Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...бственном ничтожестве и о невозможности принести себя в жертву за весь мир,
особенно за пани Ляттер, больную Зосю, обворованного сторожа и несчастную
пятиклассницу, которая любила без надежды.
* Глава третья
Пробуждение мысли
Вот уже несколько дней панна Магдалена сама не своя. Глаза ее утратили
блеск и стали глубже, смуглое лицо побледнело, черные волосы лежат гладко, что
придает их обладательнице траурный вид.
Молодая девушка уже несколько дней плохо спит и плохо ест. Если она
смеется, то только по ошибке; если поет, то только по забывчивости, и если
делает два-три тура с одной из своих учениц, то совершенно машинально. Душа
панны Магдалены не принимает участия ни в одном из этих проявлений веселья;
панна Магдалена знает о том, что сегодня душа ее не принимает решительно
никакого участия в веселье, и, право, она не стала бы сердиться, если бы весь
мир узнал об этом интересном состоянии ее души, которая полна забот и важных
тайн.
Это ужасное состояние так тяготит панну Магдалену, что она невольно ищет,
кому бы открыть свою душу.
Молодая учительница сама не знает, как она очутилась у дверей пятого
класса, сама не знает, зачем вызвала ту самую хорошенькую пятиклассницу, которая
пылает несчастной любовью к пану Казимежу, а в настоящую минуту сидит над
немецким упражнением. К Магдалене подбегают девочки в коричневых формах и целуют
ей лицо, волосы и шею; они очень огорчены и тем, что она печальна, и тем, что
бульон за обедом был такой невкусный, но больше всего тем, что дождь пометал им
выйти на прогулку. Панна Магдалена поддакивает им, но голос у нее срывается.
Девочки пятятся в глубь класса, затем, взявшись под руки, отходят в угол, о чемто
шепчутся там и показывают на учительницу с таким явным сочувствием, что на
душе у Магдалены делается легче. Она уже хочет открыть всему классу свою великую
тайну, но вовремя спохватывается, что это не ее тайна, и становится еще
печальней, совсем замыкается в себе.
Тем временем к ней подходит та самая пятиклассница, на сочувствие которой
Магдалена больше всего рассчитывала; но вид у девочки такой, словно тайна
учительницы ее нимало не интересует, ведь у нее самой такое горе, которое не
смогли бы рассеять все классные дамы. Все же панна Магдалена ведет ее в
гостиную, сажает рядом с собой на диван и говорит со вздохом:
- Ах, какая ты счастливица, милая Зося!
Пятиклассница забывает о немецком упражнении и заливается слезами.
- Так вы все знаете? - говорит она, прижимаясь к плечу Магдалены.
- Да, счастливица, - повторяет панна Магдалена. - ты ведь еще слишком
молода для того, чтобы понять, какие бывают странные состояния души...
Семнадцатилетняя ученица с изумлением глядит на восемнадцатилетнюю
учительницу и отвечает ей, хмуря брови:
- То же самое сказал мне он, когда мы в первый раз встретились с ним в том
коридорчике... знаете. Я думала, что сгорю со стыда, а он пробормотал: "Какая
прелестная цыпочка! " Слыхали вы что-нибудь подобное! Я думала, что растерзаю
его, и в эту минуту почувствовала, что уже никогда не перестану любить его...
Тихие рыдания прервали ее речь.
- Говорю тебе, Зося, есть тревоги, горшие любви...
- Ах, боже мой, знаю, знаю! Но они всегда бывают от любви.
- Ты глупенькая девочка, милая Зося! - с достоинством прерывает ее панна
Магдалена. - Пока женщина любит, она счастлива... Впрочем, я не должна говорить
с тобою о подобных вещах. Несчастье начинается лишь с той минуты, когда женщина
начинает думать, как мужчина, о предметах важных. Когда она думает, например, о
деньгах, о чужих делах, о спасении кого-нибудь...
