Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...ваше сиятельство, что я всегда был точен и
никогда не запятнал себя ложью!
- Да, да, я вас не упрекаю. В общем, этот случай не повлияет на наши
отношения. Напротив, вы будете получать теперь восемьсот рублей жалованья.
- Так вы не сердитесь на меня, ваше сиятельство! - патетически воскликнул
пан Згерский. - Так вы не потеряли ко мне уважения?
- А я никогда его не имел, - буркнул под нос себе Сольский, так чтобы
Згерский его не услышал.
И тот, конечно, не услышал. С совершенной легкостью и непринужденностью он
завел разговор о сахароварении, а через несколько минут весьма сердечно
простился и ушел.
Тем временем слуги надели ливреи и зажгли свет в гостиных; из буфета были
извлечены фарфор и серебро, в кухне запылал огонь. В девятом часу к парадному
подъезду подкатила карета, и через минуту в кабинет к Сольскому вошла его сестра
Ада.
Темное платье подчеркивало бледность ее лица; но вся ее маленькая фигурка
выражала энергию, а косо посаженные глаза сверкали.
Сольский встал из-за письменного стола и нежно поцеловал сестру.
- Как поживаешь? - спросил он непривычно мягким голосом.
Ада была так изумлена, что отступила на шаг и, пытаясь снова занять
оборонительную позицию, спросила:
- Ты получил письмо, которое я отправила тебе в конце августа?
Сольский смотрел на нее и улыбался.
- Ты хочешь сказать, знаю ли я, что ты обручилась с Норским? Да, знаю, и
не только из твоего письма.
- Как ты к этому относишься?
- Молю бога, чтобы ниспослал вам свое благословение; а со своей стороны
советую тебе перед венчанием заключить брачный контракт. Даже предлагаю свои
услуги в этом деле, если ты не возражаешь.
Ада упала к ногам брата и, обняв его колени, начала целовать их, плача и
шепча:
- Брат мой единственный, ты мне заменил отца, ты мне заменил мать! Ах, как
я люблю тебя!
Сольский поднял сестру, усадил на диван, вытер ей слезы и, прижимая ее к
своей груди, сказал:
- Неужели ты могла подумать, что я способен помешать твоему счастью?
- И это говоришь ты, Стефек, ты? Значит, он может просить у тебя моей
руки?
- Ну конечно. Ведь я твой опекун.
Ада хотела снова броситься к ногам брата, но он не позволил. Снял с нее
шляпу и пальто, стал успокаивать, так что она совсем развеселилась.
- Боже! - говорила она. - Как давно я не смеялась!
К чаю в кабинет Ады приковылял Дембицкий. Когда слуги ушли и они остались
втроем, Стефан с нескрываемым волнением спросил:
- Что же, пан Дембицкий, с панной Магдаленой?
- Да ничего особенного, хочет принять постриг. Отец дал свое согласие,
сегодня они писали какие-то прошения...
У Сольского потемнело лицо.
- Вы, пан Дембицкий, всегда невозмутимы, - вмешалась в разговор Ада.
Дембицкий устремил на Сольских кроткий взор.
- А почему я должен говорить иначе? - спросил он. - Ведь и она имеет право
если не на счастье, то по крайней мере на покой.
После минутного молчания он прибавил:
- Больные, калеки, животные, даже преступники находят приют и
соответствующие условия жизни. С какой же стати отказывать в этих правах душе на
редкость благородной?
- То есть как это? - вспыхнул Сольский. - Неужели вы полагаете, что
монашеское одеяние...
- Даст ей возможность опекать сирот, ухаживать за больными и помогать
несчастным без риска быть обиженной и оклеветанной, - ответил Дембицкий. - Она
всегда чувствовала влечение к этому, и сейчас перед, ней открылось широкое поле.
Сольский пожал плечами и забарабанил пальцами по столу.
- Так, так... - заговорил он наконец. - А знаешь, Ада, кого я встретил в
Вене? Людвика Круковского и его сестру. Редкостная пара чудаков! Они,
оказывается, жили в Иксинове, были знакомы с Бжескими, а Людвик даже ухаживал за
панной Магдаленой, но получил отказ. И все-таки ты даже не представляешь себе, с
каким уважением отзываются они о всей семье Бжеских и особенно о панне
Магдалене. Действительно, в этой девушке есть что-то неземное. А ведь самые
подлые сплетни касались именно ее пребывания в Иксинове. Говорили, что она
завела роман с каким-то старым майором, который якобы завешал ей свое
имущество...
