.
- Панна Магдалена, известно ли вам, что сейчас делает моя сестра? -
спросил он.
- Она, кажется, уехала в город, - ответила Мадзя.
- Да. Она уехала к нашим родным и знакомым собирать подписку на учреждение
попечительства о престарелых учительницах.
У Сольского пресекся голос, однако через минуту он продолжал:
- Если этот план удастся осуществить, моя сестра примет участие в создании
замечательного учреждения. Она совершит благородный гражданский поступок. Она
понимает это и очень счастлива. Ни тетя, ни я никогда не видели ее такой
веселой. Всем этим мы обязаны вам, - прибавил Сольский. - За границей врачи
предупреждали Аду, что у нее разовьется нервное заболевание, если она не найдет
себе цели в жизни. А вы указали ей путь к этой цели. Ада будет счастлива, а мы -
спокойны за нее. И все это благодаря вам, вы стали ангелом-хранителем нашего
дома.
Мадзя слушала, не дыша, не смея поднять на Сольского глаза.
- Спасибо, панна Магдалена, спасибо! - сказал он, крепко пожимая ей руку.
- А я и не думала, что вы такая ярая сторонница эмансипации, - вмешалась
тетя Габриэля.
- Я? - переспросила Мадзя.
- Об этом давно идет слух, а вот и факты! Скажите, Эдита, - обратилась
тетка к своей компаньонке, - разве мы с вами не слыхали, что панна Бжеская ярая
сторонница эмансипации?
- Ну конечно! - подтвердила компаньонка. - Об этом кричит вся Варшава.
- Ну, какое это имеет значение! - прервал ее Сольский. - Если все
сторонницы эмансипации такие, или хотя бы треть их, я вступаю в их союз. Однако
я на вас в претензии, - обратился он к Мадзе. - Вчера вы очень обидели мою
сестру. Вы догадываетесь, о чем я говорю... Так вот, у нас просьба к вам. Всякий
раз, когда кто-нибудь из ваших близких или просто знакомых будет нуждаться в
работе или поддержке, сделайте милость, в первую очередь обращайтесь за помощью
ко мне или к сестре.
- Что вы, мыслимо ли это? - воскликнула Мадзя. - Прежде всего я слишком
мало знаю людей. А затем ваш дом не может быть пристанищем для моих знакомых.
- Благородная гордость! - прошептала панна Эдита, с восторгом глядя на
Мадзю.
Сольский нетерпеливо махнул рукой.
- Я попробую объяснить вам мою просьбу с точки зрения капиталиста. Мы,
люди состоятельные, не всегда отличаемся умом, но знаем одно: когда нас окружают
честные люди, наши капиталы надежней и дают больший процент. Вы согласны с этим?
- Конечно. А впрочем, я в этом ничего не понимаю, - ответила Мадзя.
- Видите ли, мне сегодня на сахарном заводе нужно много народу; это не
всегда должны быть специалисты, но непременно честные люди. Я совершенно уверен,
что, если бы вы порекомендовали кого-нибудь из своих знакомых, это непременно
был бы порядочный человек, бездельника вам помогло бы узнать ваше редкое чутье.
Панна Магдалена, - закончил он, взяв ее за руку, - у меня есть два, да нет,
несколько совсем неплохих мест. Если кто-нибудь из ваших близких нуждается в
работе, сделайте милость, только скажите нам...
Мадзя вспомнила о своем отце докторе и брате технологе. Однако она сразу
почувствовала, что рекомендовать их Сольскому не может.
Поблагодарив Сольского, она обещала сразу же сообщить ему, если кто-нибудь
из знакомых обратится к ней с просьбой о помощи.
Простившись с тетей Габриэлей, паном Стефаном и старухой компаньонкой,
Мадзя вернулась к себе. Через полчаса к ней вбежала закутанная в шаль панна
Эдита и, с таинственным видом оглядываясь по сторонам, драматически прошептала:
- У вас никого нет?
- Нет, - ответила Мадзя.
Панна Эдита схватила ее в объятия и, прижимая к груди, зашептала тише
шелеста крыльев мотылька:
- Дитя мое, вы замечательно, вы превосходно себя поставили с паном
Стефаном и со всеми ими. Да он обезумеет, потеряет голову! Так и держитесь:
ничего не требуйте, все принимайте холодно, равнодушно, словно оказываете им
милость. Вы завоюете так прочное положение! Дайте же мне поцеловать вашу
прелестную мордашку и... помните мои советы!