- О, если это вы обо мне, - сверкая глазами, восклицает Зося, - то меня
никто не спасет! С той минуты, как Ядзя Зайдлер увидела, как он целовал панну
Иоанну, жизнь моя разбита. Так это он не ради меня заглядывал в классы, не меня
искал, когда со двора смотрел на наши окна, так потому он не поднял розы,
которую я ему бросила. Но я не стану им мешать; я умру, конечно, не ради этой
кокетки, а ради него. Пусть будет счастлив, с кем хочет, хотя у меня
предчувствие, что когда-нибудь он обо мне пожалеет...
При этих словах Зося заливается слезами, а панна Магдалена смотрит на нее
в изумлении.
- Зося, милая, что ты болтаешь? Кто мог целовать Иоасю?
- Да уж больше некому, как пану Казимежу! Вскружила ему голову эта
хищница, завидно ей.
Панна Магдалена торжественно поднимается с диванчика и говорит:
- Панна Иоанна классная дама и порядочная девушка, она никогда не
позволила бы пану Казимежу целовать ее.
- Вы в этом уверены? - спрашивает Зося, складывая руки.
- Я в этом совершенно уверена и жалею, что доверилась тебе...
- О панна Магдалена! .. - сквозь смех и слезы говорит умоляюще Зося.
- Ты ребенок, - строго прерывает ее панна Магдалена, - и не понимаешь, что
в жизни женщины могут быть дела поважнее всяких любовных восторгов. Ты сама
убедишься в этом, когда тебе надо будет подумать о чужой нужде, когда придется
спасать других...
- Я уже спасена, я уже не умру, панна Магдалена! Теперь я все понимаю!
Ядзя сама, наверно, в него влюблена, вот она и бросает на него тень, чтобы я от
него отвернулась. О, я уже обо всем догадалась!
Она осыпает панну Магдалену поцелуями, вытирает слезы и убегает из
гостиной.
"Ах, какая она глупенькая! - думает панна Магдалена о своей юной подружке.
- Если бы пани Ляттер рассказала ей все, как мне, и ей пришлось бы ломать
голову, как помочь начальнице, вся любовь у нее улетучилась бы... Разумеется,
Ада одолжит начальнице денег, но что станется до тех пор с моей головушкой! "
Все тоскливей и тяжелей на душе у панны Магдалены. Ей не хочется уже
поделиться с кем-нибудь своей великой тайной, нет, ей хочется знать: неужели у
всех пробуждение сознательной мысли сопряжено с такой тревогой? Ведь еще в
приготовительном классе, даже дома, ей приказывали мыслить; семь лет она мыслила
по школьной программе, будучи в пансионе, вот уже год она мыслит без программы,
будучи классной дамой; но никогда ей не казалось, что мыслить - это так ново и
так оригинально!
Она чувствовала, что после разговора с пани Ляттер в душе ее пробудились
чувства, каких она до сих пор не знала, хотя ее с первого класса называли
мыслящей девочкой.
"Наверно, во мне пробудилось то чувство независимости, о котором говорит
панна Говард, - сказала себе Магдалена. - Нет, - думала она, - я не должна
избегать этой женщины, только она может объяснить мне состояние моей души..."
Под влиянием этой мысли Магдалена направилась к панне Говард; услышав за
дверью разговор, она постучалась.
В комнате было трое. Прежде всего сама панна Говард, которая, скрестив
руки на груди, сидела в кресле и разглагольствовала. Напротив нее ерзал на
плетеном стуле небрежно одетый и невероятно растрепанный студент университета с
потертой фуражкой в руках. Опершись о подлокотник кресла панны Говард и словно
прячась за учительницей, сидела на табурете прехорошенькая шестиклассница Маня
Левинская с лицом ребенка и глазами взрослой женщины.
Магдалена заметила, что Маня Левинская смотрит на студента с выражением
тихого восторга, что панна Клара пожирает его глазами и что он поглядывает на
панну Говард, а сам думает о притаившейся за ее креслом Мане.
- Милости просим! - воскликнула панна Говард, протягивая руку. - Пан
Владислав Котовский, панна Магдалена Бжеская.