- Этот майор сейчас в Варшаве, - перебил его Дембицкий.
- И, что хуже всего, наговорили, будто из-за панны Магдалены застрелился
какой-то почтовый чиновник. И все это - мерзкая ложь! - ударил Сольский кулаком
по столу. - Чиновник действительно застрелился, но не из-за панны Магдалены, а
из-за другой барышни, которая бесстыдно свалила на нее свою вину. Круковский
рассказал мне эту историю со всеми подробностями.
- До тебя эта сплетня дошла в Варшаве? - спросила Ада.
- Конечно. Я поэтому и уехал за границу.
- Что же ты у меня не спросил?
- Ах, почем я знаю! Я тогда едва не помешался. Правда, пан Дембицкий
пытался меня образумить, объяснял, как относилась к нам панна Магдалена. Я уже
начал успокаиваться, когда до меня дошла эта сплетня о почтовом чиновнике и о
завещании майора. И подумать только, что я вместе с этой безыменной сворой
мерзавцев толкал ее на этот шаг...
Сольский в волнении сорвался с места и стал расхаживать по комнате.
- Это ребяческое решение, - говорил он, - запереть себя в монастыре! Живя
в миру, она могла бы сделать гораздо больше добра. Ваш долг, пан Дембицкий,
объяснить ей это. В распоряжении панны Магдалены будут такие же приюты,
больницы, все, что хотите, но она будет пользоваться гораздо большим влиянием.
Это... это дезертирство, - воскликнул он изменившимся голосом, - это
предательство по отношению к обществу! В мире слишком много женщин, которые
думают о развлечениях, нарядах и флирте, а таких, как она, не хватает, и поэтому
очень жаль, что...
- Стефан прав, - вставила Ада, бросив на старика суровый взгляд.
- Я делал все, что мог, - ответил Дембицкий, - приводил различные доводы,
но... Аргументы способны воздействовать на спокойный рассудок, но они не могут
излечить раненое чувство.
- Так скажите ей, что, погребая себя заживо в этой могиле, она изменяет...
нет, не то слово... она обкрадывает человечество! Если она так набожна, -
запальчиво продолжал Сольский, - пусть вспомнит притчу о зарытых талантах! Бог
не затем одаряет людей большими достоинствами, чтобы они бежали в пустыню. Это
хуже ненависти - это гордыня, презрение к человечеству!
Старик кивал головой.
- Дорогой мой, вы совершенно правы, - сказал он. - Примерно то же говорил
ей и я, и особенно этот старый майор, который не меньше вашего сердит на панну
Магдалену. И знаете, что она ему ответила? "Сжальтесь надо мной, не тяните меня
туда, откуда я бежала, туда, где я потеряла покой и веру, а могла потерять и
рассудок. Мне здесь хорошо, а там было страшно". Вот слова панны Бжеской.
- Бедняжка, у нее ужасное нервное расстройство, я сама это заметила, -
вставила Ада.
- Да, конечно! - сказал Дембицкий.
- Но ведь нервное расстройство проходит! - бросил Сольский.
- Может быть, и у нее пройдет, - ответил старик.
- Ах, пан Дембицкий, вы просто несносны со своим спокойствием! -
воскликнул Сольский.
- И вы были бы спокойней, если бы во всем этом видели не предательство, не
дезертирство и не расстроенные нервы, а просто закон природы.
- А это еще что значит? - спросил Сольский, остановившись перед своим
учителем.
Дембицкий посмотрел на него и спросил:
- Известно ли вам, что панна Магдалена в самом деле существо
необыкновенное?
- Я сам всегда это говорил! Это гений доброты в образе женщины! Ни тени
себялюбия, полное самоотречение, вернее, растворение в чужих сердцах... Она
всегда за всех переживала, забывая совсем о себе.
- Это вы очень метко сказали: гений доброты, - подхватил старик. - Да!
