Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...нт, когда Ада и пан Сольский усаживали на
диван свою тетушку, с ног до головы закутанную в бархаты и меха, из-под которых
ее почти совсем не было видно, только доносились обрывки французских фраз; это
тетушка выражала опасения, не будет ли ночь слишком холодна, можно ли будет
спать в вагоне и тому подобное.
Пани Ляттер присела рядом со старухой, а Эленку, едва она успела
поздороваться с тетушкой, окружили молодые люди, которые хотели проститься с
нею. Первым подбежал к ней учитель Романович, красивый брюнет. Он преподнес
Эленке букет роз и, меланхолически глядя ей в глаза, вполголоса произнес:
- Так как, панна Элена?
- Да вот так! - смеясь ответила разрумянившаяся Эленка.
- Ну, если так... - начал было пан Романович, но вынужден был уступить
место пану Казимежу Норскому, который преподнес сперва букет Аде, а затем
коробку конфет сестре.
- Я не прощаюсь с тобой, - сказал он Эленке, - мы увидимся не позже чем
через месяц.
- Не позже чем через месяц? - с удивлением повторила Эленка. - Ведь ты не
в Рим едешь, а в Берлин.
- Берлин, Рим, Париж, - все они, раз уж ты уезжаешь за границу,
расположены под одной крышей.
И он отступил на шаг перед панной Сольской, которая вполголоса спросила
Эленку, не слишком ли та легко одета, и шепнула, краснея, что пан Казимеж
преподнес ей, Аде, очень красивый букет.
Раздался первый звонок, пассажиры второго класса начали проталкиваться на
перрон, в зале первого класса тоже открыли дверь. Эленка увлекла Мадзю в
сторону.
- Знаешь, - торопливо заговорила она. - У меня с мамой только что
разыгралась сцена, ну прямо тебе эпизод из драмы! Она велела мне стать на колени
и молиться, слышишь!
- Но ведь мы каждый день молимся даже перед отходом ко сну, что же
говорить о таком путешествии, - заметила Мадзя.
- Ах, ты да пансионерки, подумаешь! Не в этом дело... Мне показалось, что
мама очень расстроена, прошу тебя, присмотри за нею и, если что-нибудь случится,
напиши мне.
- Эля! - позвала пани Ляттер дочь.
Все стали прощаться. Пан Сольский - на этот раз он был в пальто -
преподнес букет цветов Элене, на которую, поглаживая черные усы, бросал грозные
и вместе с тем меланхолические взгляды пан Романович. Ада бросилась на шею
Мадзе, пан Казимеж занялся отправкой в вагон тетушки в бархатах. Давка,
движение, шум стали еще больше, и Мадзя, утирая слезы, которые она проливала по
Аде, очутилась в хвосте провожающих, рядом с паном Романовичем.
- Теперь я понял, - сказал красивый учитель, - почему панна Элена
издевается над старыми поклонниками. У нее появился Сольский.
- Что вы говорите! - возмутилась Мадзя.
- Неужели вы не видите, какой букет он ей преподнес? Sapristi*, такого
букета на нашем вокзале еще никому не преподносили.
*Черт возьми (франц.).
- В вас говорит ревность.
- Нет, не ревность! - с гневом возразил он. - Я просто знаю женщин вообще
и панну Элену в частности. Одно только меня утешает: если я сегодня стушевался
при пане Сольском, то он стушуется при каком-нибудь заграничном магнате, или...
Поезд тронулся. К Мадзе подошла пани Ляттер и тяжело оперлась на ее руку.
Сольский весьма почтительно простился с обеими дамами, вслед за ним стал
прощаться и пан Казимеж.
- Ты не отвезешь меня, Казик? - спросила мать.
- Как прикажете, мама... Правда, я договорился с графом...
- Раз договорился, что ж, ступай, - прошептала пани Ляттер, еще сильнее
опираясь на руку Мадзи.
Пан Романович, который смотрел сбоку на пани Ляттер, вежливо, но сухо
поклонился и со вздохом ушел. В душе Мадзи пробудилось сомнение, об Эленке он
вздыхает или, может, ему жаль потерянных уроков у пани Ляттер по десять злотых
за час. Однако она тут же сказала себе, что глупо и некрасиво подозревать пана
Романовича, и успокоилась.