Студент и Магдалена поклонились друг другу, причем взлохмаченный гость
состроил такую гримасу, точно он недоволен появлением нового лица. Впрочем,
когда Магдалена села так, что не заслонила от него Мани Левинской и в то же
время не могла следить за его взглядом, он успокоился.
- Жаль, что вы не пришли четверть часа назад, - сказала панна Говард. - Я
как раз читала свою статью, которую пан Владислав берет для "Пшегленда".{39} Я
развиваю в этой статье мысль, что незаконнорожденным детям государство должно
присваивать фамилии, государство должно давать им образование и снабжать их
средствами существования; чем лучше будут фамилии и выше образование, тем в
большем почете будут незаконнорожденные. Ясно, что таким образом удастся
разрешить вопрос о внебрачных детях. А пока женщины даже в таких естественных
делах должны оглядываться на мужчин...
Магдалена думала, что сквозь землю провалится, а Маня, точно не слыша,
смотрела добрыми глазами на студента, который ерзал на стуле, краснел и мял в
руках фуражку.
- Вы, сударь, - обратилась панна Говард к студенту, - думаете, что в моих
словах кроется какое-то неприличие?
- Я ничего не думаю, - не на шутку переполошился студент.
- Но вы так полагаете. О, я как в открытой книге читаю в вашей душе тайны,
которые вы хотели бы скрыть от самого себя...
Маня при этих словах вспыхнула, а не менее смущенный пан Владислав сделал
такое движение, точно вознамерился спрятать голову под стул.
- Вы забываете, однако, - продолжала панна Говард, - что я говорю не о
мужчинах вообще, а о том, единственном, которого современное общество навязывает
женщине и который называется мужем.
Панна Говард еще несколько минут говорила в таком духе своим красивым
контральто, но о чем? Магдалена не смогла бы повторить ее слова. Девушке
казалось только, что розовый и белобрысый апостол в юбке, глашатай независимости
женщин говорит, - это при студенте-то! - такие неприличные вещи, что лучше не
слушать ее и думать о чем-нибудь своем. Но собственные мысли у нее путались, и
поэтому Магдалена стала читать про себя "Отче наш" и "Богородицу". Само собой
разумеется, обе молитвы настолько поглотили ее внимание, что она смотрела на
панну Говард, слышала ее звучный голос, но ничего не понимала.
А студент, наверно, понимал, он то вытягивал, то поджимал ноги, поднимал
брови, то правой, то левой рукой приглаживал непослушную шевелюру и вообще
держался как преступник в застенке. Магдалена подумала, что он не испытывал бы
таких мук, если бы, как она, читал хотя бы "Богородицу". Но он, наверно,
безбожник, как все студенты, и не верит в силу молитвы, поэтому бедняга не может
не слышать ужасных рассуждений панны Клары.
Окончив наконец свою речь, панна Говард подошла к письменному столу и
стала развязывать и развертывать, а потом снова завертывать и завязывать сверток
бумаги со своей любопытной статьей об этих самых... детях. Маня в это время
подошла к студенту, и они стали вполголоса разговаривать.
- До свидания! - сказала девочка. - Во вторник придете?
- Неужели вы сомневаетесь в этом?
- И принесете Красинского?
- С объяснениями.
- Вы совсем заработались... До свидания.
- До свидания.
Студент едва коснулся ее руки, но как они смотрели друг на друга! С такой
братской нежностью и притом так печально, словно прощались навеки, хотя
расставались только до вторника. Магдалене хотелось расцеловать их обоих,
смеяться с ними и плакать, словом, делать все, чего бы от нее ни потребовали,
такими они казались ей красивыми и такими несчастными оттого, что увидятся
только во вторник.
В эту минуту панна Говард вручила сверток студенту; небрежно попрощавшись
с нею, тот опрометью бросился вон, надеясь, наверно, еще раз взглянуть на Маню,
которая уже успела выйти из комнаты.
Панна Говард сияла. Она снова опустилась в кресло и, глядя в потолок,
словно там витали ее мечты, сказала Магдалене:
- Вы пришли поговорить? Какой интересный молодой человек, не правда ли? Я
люблю следить, когда в молодой душе зарождается и развивается высокая идея или
чувство...