Бывают гении воли, которые умеют ставить перед собой великие цели и
разрабатывать соответствующие планы, хотя не всегда располагают нужными
средствами. Бывают гении ума, чей взгляд охватывает широчайшие горизонты и
проникает в самый корень любого вопроса, но они не всегда находят
последователей. И бывают гении чувства, гении доброты, которые, как вы правильно
заметили, переживают за всех, но сами ни у кого не встречают отклика. Как
видите, общая черта всех выдающихся личностей - отсутствие гармонии между ними и
толпой, состоящей из посредственностей. Мы прекрасно умеем ценить, скажем,
красоту, богатство, успех; но нам решительно недостает ума, чтобы оценить
великие цели, широкие взгляды, ангельские сердца...
- Парадокс! - перебил его Сольский.
- Отнюдь не парадокс, а повседневное явление. Посмотрите вокруг: кто
играет главные роли, наживает состояния и пользуется успехом? В девяноста
случаях из ста - не выдающиеся люди, а те же посредственности, разве только
немного поумней. И это естественно: даже слепой может оценить предмет, который
выше его на несколько дюймов, но он никогда не определит высоту горы, хоть
заведи его на самую вершину.
- Мне кажется, вы не правы, - заметила Ада.
- Тогда возьмите, сударыня, историю. Мы читаем уже прокомментированные
произведения гениев или пользуемся их трудами и совершенно убеждены, что нет
ничего легче, как оценить гения. А кто из них был понят сразу? Филантропов
подвергали пыткам или осмеянию; изобретателей называли сумасшедшими, а
реформаторов - еретиками. Даю голову на отсечение, что при соперничестве двух
человек в какой-нибудь интеллектуальной области посредственность сразу же
встретит восторженный прием и толпа наградит ее аплодисментами, а гений прежде
всего вызовет у зрителей смятение. И только последующие поколения обнаружат, что
первый преспокойно шел по проторенной дороге, тогда как второй создавал новые
миры. Знавал я одного математика, чьи формулы охватывали все, чуть ли не со
времен сотворения мира; но он так и не сумел добиться должности с жалованьем
выше тысячи рублей, в то время как его товарищи, бухгалтера, получали по
несколько тысяч. Видал я и естествоиспытателя, который делал открытия в
совершенно новой области, а противники упрекали его в том, что он не знает,
сколько у собаки зубов и какие они. Наконец, возьмем наших дам, которых все мы
знаем. Красавица панна Норская достигла богатства, сумасбродка панна Говард
нашла мужа, Маня Левинская, святая простота, выйдет замуж и создаст семейное
благополучие; и все будут пользоваться в обществе уважением. Только панна
Бжеская, затравленная сплетниками, вынуждена в монастыре искать спасения от
клеветы. Горе орлу в зверинце, привольно гусю в клетке!
- Я знаю, что делать! - неожиданно произнес Сольский и щелкнул пальцами.
- Ах, как хорошо! - воскликнула Ада, глубоко верившая в практические
способности брата.
- Где остановился доктор Бжеский? - спросил Стефан. - Завтра же мы
отправимся к нему, и вы нас познакомите.
- Живут они на Деканке; по мнению майора, это самая приличная гостиница в
Варшаве, - ответил Дембицкий. - Но если вы думаете что-нибудь предпринять, то
рассчитывайте на помощь не Бжеского, а майора. Энергичный старик, к тому же он
хорошо знал вашего деда.
- Неужели?
На этом разговор оборвался, и все разошлись. Но в комнате Сольского свет
горел до трех часов ночи.
В полдень Сольский, сопровождаемый Дембицким, постучал в дверь номера
гостиницы на Деканке. Открыл им седой старик с усами торчком и бакенбардами. В
зубах у него была огромная трубка.
В глубине комнаты сидел у окна еще какой-то человек; когда гости вошли, он
даже не повернул головы.
Увидев Стефана, старик с трубкой заслонил рукой глаза, как козырьком, и,
присмотревшись, воскликнул:
- Эге-ге! Да кто же это? Уж не Сольский ли? ..
- Сольский, - ответил пан Стефан.
- Господи Иисусе! - вскричал неукротимый старик. - Да этот хлопец как две
капли воды похож на своего деда. А ну-ка поди сюда!
Он оглядел пана Стефана, поцеловал его в лоб.
- А знаешь ли ты, - воскликнул он, - что твой дед, Стефан, командовал
нашей бригадой? Вот это был вояка! В огонь и воду готов был лететь за знаменем и
- за юбкой! Черт подери, неужели и ты в него уродился!