Когда они возвращались домой, пани Ляттер опустила окно и раза два
высунулась из кареты, точно ей не хватало воздуха, потом она торопливо и
оживленно заговорила:
- Ничего, пусть девочка рассеется. Ты ведь знаешь, Мадзя, она никуда не
выезжала, а сегодня и женщина должна повидать свет. В путешествии жизнь течет
быстрее; наблюдая людей, путник узнает ей цену. Как приятно отдохнуть в постели
после бессонной ночи в вагоне и как в гостинице путник тоскует по дому! Ему
хочется вернуться раньше, чем он думал перед отъездом...
Последние слова она произнесла со смехом. Но всякий раз, когда в глубь
кареты падал свет от фонаря, мимо которого они проезжали, Мадзя замечала на лице
пани Ляттер выражение горечи, которое не вязалось ни со смехом, ни с
многоречивостью.
- Я очень довольна, - продолжала пани Ляттер, - что ты возвращаешься со
мной. Присутствие хорошего человека приносит облегчение, а ты хорошая девочка...
Если бы у меня могла быть еще одна дочь, я бы хотела, чтобы это была ты...
Мадзя молча жалась в угол кареты, чувствуя, что ужасно краснеет. И за что
ее хвалит пани Ляттер, глупую и скверную, ведь она принимает от подруг золотые
часы в подарок и не любит Элены!
- Ты, Мадзя, любишь своих родителей? - спросила вдруг пани Ляттер.
- Ах, сударыня! - прошептала Мадзя, не зная, что сказать.
- Ведь ты уже семь лет не живешь у них.
- Но как бы мне хотелось жить дома! - прервала ее Мадзя. - Сейчас я даже
на праздники не люблю ездить, потому что всякий раз, когда приходится
возвращаться в Варшаву, мне кажется, что я умру от горя. А ведь у вас мне очень
хорошо.
- Ты плачешь, уезжая из дому? - с беспокойством спросила пани Ляттер.
Мадзя поняла, в чем дело.
- Я плачу, - сказала она, - но это потому, что я рева. А если бы я была
умной, так чего же тут плакать? Теперь я бы, наверно, не заплакала.
- И ты по-прежнему любишь родителей, хотя так редко видишь их?
- Ах, сударыня, я еще больше люблю их. По-настоящему я поняла, что значат
для меня родители, только тогда, когда меня отвезли в пансион и я не смогла
видеть их каждый день.
- Мать ласкала тебя?
- Как вам сказать? А потом разве ребенок любит только за ласку? Моя мама
не ласкает нас так, как вы Эленку, - дипломатично говорила Мадзя. - А ведь она
не работает, как вы. Но когда я вспомню, как мама готовила для нас обед, как с
утра давала нам булочки с молоком, как по целым дням шила да штопала наши
платьица... Нет, она не могла нанять для нас учителей и гувернанток; но мы любим
ее и за то, что она сама научила нас читать. По вечерам мы усаживались подле
нее: Здислав на стуле, я на скамеечке, Зося на коврике. Это был простенький
коврик, мама сшила его из лоскутков. Так вот, по вечерам мама рассказывала нам
обо всем, учила нас священному писанию и истории. Мало чему мы научились, мама
не была настоящей учительницей, и все же мы никогда этого не забудем. Наконец
она сама смотрела, хорошо ли постланы наши постельки, становилась с нами на
колени, чтобы прочесть молитву, а потом, укрывая и целуя нас, говорила: "Спите
спокойно, шалуны! " Я ведь была так же шаловлива, как Здись, даже по деревьям
лазала. Однажды упала... Ну а Зося, та совсем другая, ах, какая она милая
девочка!
Мадзя вдруг смолкла, бросив взгляд на пани Ляттер, которая шептала, закрыв
руками лицо:
- Боже! Боже!
"Разве я что-нибудь не то сказала? - в испуге подумала Мадзя. - Ах, я
ужасно..."
Карета подкатила к дому. Когда Мадзя, поднимаясь по освещенной лестнице,
посмотрела на пани Ляттер, ей показалось, что лицо у начальницы словно
изваянное, таким оно было холодным и безразличным. Только глаза казались больше,
чем обыкновенно.