- О да, - подтвердила Магдалена, думая о студенте и Мане.
- Стало быть, вы тоже заметили?
- Конечно, это сразу видно...
Состроив скромную и озабоченную мину, панна Говард сказала, понизив голос:
- Не могу понять, что могло ему во мне понравиться...
Магдалена вздрогнула от неожиданности.
- Наверно, общность стремлений... взглядов, - мечтательно продолжала панна
Говард. - Да, существует сродство душ... Но не будем говорить об этом, дорогая
панна Магдалена, поговорим лучше о вас... Ах, какой он энтузиаст! Как он слушает
мои статьи! Когда у меня появился такой слушатель, я поняла, что можно красиво
слушать. Однако довольно об этом, панна Магдалена, поговорим о вас. У вас тоже
своя печаль? .. Оригинальный молодой человек! .. С чем вы пришли ко мне?
Наверно, тоже сердечко забило тревогу? .. Угадала? О, мы, женщины, существа
особенные: мы презираем толпу этих зверей, мужчин, но если встретится человек
исключительный... Вы что-то таите на сердце, панна Магдалена, давайте поговорим.
Что же вы хотите мне сказать?
Услышав поэтический лепет панны Говард, Магдалена так растерялась, точно
ее вдруг перенесли в незнакомую местность. Неужели это она, та самая надменная,
вспыльчивая, порою просто злая панна Говард, которой побаивается пани Ляттер,
которая в присутствии молодого студента говорила непристойности? Она толкует о
сродстве душ и сердечных тревогах? ..
Магдалена не могла сдержаться, - уже несколько дней готовился этот взрыв,
и вот он произошел. Девушка упала на колени перед панной Говард, обняла ее за
шею и, целуя, воскликнула:
- Ах, какая вы хорошая, какая хорошая! Я думала, что вы только очень
умная, но у вас нет сердца. Что же это я делаю? - прибавила она, вскакивая и
садясь на табурет рядом с креслом.
- Восторженное дитя! Восторженное дитя! - снисходительно сказала панна
Говард. - Кто же он, кому отдали вы свое сердце?
- Вы думаете, я влюблена? .. Нет!
Тень неудовольствия пробежала по розовому лицу панны Говард.
- Я только хотела, - продолжала Мадзя, - поговорить с вами, потому что вы
такая умная, такая энергичная, а я так нуждаюсь в поддержке...
- Так вы с каким-нибудь серьезным делом? - спросила панна Говард тоном
наставника, который дает советы во всех серьезных делах.
- О да, очень серьезным! - лихорадочно проговорила Магдалена. - Но это
тайна, которую я унесу с собой в могилу... Впрочем, - прибавила она с глубоким
вздохом, - вы такая умная, такая - я сегодня убедилась в этом - благородная,
хорошая, милая...
- Как сказать, шалунья! - со смехом прервала ее панна Говард.
- Да, очень милая; я по крайней мере вас обожаю... Так вот я открою вам
великую тайну. Я, - прошептала Магдалена, - должна, даже если мне придется
умереть ради этого, я должна достать денег для...
- Для кого? - спросила в изумлении панна Говард.
- Для па-ни Лят-тер! - еще тише прошептала Мадзя.
Панна Говард подняла плечи.
- Она вас просила об этом?
- Боже упаси! Она даже не догадывается.
- Так она нуждается в деньгах, эта барыня? - проговорила панна Говард.
В дверь постучали.
- Войдите!
Вошел служитель и сказал Магдалене, что ее просит панна Ада.
- Сейчас иду, - ответила Магдалена. - Видно, бог вдохновил ее в эту
минуту. Но, моя милая, моя дорогая панна Клара, никому об этом ни слова. Если
кто-нибудь узнает, я умру, лишу себя жизни!
И она выбежала из комнаты, оставив панну Говард в совершенном недоумении.
"Так у Ляттер нет денег, а я-то хочу говорить с нею о реформе воспитания!