С этими словами компаньонка выбежала из комнаты так же таинственно, как и
вошла.
* Глава пятнадцатая
Голоса с того света
- Барышня, к вам пришла пани Арнольд.
- Давно?
- Да уже с четверть часа.
Горничная еще на лестнице доложила об этом Мадзе, когда та вернулась из
города.
- А панна Ада дома?
- Нет. Барышня ушли в одиннадцатом часу к работницам.
Мадзя поспешила к себе, но ни в гостиной, ни в кабинете не нашла пани
Арнольд. Только заглянув в комнату к Аде, куда была отворена дверь, она заметила
за портьерой американку с записной книжкой и карандашом в руке. Американка
разглядывала портреты родителей Ады, висевшие над кроватью, и, как показалось
Мадзе, срисовывала их.
"У этих американцев привычка все записывать! " - подумала Мадзя.
Услышав шум шагов, пани Арнольд повернулась и поспешно захлопнула книжку.
Затем, без всяких объяснений по поводу своего присутствия в комнате Ады,
она перешла в гостиную Мадзи.
- Я хотела поговорить с вами о важных делах, - сказала она по-французски.
- Только, пожалуйста, не смейтесь надо мной, хотя это вполне естественно в
стране, где не верят в мир духов или совсем им не интересуются.
Мадзя слушала ее, силясь подавить удивление. Пани Арнольд уселась на
диванчике, спрятала записную книжку и продолжала:
- С некоторых пор я общаюсь с покойной... с матерью Элены и пана Казимежа.
Мадзя широко раскрыла глаза. Она знала, что пани Арнольд спиритка, слух об
этом шел по всей Варшаве. Но до сих пор у нее с пани Арнольд не было на эту тему
никаких разговоров.
- Это очень тяжело для меня, - продолжала пани Арнольд, - не потому, что я
ревную к прошлому моего мужа, нет! Эта несчастная очень страдает и чего-то от
меня хочет, но чего, я не могу понять...
- Она страдает? - переспросила Мадзя.
Пани Арнольд махнула рукой.
- Ах, это одно из самых ужасных состояний души. Представьте себе, панна
Магдалена: она не отдает себе отчета в том, что умерла!
У Мадзи дрожь пробежала по спине.
- То есть как это? Что же ей может казаться?
- Ей кажется, что она в больнице, где ее не только насильно держат, но и
ничего не говорят о детях. Поэтому она в страшной тревоге.
Мадзя перекрестилась. Все эти речи были так новы для нее, что в голове
девушки готово было родиться подозрение, что пани Арнольд мистифицирует ее или
просто сошла с ума. Но американка говорила с таким сочувствием в голосе и с
такой естественностью, точно речь шла о событии, в котором нет ничего
удивительного.
- Это вы отвозили покойницу в тот день, когда она оставила пансион? -
спросила пани Арнольд.
- Да. Но я проехала с нею только по одной улице. Она говорила, что уезжает
дня на два. В конце концов всем было известно, что я ее провожала, я и не
скрывала этого, - оправдывалась испуганная Мадзя.
- Покойница считала вас как бы своей второй дочерью, любила вас?
- Да, она любила меня.
- А не говорила ли она когда-нибудь, что хотела бы женить на вас своего
сына.
Мадзя вспыхнула, но краска тут же сошла у нее с лица. Дыхание у нее
захватило.
- Никогда! Никогда! - ответила она сдавленным голосом.
Пани Арнольд пристально на нее посмотрела и спокойно продолжала:
- Партия была бы не из блестящих; но не будем говорить об этом. Какое
состояние оставила покойница?
- Никакого, - ответила Мадзя.
- А вы не ошибаетесь? У Элены в банке лежит несколько тысяч, у пана
Казимежа действительно нет ни гроша, но и он ждет каких-то денег после матери.
Так по крайней мере он говорит моему мужу, когда занимает у него деньги. Стало
быть, состояние осталось...
- Простите, никакого состояния не осталось, - настаивала Мадзя. - В
позапрошлом году пани Ляттер заняла осенью у Ады шесть тысяч. Мне даже кажется,
что она бросила пансион по той причине, что у нее не оставалось денег. Долги
были погашены паном Сольским или Адой.