"Наверно, я сказала ужасную глупость... Ах, какая я скверная! " - говорила
про себя Мадзя.
* Глава одиннадцатая
Снова скандал
На следующий день пани Ляттер вызвала к себе Мадзю.
- Панна Магдалена, - сказала она, - приведите сюда Зосю Вентцель и сами
приходите с нею.
- Хорошо, пани начальница, - ответила Мадзя, и сердце забилось у нее от
страха. Плохо дело, если пани Ляттер называет ее панной Магдаленой и лицо у нее
строгое, как тогда, когда она делает выговоры воспитанницам.
"Конечно, дело тут в Зосе", - подумала Мадзя, вспомнив, что, когда пани
Ляттер делает замечание учительнице, выражение лица у нее другое. Тоже не очень
приятное, но другое.
Когда Мадзя, не сказав ничего о своих опасениях, передала Зосе, что
начальница велела ей явиться, та отнеслась к этому равнодушно.
- Понятно, - сказала она, пожав плечами. - Это он на меня нажаловался.
- Кто? Пан Казимеж? - воскликнула Мадзя.
- Конечно. Догадался, что я его презираю, и теперь мстит мне. Они все
такие; мне панна Говард постоянно твердит об этом.
На лестнице мимо них прошла панна Иоанна, бросив на Зосю ядовитый взгляд.
- Вот видите! - всплеснув руками, воскликнула Зося. - Ну, не говорила ли я
вам, что это дело рук этой ведьмы?
- Зося, ты только что говорила, что во всем виноват пан Казимеж.
- Говорила о нем, а думала о ней.
Когда они постучались к пани Ляттер, внизу раздался шум: это младшие
классы возвращались с панной Говард с прогулки. Мадзя заметила мимоходом, что
Зося бледнеет и украдкой крестится.
- Не бойся, все обойдется, - прошептала Мадзя, чувствуя, что ее самое тоже
берет страх.
Молча, не глядя друг на друга, они минут десять ждали в кабинете
начальницы. Наконец пани Ляттер вышла. Она плотно притворила за собою дверь,
протянула Мадзе руку, а на Зосю, которая сделала изящный реверанс, даже не
взглянула, сделав вид, что совсем ее не замечает. Затем пани Ляттер села за
письменный стол, указала Мадзе на диванчик и начала шарить в ящиках стола.
Однако ни в правом, ни в среднем, ни в левом нижнем ящике, видимо, не оказалось
нужной вещи; задвинув ящики, пани Ляттер взяла со стола несколько листов
почтовой бумаги, исписанных мелким почерком, и спросила:
- Что это такое?
Бледная Зося вспыхнула и снова побледнела.
- Что это значит? - повторила пани Ляттер, холодно глядя на Зосю.
- Это... это о "Небожественной комедии" Красинского.
- Вижу. Догадываюсь, что "единственная" и "любимая" это и есть
"Небожественная комедия"; но кто же он, "верный до гроба"? Надо полагать, не
Красинский, тогда кто же?
Зося нахмурилась, но молчала.
- Я хочу знать, каким путем к тебе попадает этот курс истории литературы?
- Я не могу сказать, - прошептала Зося.
- А кто автор?
- Я не могу сказать, - повторила Зося немного смелей. - Но клянусь вам, -
прибавила она, подняв глаза и скрестив руки на груди, - клянусь вам, что это не
пан Казимеж.
И она залилась слезами.
Пани Ляттер, сжав кулаки, вскочила с кресла, а у Мадзи все поплыло перед
глазами. Но в эту минуту с шумом распахнулась дверь, и на пороге выросла панна
Говард; грозная, пылающая, она держала за руку Лабенцкую, у которой на лице
застыло унылое и упрямое выражение.
- Простите, что я вторгаюсь к вам, - громко сказала панна Говард, - но я
догадываюсь, что здесь творятся хорошенькие дела.
- Что это вы говорите? - овладев собою, спросила пани Ляттер.