" - думала панна Говард.
* Глава четвертая
Дурнушка
Панна Магдалена на минутку заходит в дортуар, в котором она живет. По
дороге она обнимает нескольких воспитанниц, здоровается с двумя-тремя классными
дамами, которые при виде ее улыбаются, приветствует горничную в белом переднике.
А сама тем временем думает:
"Панна Говард - вот женщина, а я только сегодня это разглядела. Кто бы мог
предполагать, что она так добра и отзывчива? А вот пан Владислав негодник: нет
ничего удивительного в том, что он любит панну Говард, - хотя я на его месте
предпочла бы Манюсю, - но зачем он кружит голову Мане? Ах, эти мужчины! Панна
Говард презирает их, и, кажется, она совершенно права..."
В коридоре высокие двери справа и слева ведут в дортуары. Панна Магдалена
входит в один из дортуаров. Это большая голубая комната, в которой вдоль двух
стен стоит по три кроватки, ногами к середине комнаты. Кроватки железные,
покрытые белыми покрывалами, на каждой лежит одна подушка, около каждой стоит
маленькая тумбочка в головах и деревянная скамеечка в ногах. Пол покрашен
масляной краской; над каждой кроваткой висит на стене распятие или иконка
богоматери, а иногда и распятие и иконка: повыше богоматерь, пониже спаситель.
Только над кроватью еврейки, Юдифи Розенцвейг, висит обыкновенный святой Иосиф с
лилией в руке.
Угол дортуара, отделенный синей ширмочкой, представляет собою кабинет
панны Магдалены. Кажется, все в этой части дортуара рассчитано на то, чтобы
внушить воспитанницам, какая пропасть лежит между ними и классной дамой. Уже
сама ширма вызывает у них восхищение и заставляет почтительно относиться к своей
классной даме, а синее покрывало и две подушки на кровати, плетеный стульчик и
столик, на котором стоит бронзовый фонарик с огарком стеариновой свечи в
стеклянном подсвечнике, внушают им, наверно, еще более сильные чувства.
К несчастью, Магдалена, которую классные дамы более почтенного возраста
считали легкомысленным созданьем, сама роняла свой авторитет, разрешая
воспитанницам пользоваться фонариком со стеклянным подсвечником, забегать за
ширму и даже ложиться днем на постель. Но все любили Магдалену, и эти
доказательства отсутствия такта классные дамы относили за счет ее неопытности.
Пани Ляттер бросала на нее иногда выразительные взгляды, которые показывали, что
она знает и о фонарике с подсвечником и о том, что воспитанницы отсыпаются за
ширмой у Магдалены.
Причесав волосы, растрепавшиеся в объятиях панны Говард, и захватив со
столика какую-то книгу, Магдалена собралась наконец к Аде. Медленно прошла она
по коридорам и спустилась по лестнице, то и дело останавливаясь в раздумье,
качая головой или прикладывая палец к губам.
"Сперва, - думала она, - я ей скажу, сколько пани Ляттер платит за
помещение и содержание пансиона и сколько платит учителям... Нет, сперва я ей
скажу, что многие родители оттягивают уплату денег до каникул, а после каникул
тоже не платят! .. Нет, не то! .. Я просто скажу ей: милая Ада, будь у меня твои
деньги, я тотчас одолжила бы пани Ляттер тысяч пятьдесят... Нет, нет, все это
плохо... Ах, какая я! Столько дней думаю и не могу придумать ничего путного..."
Ада Сольская сирота, очень богатая невеста. Она, точно, больше жизни любит
своего брата Стефана; у нее, точно, есть близкая и дальняя родня, которая тоже
любит ее больше жизни, и сама она вот уже полтора года как кончила пансион и
могла бы появиться в свете, где ее, как говорят, ждут с нетерпением; но Ада,
невзирая на это, живет у пани Ляттер. Она платит тысячу рублей в год за квартиру
с полным пансионом и живет в доме пани Ляттер, потому что ей, как она
утверждает, негде жить. Родню, которая любит ее больше жизни, она недолюбливает,
что ж до обожаемого Стефана, тридцатилетнего холостяка, то он помешан на
заграничных университетах и катается по заграницам, хотя уверял, что когда Ада
кончит пансион, они больше не расстанутся. Либо он поселится с нею в одном из
родовых поместий, либо они будут разъезжать по Европе в поисках университетов,
доселе еще никем не открытых.