Пани Арнольд нахмурилась.
- Ну тогда, - сказала она вполголоса, - мой муж, наверно, тоже кое-что им
дал. Ничего не поделаешь, это дети его жены!
Затем она взяла Мадзю за руку и с жаром воскликнула:
- Клянусь своей верой, мне не жалко, что мой муж что-то сделал для них,
мне не жалко, что Элена живет у нас. Где же ей еще жить? У брата? Наши доходы
здесь настолько значительны, что мы можем не стеснять себя в средствах,
останется кое-что и для моего Генрися. Но я понимаю причину тревоги, которая
овладела покойницей: ее дети живут из милости, а это ранит сердце матери.
Мадзя почувствовала, что краснеет.
- К тому же, - продолжала американка, - этому конца не видно. Пан Казимеж
бездельник и гуляка, ему грозят неприятности, а может, и опасность, - об этом
меня предупредили духи, - а Элена могла бы сделать блестящую партию, но все
разрушает собственными руками. Панна Магдалена, вы знаете, пан Сольский хоть и
не верит в бога, но человек он недюжинный. Богат, умен, муж уверяет, что у него
даже есть коммерческая жилка, - а главное, он был влюблен в Элену до безумия. Я
видела: вулкан! Но сейчас я вижу, как он переменился. Он и сегодня, когда Элена
рядом, готов для нее на все, но это уже не та любовь.
- Эля без нужды дразнит его, кокетничает с другими молодыми людьми, -
вставила огорченная Мадзя.
- Это бы еще полбеды, - продолжала пани Арнольд. - Но пан Сольский слишком
умен и чувствителен, чтобы не требовать от жены любви к людям, какой" то веры,
идеала. Меж тем для Элены идеалы не существуют, она смеется над ними. А так как
она слишком горда для того, чтобы притворяться, то с паном Сольским держит себя
совершенно цинически. "Я тебе дам свою красоту, а ты мне взамен состояние и имя"
- вот ее девиз! Пан Сольский не совсем верит ей, думает, что она позирует, и все
же он заметно охладел и может совсем ее бросить.
- Вы не говорили с нею об этом? - спросила Мадзя.
- Пробовала, но безрезультатно. Да и не могу я торопить ее с замужеством,
- она может заподозрить, что я хочу от нее избавиться. Меж тем время идет и
делает свое дело. Месяц, другой - и пан Сольский, который сегодня, если его
привлечь, женился бы, завтра охладеет к ней.
- Они уже были помолвлены, но между ними произошел разрыв, - сказала
Мадзя.
- Такой разрыв не имеет никакого значения. Красивые женщины могут
дорожиться; на мужчин это оказывает спасительное действие. Но нельзя слишком
натягивать струну.
Мадзя вопросительно уставилась на пани Арнольд.
- Так вот какая у меня просьба к вам, - сказала пани Арнольд, заметив этот
взгляд. - Я с Эленой не могу говорить ни о замужестве, ни о тревогах ее матери.
Поговорите вы с нею, как подруга...
- Пани Ляттер очень хотела этого брака и очень страдала, узнав о разрыве.
- То-то и оно. Разрыв, быть может, и явился одной из причин ее гибели.
Позвольте заметить, что в деликатной форме вы можете напомнить Эле и о том, что
сделали для покойницы Сольские. Если в сердце Элены проснется чувство
благодарности и страха за завтрашний день, она переменит свое отношение к пану
Стефану.
Разговор был исчерпан, и пани Арнольд вернулась к вопросу о спиритизме.
Она выразила сожаление по поводу того, что в этой стране просвещенные и имущие
классы мало думают о мире духов, и в качестве примера привела Аду, которую
больше занимают такие матерьяльные предметы, как микроскоп, или такие
современные вопросы, как женский союз, чем будущая жизнь ее собственной души и
нынешнее положение родителей.
- Вам надо обратить Аду, и она станет ревностным апостолом, - сказала
Мадзя.
Пани Арнольд смотрела в какую-то неопределенную точку и качала головой.