Пан Дембицкий представил пана Стефана Бжескому, который, сгорбившись,
неподвижно сидел на стуле.
- Так вы только вчера вернулись из-за границы? - спросил доктор. - У меня
там сын умер...
- Ну, будет вам о сыне толковать! - воскликнул майор. - Не надо было на
свет производить, вот и не потеряли бы!
- Легко вам шутить, у вас нет детей, - вздохнул доктор.
- Как это нет! .. - вскипел майор. - Да я больше вашего страдаю! Ведь мало
того, что я не знаю, который из них умер, я даже не знаю, как его звали. Сын,
сын, сын! И мы умрем, а ведь тоже сыновья. Не лягушки, не с неба свалились во
время дождя.
- Двадцать семь лет ему было, - монотонно говорил доктор. - Зарабатывал на
жизнь себе, да и нам, и вот умер! Не знали мы, что с ним, ждали письма из
Москвы, а тут телеграмма из Вены... Такая ужасная смерть!
- Особенно для вас! - прервал его майор. - Мало вы сами народу на тот свет
отправили?
Сольский с укором посмотрел на майора.
- Не нравится? - сказал старик, заметив укоризненный взгляд пана Стефана.
- Эх, милок, да если бы я помоями его не обливал, так завтра ему пришлось бы
лить на голову холодную воду. Что это он как сыч сидит и все думает? Пусть бы
ругался, плакал, молился, - я бы ему помогал! А будет вот так сидеть и думать,
так до тех пор буду издеваться над ним и бранить, пока глаза у него на лоб не
вылезут.
Доктор действительно поднял голову и посмотрел на гостей уже не таким
апатичным взглядом.
- А тут еще, - заговорил он, - дочь хочет уйти в монастырь. Вот уж
действительно, беда одна не ходит.
- Мы как раз и пришли по этому делу... - начал Дембицкий.
Сольский поднялся со стула.
- Пан доктор, - сказала он, - я полагаю, мое имя вам известно...
- Да, да! Вы и ваша сестра были добрыми друзьями Мадзи. Знаю, знаю!
Он обнял Сольского, а тот поцеловал старика в плечо и с волнением
произнес:
- Позвольте мне просить руки вашей дочери, панны Магдалены...
- Да разве она теперь моя! - ответил доктор.
- Та-та-та! - передразнил его майор и, еще раз поцеловав Сольского в
голову, объявил:
- Все ясно! Отдаем тебе Мадзю, только забери ее у монашек. Скажу тебе,
Сольский, - продолжал старик, размахивая рукой под носом у пана Стефана, - если
она сделает хорошую партию, - ты ведь, как я слышал, богач, - то ты сделаешь в
тысячу раз лучше. Разрази меня гром, если во всем мире сыщется еще одна такая
милая и благородная девушка!
Старик так орал, что даже охрип.
- Мы и хотели, - начал Дембицкий, - посоветоваться с вами, как вырвать из
рук монахинь панну Магдалену...
- Полноте! - сказал доктор. - Ее ведь там насильно не держат.
- Э, что тут советоваться? - прервал его майор. - Ты, Сольский, не слушай
ни отца, ни этого другого тюфяка, пана Дембицкого. Если в твоих жилах течет
кровь деда, выйди во двор, когда уткам дают есть, и посмотри на селезня. Что
делает влюбленный селезень? Думаешь, вздыхает или с кем-нибудь советуется? Как
бы не так! Он сначала съест свою порцию и порцию возлюбленной, а потом без
всяких мадригалов - хвать барышню за хохолок и тащит ее к чиновнику, который
сидит на записи актов гражданского состояния. Такой был у нас обычай, добрый
обычай! А начни только с бабой разводить церемонии, - хлопот не оберешься!
Было решено, что еще сегодня доктор Бжеский, майор и Дембицкий отправятся
к Мадзе, чтобы сообщить ей о том, что Сольский делает ей предложение.
- Одна глупость эти предложения, - ворчал майор. - Покуда я молчал, мне
везло в любви, но стоило только сказать комплимент или предложить руку и сердце,
как мне сразу показывали на дверь. Да разве бабы умеют разговаривать? Разве они
понимают человеческую речь!