Если Ада выражала иногда сомнения в реальности этих проектов, брат коротко
отвечал ей:
- Милая Адзя, даже если мы этого не хотим, наш долг беречь друг друга до
конца жизни. Ты так богата, что всякий захочет тебя обмануть, а я так
безобразен, что меня никто у тебя не отнимет.
- Но, Стефан, - негодовала сестра, - откуда ты взял, что ты безобразен?
Это вовсе не ты, а я урод!
- Ты говоришь глупости, Адзя! - кипятился брат. - Ты очень милая, вполне
приятная барышня, вот только робеешь немножко, а я! .. Да будь я чуточку
покрасивей, я бы застрелился от отвращения к самому себе; но с той красотой,
какой небо меня наградило, я должен жить. Я служу так людям, ведь кто на меня ни
взглянет, всяк скажет: какое счастье, что я непохож на эту обезьяну!
Ада занимает две комнаты на втором этаже. В одной стоит железная
пансионская кроватка, покрытая белым покрывалом, рядом с нею тумбочка, и только
гарнитур мебели, обитой серой джутовой тканью, свидетельствует о том, что живет
здесь не пансионерка. Вторая комната с двумя окнами очень любопытна: она похожа
на научную лабораторию. В этой комнате стоит большой" стол, обитый клеенкой,
стеллажи с книгами и атласами, классная доска с мелом и губкой, которые, видно,
все время находятся в употреблении, и, наконец, большой шкаф, наполненный
физическими и химическими приборами. Тут мы видим точные весы, дорогой
микроскоп, вогнутое зеркало, линзу в несколько дюймов, электрическую машину и
катушку Румкорфа. Много в шкафу и реторт, склянок, пузырьков с реактивами, есть
астрономический глобус, скелет какой-то птицы и неизменный крокодил, по счастью,
очень молодой и уже набитый чучельником.
Все эти предметы, которые приводили в восторг младших учениц и смущали
старших, не всегда отличавших микроскоп от электроскопа, все эти предметы
составляли личную собственность панны Сольской. Она не только приобретала их и
содержала в порядке, но даже умела ими пользоваться. Это были ее бальные платья,
как говаривала она, улыбаясь печальной и кроткой улыбкой.
Вкус к естественным наукам пробудил в ней старый учитель брата; Стефан,
сам восторженный поклонник точных наук, поддерживал это увлечение, остальное
довершили способности панны Ады и ее отвращение к салонной жизни. Молодую
девушку не тянуло в общество, ее отпугивало сознание того, что она дурнушка.
Панна Ада пряталась в своей лаборатории, много читала и постоянно брала уроки у
лучших учителей.
Просто богатые члены семьи Сольских считали Аду эгоисткой, очень богатые -
человеком больным. Не только они сами, но и гости их, знакомые, друзья не могли
постигнуть, как это девятнадцатилетняя богатая невеста может ставить науку выше
салонов и не помышлять о замужестве.
Причуды богатой помещицы стали понятны только тогда, когда в салонах
разнесся слух, что в Варшаве, наряду с демократизмом и позитивизмом, вспыхнула
новая эпидемия, называемая эмансипацией женщин. Стали различать две
разновидности эмансипированных женщин: одни из них курили папиросы, одевались
по-мужски и уезжали за границу учиться наравне с мужчинами медицине; другие,
менее дерзкие и в то же время более нравственные, ограничивались приобретением
толстых книг и избегали салонов.
Ада была причислена ко второй разновидности; в связи с чем известные круги
общества вознегодовали на пани Ляттер. Но девушки из этих кругов учились в
пансионах лишь в виде исключения, и все ограничилось тем, что одна из теток Ады,
которая иногда навещала племянницу, стала холоднее здороваться с пани Ляттер.