- Дорогая панна Магдалена, - ответила она, - я много думала над тем, как
обратить в лоно истинной веры хотя бы эту семью, потому что состоятельные,
просвещенные и влиятельные люди могут много сделать добра своим ближним. Но как
их убедить? Духи для нас не слуги, они не являются по первому зову. Мы,
посредники между здешним и нездешним миром, не всегда понимаем их голоса и можем
ошибаться. Часто нам нужны средства совершенно земные, помощь людей, а люди не
всегда, увы, далеко не всегда заслуживают доверия. Поверьте, если бы не чувство
долга, если бы не надежда, что религия наша в корне изменит и улучшит мир,
принесет ему счастье, поверьте, если бы не это, я отказалась бы от своего
призвания. О, какое это тяжкое бремя! Само общение с духами причиняет много
страданий. А если мы, несовершенные созданья, ошибаемся, сколько насмешек и
клеветы обрушивается на нас! А как мешает это распространению веры, несмотря на
ее истинность!
Прощаясь, пани Арнольд спросила у Мадзи:
- Вы давно уже знаете пана Згерского, что он, хороший человек?
- Право, не скажу вам. Кажется, да.
- Он человек ловкий и мог бы быть полезен, но уж очень он быстро обратился
в нашу веру, так что я просто колеблюсь... А панна Эдита, которая живет у тети
Сольских, она, может, себе на уме?
- Этого я не знаю.
- Можно ли ей верить?
- Я ее очень мало знаю, - ответила смущенная Мадзя.
- Вот видите, как трудно собрать у людей самые простые сведения! -
вздохнула пани Арнольд. - Но не могу же я спрашивать у духа Цезаря, какого
мнения он о Згерском, или у духа Марии-Антуанетты, какого он мнения о панне
Эдите. Ну, до свидания, - сказала она, крепко пожимая Мадзе руку. - Я думаю, вас
не надо просить никому не рассказывать о нашем разговоре. Детям не все можно
сказать о матери, а непосвященным о тех трудностях, которые нам, медиумам,
приходится преодолевать. Я не теряю надежды, что среди посвященных вскоре увижу
и вас. Духи не раз давали мне это понять. Итак, adieu!
После ухода болтливой американки Мадзе несколько минут казалось, что та
все еще говорит. Все плыло у Мадзи перед глазами, ей стало страшно, она
испугалась то ли духов, то ли пустых комнат, которые окружали ее со всех сторон.
"Боже! - думала она, хватаясь за голову. - Душа, которая не знает о том,
что оставила тело, и думает, что она в больнице! "
Ей представились фигура и лицо пани Арнольд. Сумасшедшая она или
мистификатор? Какое там! Обыкновенная хорошая женщина, немного болтлива, но о
своих виденьях или привиденьях рассказывает с глубочайшей верой.
"Откуда ей пришло в голову, что пани Ляттер хотела выдать меня за своего
сына? Вторая дочь! .. Впрочем, ей могла сказать об этом Эля! Так или иначе этот
странный апостол спиритизма напомнил мне о моем долге. Эля должна, должна выйти
замуж за пана Стефана! "
Когда Мадзя подумала об этом, ей представился пан Стефан, красивый,
несмотря на свое безобразие, исполненный энергии и благородства, наконец, такой
любезный с нею.
"Пани Арнольд права: когда пан Стефан рядом с Элей, он весь в ее власти.
Сколько раз я сама это видела! Несносный бабник! Как он поглядывает даже на
меня! Да и Ада не скрывает, что он не пропустит ни одной юбки. Ну конечно, если
Эля захочет, он женится на ней. И это будет самое лучшее! .."
Она тихо вздохнула, стараясь не думать о пане Стефане. Какое ей до него
дело? Она уважает его, восхищается им - вот и все. Но как он благороден, как
прекрасен в своих порывах и как добр, когда старается не ухаживать за ней, ведь
она гостья его сестры. Нет ничего удивительного, что эти аристократки рады
отбить его у Элены. Но он должен стать мужем Элены! Только Элены, наперекор всем
этим светским барышням. По склонностям, по всей своей стати, а главное, по
красоте она тоже аристократка. Ну, которая из них, пусть даже самая
титулованная, может сравниться с нею?
* Глава шестнадцатая
На горизонте появляется пан Згерский
Через несколько дней на углу Маршалковской и Крулевской с тяжелой синей
конки соскочил пан Згерский и, как огромный мяч, подкатился прямо под ноги
Мадзе. Он широко раскланивался и утирал с лысины пот.
- Какое счастье, что я встретил вас! - воскликнул он.
...Закладка в соц.сетях