- Одна из классных дам, - сказала панна Говард, - небезызвестная панна
Иоанна в эту минуту бахвалится наверху, что она... как бы это выразиться? .. что
она вытащила у Зоси Вентцель из-под подушки письма и что Зося, которую я вижу у
вас, должна за это ответить.
- Уж не хотите ли вы освободить ее от ответственности? - спросила пани
Ляттер.
- Это вы освободите ее по справедливости, - в ярости ответила панна Клара.
- Зося призналась, чьи это письма?
- Нет! - энергично заявила Зося.
- Ты благородная девушка, - воскликнула с воодушевлением панна Говард, не
обращая внимания на то, что начальница начинает терять терпенье. - Эти письма, -
продолжала она, - принадлежат не Зосе, а Лабенцкой, которая и пришла со мною,
чтобы сознаться во всем и освободить невинную подругу...
Пани Ляттер смешалась. Искры в ее глазах потухли, голос стал менее тверд.
- Почему же Зося сама мне об этом не сказала? - спросила она.
- Зося слышала, что это письма ее подруги Лабенцкой, которая и исполнит
свой долг, как надлежит женщине, сознающей свое личное достоинство! -
декламировала панна Говард. - Если учительница залезает под чужую подушку...
- Вы сами протежировали панне Иоанне, вы встали на ее защиту, - прервала
панну Клару начальница.
- Я встала на защиту независимой женщины, женщины, которая борется с
предрассудками. Но такую, какой эта учительница стала сейчас, я презираю! -
закончила панна Говард.
Несмотря на все эти филиппики, пани Ляттер успокоилась; показывая на
письма, она сказала Лабенцкой:
- Я вижу, это краткое изложение содержания "Небожественной комедии". Но
кто дал тебе эти письма?
- Я не могу сказать, - прошептала Лабенцкая.
Панна Говард с торжеством посмотрела на Лабенцкую.
Послышался тихий стук в дверь.
- Войдите! - сказала пани Ляттер.
Вошла Маня Левинская. Лицо ее было бледно, испуганные глаза потемнели и
наполнились слезами. Она остановилась посредине кабинета, сделала реверанс пани
Ляттер и едва слышно сказала:
- Это мои письма, я дала их Лабенцкой.
С длинных ресниц девушки покатились крупные слезы. Мадзя думала, что от
этого зрелища у нее сердце разорвется.
Панна Говард несколько секунд пристально смотрела на Маню Левинскую.
Наконец она подошла к Мане и, положив ей на плечо большую костистую руку,
спросила:
- Это твои письма? Кто тебе их писал?
Не дождавшись ответа, она подошла к столу и из-за кресла пани Ляттер
посмотрела на письмо.
- Ах, вот оно что! Я поняла, - воскликнула она с судорожным смехом. - Это
почерк пана Котовского. Не думала я, что для этого вас познакомила...
- Панна Клара, - прервала ее пани Ляттер, отодвигая письма, - кажется,
читать чужие письма не полагается. Да это и не письмо, а какое-то сочинение.
- Я тоже не читаю чужих писем, - ответила панна Говард. - И сделаю еще
больше! Маня, - обратилась она к Левинской, - я тебя прощаю, хотя ты нанесла мне
рану! Пойдем со мной, панна Магдалена, - прибавила она, - я чувствую, что мне
нужна будет дружеская рука.
По знаку пани Ляттер Мадзя поднялась с диванчика и, взяв панну Клару под
руку, повела ее из кабинета; панна Клара покачивалась при этом, как подрезанный
цветок.
- Ступайте наверх, - довольно мягко сказала пани Ляттер пансионеркам.
- Я думала, - прошептала в коридоре панна Клара, - что я выше толпы, но
сегодня вижу, что я только женщина...
И она заморгала глазами, силясь выдавить слезу, что очень позабавило
Мадзю.
Около лестницы навстречу им шагнул Станислав.
- Пан Котовский уже поднялся наверх, - сказал он панне Говард.
Панна Клара выпрямилась, как пружина. Вместо того чтобы опираться на
Мадзю, она дернула ее за руку и сказала вполголоса:
- Пойдемте, вы увидите, как я уничтожу этого негодяя!
- Но, панна Клара! - запротестовала Мадзя.