Пани Ляттер ответила на это еще большей холодностью, справедливо или
несправедливо полагая, что причина неприязни кроется не столько в занятиях Ады,
сколько в ее богатстве. Если бы Ада была бедна, думалось пани Ляттер, ее родных
и двоюродных теток не обеспокоило бы ни то, что их племянница приобретает
толстые книги, ни то, что в Варшаве начала свирепствовать эпидемия эмансипации.
У дверей квартиры Ады Магдалена еще раз остановилась, еще раз прижала
палец к губам, как ученица, припоминающая урок, наконец, перекрестилась и,
широко распахнув дверь, стремительно вошла в комнату.
- Как поживаешь, Адзя? - воскликнула она с напускной веселостью. - Что
случилось? Я сама собиралась к тебе, а тут явился Станислав. Как поживаешь,
золотко мое? Уж не заболела ли ты?
И, поцеловав Аду, она стала всматриваться в ее желтое лицо, косые глаза,
очень высокий лоб, очень большой рот и очень маленький нос. Бросила взгляд на
жидкие темно-русые волосы, окинула всю миниатюрную фигурку в черном платье,
приткнувшуюся в кожаном кресле, но признаков болезни не обнаружила. Зато
заметила, что Ада пристально на нее смотрит, и смутилась.
- Это, Мадзя, не со мной, а с тобой что-то случилось! - медленно и мягко
проговорила панна Сольская.
Магдалену бросило в жар. Она хотела кинуться Адзе в объятия и прошептать:
"Милочка, одолжи денег пани Ляттер! " - но испугалась, что может испортить все
дело, и голос у нее пресекся. Девушка опустилась на стул рядом с Адой и, с
притворной живостью глядя ей в глаза, силилась улыбнуться.
- Я устала немного, - сказала она наконец, - но это пройдет... Уже прошло.
На желтом личике Ады изобразилось беспокойство; веки у нее дрогнули и
большие губы сложились так, точно она собиралась заплакать.
- Может, ты, Мадзя, обиделась за то, что я послала за тобой Станислава? -
еще тише произнесла панна Сольская. - Знаю, я сама должна была сходить к тебе,
но мне казалось, что здесь, внизу, спокойней...
Магдалена в одну минуту обрела утраченную энергию. Она склонилась над
креслом и схватила подругу в объятия, смеясь с такой искренностью, с какой
только она одна и умела смеяться во всем пансионе.
- Ах, какая ты нехорошая, Ада! - воскликнула она. - Ну, как ты можешь
подозревать меня в этом? Разве ты когда-нибудь видела, чтобы я обижалась, да еще
на тебя, такую добрую, такую милую, такого... ангельчика!
- Ты знаешь, я боюсь, как бы кого-нибудь не обидеть... И без того я
доставляю людям одни огорчения...
Дальнейшие признания Магдалена прервала поцелуями, и - все опасения
рассеялись.
- Я тебе вот что хотела сказать, - заговорила Ада, опершись маленькими
ручками на подлокотники кресла. - Ты знаешь, Романович не может давать нам
уроки, он ушел из пансиона.
- Знаю.
- Его место занял пан Дембицкий.
- Преподаватель географии в младших классах? Какой он смешной!
- Кстати сказать, он крупный ученый: физик и математик, главным образом
математик. Стефек давно его знает и часто говорил мне о нем.
- Ах, вот как! - уронила Магдалена. - А с виду он все-таки странный. Панна
Говард смотреть на него не может, отворачивается.
- Панна Говард! - неприязненно сказала Ада. - От кого только она не
отворачивается, хотя сама не из красавиц. Дембицкий вовсе не безобразен, у него
такое кроткое лицо, а заметила, какой у него взгляд?
- Глаза у него, правда, красивые: большие, голубые.
- Стефек мне говорил, что у Дембицкого необыкновенный взгляд. Он очень
тонко это подметил. "Когда Дембицкий на тебя смотрит, - сказал о
...Закладка в соц.сетях