- Нет, вы должны поглядеть, как мстит изменникам независимая женщина. Если
этот человек, услышав мою речь, проживет до завтра, я получу доказательство, что
он подлец, не заслуживающий даже моего презрения.
Несмотря на сопротивление Мадзи, она затащила ее к себе; по комнате
широкими шагами расхаживал студент, растрепанный больше обыкновенного. Увидев
панну Клару, он вынул руку из кармана и хотел поздороваться.
- Посмотрите, панна Мадзя, - глубоким голосом сказала панна Говард, - этот
человек протягивает мне руку!
- В чем дело? - спросил оскорбленный студент, смело глядя на панну Клару,
которая стояла перед ним, бледная и неподвижная.
- Вы, сударь, за моей спиной переписываетесь с Маней и спрашиваете у меня,
в чем дело? Это я должна вас спросить: что вы делаете в доме женщины, которую вы
обманули?
- Я вас? Господи Иисусе...
- Разве вы не расставляли мне сети? Разве не завлекали?
- Честное слово, я и не помышлял об этом! - воскликнул студент, ударив
себя в грудь.
- Какую же цель преследовали тогда ваши посещения? - в гневе спросила
панна Клара.
- О какой цели вы говорите? Вы слышите, сударыня? - обратился он к Мадзе,
разводя руками. - Ту же цель, что и сегодня, что и всегда. Я принес вам
корректуру, но...
- Корректуру? Моей статьи о незаконных детях? - воскликнула панна Говард.
Мадзя изумилась, увидев, как внезапно переменилась панна Клара. За минуту
до этого она была подобна Юдифи, которая рубит голову Олоферну, а сейчас
напоминала пансионерку.
- Но если мне будут устраивать такие скандалы, - продолжал студент, - то
увольте, благодарю покорно! Я не желаю вмешиваться...
К панне Говард снова вернулось торжественное настроение, и голос ее снова
стал глубоким.
- Пан Владислав, - сказала она, - вы нанесли мне смертельную рану. Но я
готова простить вас, если вы поклянетесь, что никогда... не женитесь на Мане.
- Так вот, клянусь вам, что я только на ней и женюсь, - отрезал студент,
размахивая руками и ногами самым неподобающим образом, никак не отвечавшим
важности момента.
- Значит, вы изменяете прогрессу, предаете наше знамя.
- Очень мне нужен ваш прогресс, ваше знамя! - проворчал студент, трепля и
без того растрепанную гриву.
- Вот вам доказательство мужской логики! - высокопарно произнесла панна
Говард, обращаясь к Мадзе.
- Мужская логика, мужская логика! - повторил пан Котовский. - Во всяком
случае, разработали ее не женщины.
- Я вижу, пан Котовский, с вами нельзя серьезно разговаривать, -
проговорила панна Клара таким непринужденным тоном, как будто в эту минуту
случилось что-то ужасно забавное. - Впрочем, довольно об этом! - прибавила она.
- Поможете ли вы мне просмотреть корректуру, несмотря на все то, что произошло
между нами?
- Независимая женщина, а даже корректуру читать не умеете, - все еще
мрачно буркнул оскорбленный студент.
- Позвольте мне проститься, - прошептала Мадзя. Пан Котовский угрюмо
протянул Мадзе правую руку, а левой достал из потертого мундира сверток бумаг и
стал озираться в поисках стула.
* Глава двенадцатая
Скучные святки
В жизни Мадзи еще не бывало таких унылых святок, как в этом году.
Печально было и пусто. Пусто в комнате Эли и в квартире Ады, которую никто
не занимал, пусто в дортуарах, столовых и классах, пусто в квартирах учительниц.
Панна Говард целые дни проводила у знакомых, панна Жаннета у старой
родственницы, Иоася уехала на несколько дней, мадам Мелин вывихнула руку и
лежала в больнице, а мадам Фантош на самый Новый год подала заявление об уходе и
перешла в другой пансион.
Слыша в классах и коридорах раскатистое эхо собственных шагов, Мадзя порой
пугалась. Ей казалось, что ни одна пансионерка уже сюда не вернется, что столы и
парты всегда будут покрыты пылью, а на кроватях всегда будут лежать голые
матрацы. Что вместо детских голосов она будет слышать эхо собственных шагов, а
вместо учителей и классных дам встречать только пани Ляттер, когда она, сжав
губы, проходит по коридорам или заглядывает в пустые дортуары.
А может, и она думает, что после каникул сюда никто уже не вернется,
может, странный ее взгляд выражает опасенье?
С пани Ляттер творилось что-то неладное. Станислав и панна Марта говорили,
что она не спит по ночам, доктор посылал ее на воды, предписывал продолжительный
отдых и качал головой. Мадзя не раз заставала начальницу в кабинете сидящей без
движения, уставясь глазами в стену; раза два она слышала, как пани Ляттер
выбегала в коридор и спрашивала Станислава, не приехал ли пан Казимеж из
деревни, нет ли от него письма.
Мадзе казалось, что пани Ляттер очень несчастна и как начальница пансиона
и как мать. Видя ее страдания, которых та не обнаруживала ни единой жалобой,
Мадзя легче переносила свое одиночество и плохие вести от родных. Мать все
жаловалась на тяжелые времена, отец не переставал обманывать себя надеждами,
брат писал о величии пессимистической философии и пользе массовых самоубийств, а
Зохна спрашивала, когда ей можно будет переехать в Варшаву.
Однако около десятого января наступила перемена. Приехали первые
пансионерки; родители их вели переговоры с пани Ляттер, которые всякий раз
кончались тем, что начальница вырезала из квитанционной книги очередную
квитанцию об "уплате денег; с почты тоже пришло несколько денежных переводов.
Один из них очень удивил и обрадовал пани Ляттер, хотя это был перевод всего
лишь на полтораста рублей; деньги со множеством благодарностей прислала старая
ученица, она сообщила, что вышла замуж и возвращает деньги, которые задолжали
пани Ляттер ее родители.
Но радость была недолгой. На следующий день, когда пансионерки готовили в
классах упражнения и повторяли пройденное, в один из дортуаров вошла панна Марта
со служанками и велела вынести две кровати. Услышав лязг железа, Мадзя
заинтересовалась и вошла в дортуар. Она наткнулась там на панну Говард и Иоасю,
которые стояли, отворотясь друг от друга. Панна Марта вполголоса рассказывала,
что выбыли обе Коркович, у родителей которых в провинции большой пивоваренный
завод.
- Помните эту толстую Коркович, она была здесь осенью и хотела, чтобы ее
дочерей учили рисовать пастелью? - сказала Мадзе панна Говард.
- Вот вам первое следствие того, что некоторые ученицы переписываются со
студентами, - вмешалась панна Иоанна.
У панны Говард даже волосы потемнели и покраснела шея.
- Вот вам, панна Магдалена, - сказала она Мадзе, - следствие того, что
некоторые классные дамы залезают под подушки учениц и выкрадывают чужие письма.
- А я говорю тебе, Мадзя, - заявила Иоася, не глядя на панну Говард, - что
мы потеряем еще больше пансионерок и приходящих учениц, если у нас останется
Левинская. Ну, и те особы, которые разносят по городу сплетни.
На этот раз панна Говард повернулась лицом к панне Иоанне и, глядя на нее
белесыми, как лед, глазами, сказала чуть не басом:
- Вы правы, сударыня. Особы, которые разносят сплетни, должны быть изгнаны
из пансиона точно так же, как и те, которые по ночам шатаются по ресторанам. Я с
такими особами не могу служить.
Мадзя заткнула уши и убежала из дортуара, где, по счастью, не было никого
из прислуги. Она вспомнила, что в пансионе вот уже дня два назревают какие-то
события и что может случиться скандал. Маня Левинская была уже в Варшаве, но все
еще жила у знакомых со своим опекуном, который дважды посетил пани Ляттер.
Видимо, пани Ляттер не хотела принимать Маню, потому что и третьего дня, и
вчера, и сегодня к панне Говард прибегал Владислав Котовский, наверно, с
просьбой о поддержке.
Мадзя оказалась провидицей. В это самое время пани Ляттер сидела у себя в
кабинете, обложившись книгами и заметками, и обдумывала план, в котором не
последнюю роль играла Маня Левинская со своим опекуном. Вот уже несколько дней
голову пани Ляттер сверлила одна мысль, вечером она не давала ей уснуть, ночью
лихорадочно билась в мозгу, будила на рассвете и поглощала всю ее днем.
Просматривая свои заметки, пани Ляттер сотый раз говорила себе: "Я сделала
ошибку, взяв у Ады только шесть тысяч рублей, надо было взять десять тысяч. Зря
я церемонилась: Ада так богата, что для нее это ничего не стоит. А как обстоят
мои дела сегодня? Я считала, что у меня останется две тысячи четыреста рублей, а
меж тем осталось каких-нибудь тысяча триста, которые я должна дать Казику. За
помещение надо заплатить полторы тысячи, а откуда их взять? Выбыли сестры
Коркович. Невелика потеря! За полугодие у меня урвали бы на них сто рублей. Но
сколько еще выбудет приходящих учениц? И все это из-за Мани! Дорогая
воспитанница у пана Мельницкого!
Как же быть теперь? У Сольских я больше брать не могу. У них Эля, она
имеет виды на Сольского. Не обманывается ли только? Ах, как она неосторожна!
Занимает деньги у Ады (это спустя несколько недель! ) и мне этим вредит и
собственные замыслы может разрушить. Как я ее просила: Эленка, будь бережлива!
.. Итак, на Аду я не могу рассчитывать. Кто же тогда остается? Ясное дело, я
имею право, даже просто обязана обратиться к Мельницкому. Скажу ему без
обиняков: сударь, вашу воспитанницу я не исключаю из пансиона, потому что мне
жаль ее; однако прошу вас обратить внимание на то обстоятельство, что из-за нее
я понесла тяжелые потери. В данную минуту я говорю не как пани Ляттер, а как
руководительница общественного учреждения, которое все мы обязаны поддерживать.
Мне нужны на год четыре тысячи рублей, я дам шесть, даже семь процентов, но вы
должны снабдить меня этой суммой. Буду говорить смело, это ведь не мое личное, а
общественное дело".
Она встала вдруг из-за стола и схватилась руками за голову.
"Я просто теряю рассудок! Что я думаю? Ведь это хуже попрошайничества, это
попрошайничество с угрозами. Он человек благородный, привязан ко мне, что он
подумает? "
Краснея, прошлась она по кабинету, но затем, пожав плечами, прошептала:
- Какое мне дело, что он подумает? Я права, а он настолько деликатен, что
не откажет мне. Слишком много он говорил о своей готовности пойти ради меня на
жертвы, - прибавила она с улыбкой.
В это мгновение в дверь постучали, и в кабинет, не ожидая приглашения,
вошла панна Говард.
"Опять какая-нибудь драма! " - глядя на учительницу, подумала пани Ляттер.
- Я пришла по важному и... щекотливому делу, - сказала панна Говард.
- Я вижу. Слушаю вас.
- Позвольте мне прежде всего задать вам один вопрос: правда ли, что вы не
хотите оставить в пансионе Маню Левинскую?
Пани Ляттер насупила брови, но по лицу ее было видно, что она не сердится.
- Умоляю вас, - говорила панна Клара, - не губите девочку! Переписка с
паном Котовским была, как вы знаете, совершенно невинной и ограничивается двумя
письмами, вернее... статьями. Одна о "Небожественной комедии", другая об
"Иридионе". Быть может, в этих статьях содержатся некоторые намеки, но
вспомните, как они написаны? Если вы исключите Маню, бедный юноша покончит с
собой. А ведь он такой способный, такой учтивый... Он ждет у меня вашего
приговора.
- Ах вот как, пан Котовский наверху? В третьем часу он должен увидеться у
меня с опекуном Мани, - сказала пани Ляттер.
- Он ждет этого свидания у меня в комнате и в три часа будет у вас.
- Да, да, посмотрим, - ответила пани Ляттер. - Я еще колеблюсь, но если вы
знаете этого юношу и ручаетесь, что больше это не повторится...
Выражение лица пани Ляттер показалось панне Кларе каким-то необычным, и
все же она протянула начальнице руку и решительно сказала:
- За то, что вы оставляете в панс
...Закладка в соц.сетях