Около двух часов дня Сольский попрощался со стариками, а через некоторое
время доктор, Дембицкий и майор тоже вышли из гостиницы и медленно побрели в
сторону Тамки, поминутно останавливаясь и озирая окрестности. Майор рассказывал,
какой была Варшава в его время, какие дома снесены или перестроены, где были
гауптвахты, а где - кофейни. Старики то и дело останавливались у витрин, которые
ужасно сердили майора.
- Тот купец, - говорил он, - у которого в окно можно увидеть всю его
лавку, похож на больного с вечно разинутым ртом. И чего бы это я перед каждым
дураком карманы выворачивал и свое богатство показывал, разве я украл его?
Не прошло и часа, как они добрались до монастыря и попросили вызвать в
приемную мать Аполлонию.
Майор шагнул навстречу седой монахине и заявил ей, что Мадзя не останется
в монастыре, потому что ей сделал предложение пан Стефан Сольский, внук генерала
пехотной бригады.
- Конечно, было бы лучше всего, если бы Мадзя вышла замуж, - ответила мать
Аполлония, - но об этом вы уж сами с ней поговорите.
Послали за Мадзей. Она появилась через несколько минут, исхудавшая, в
черном платье и белом чепце.
Увидев ее, Дембицкий решил молчать; но майор не растерялся.
- Ну и вид у тебя, милочка! - сказал он. - Прямо огородное пугало. Но не в
этом дело. Пан Сольский, - слушай внимательно! - внук моего генерала, просит
твоей руки. Мы все согласны.
Мадзя покраснела, потом побледнела. Минуту она помолчала, а затем, прижав
руку к сердцу, тихо произнесла:
- Я не пойду замуж.
- Да ты подумай, - перебил ее майор, - ведь твоей руки сам Сольский
просит. Внук моего гене...
- Я не могу выйти замуж.
- Проклятие! .. - вскричал майор, свирепо глядя на мать Аполлонию. -
Почему ты не можешь выйти замуж?
Мадзя молчала.
- Вижу, - побагровел старик, - девчонку здесь не только свободы лишили, но
и язык велят ей держать на привязи. Не откажите в любезности, сударыня, -
обратился он к монахине, - сотворите чудо: пусть она объяснит нам, что заставило
ее принять такое решение.
- Дитя мое, - сказала мать Аполлония, - объясни же, почему ты не хочешь
выйти замуж.
Мадзя посмотрела на мать Аполлонию умоляющим взглядом, но старушка
опустила глаза.
- Я непременно должна это сделать? - спросила Мадзя.
- Да.
- Я не могу выйти замуж... - начала Мадзя дрожащим и беззвучным голосом, -
я не могу выйти замуж, потому что...
- Ну, почему же? - спросил майор.
- Потому что я принадлежала другому, - закончила Мадзя.
Дембицкий начал искать свою шляпу, доктор устремил на дочь печальный взор,
мать Аполлония не поднимала глаз. Только майор не потерял присутствия духа.
- Что это значит: принадлежала другому? Скажи, теперь уж таиться нечего.
- Один знакомый... - заплакала Мадзя, - один знакомый целовал меня! ..
Она закрыла лицо руками и отвернулась от своих судей.
- Сколько раз это было? - спросила мать Аполлония.
- Один раз, но... очень долго...
- Как долго?
- Минут пять... а может, десять...
- Не может этого быть, - пробормотал Дембицкий. - Столько времени не
дышать...
- Эх, и глупенькая же ты, девочка! - вздохнул майор. - Чтобы у пана
Сольского был еще один повод ревновать тебя, дай-ка я...
Он обнял Мадзю и поцеловал в обе щечки, мокрые от слез.
- Теперь беги на площадь, - сказал он, - и вели трубить, что я целовал
тебя. Дитя мое, да если бы на небе стали записывать, сколько раз мы целуем
красивых девушек, нам бы никогда не видеть солнца... Такие тучи собрались бы из
этих записей.
- Можешь идти, Мадзя, - сказала мать Аполлония.
Мадзя исчезла за дверью.
- Что ж, сударыня, - снова заговорил майор, - девочку вы отправили, а мы
так ничего и не знаем...
- Я уважаю вашу старость, - начала монахиня, - но...
- Во-первых, нечего уважать мою старость, еще неизвестно, кто из нас
старше. Во-вторых...
- А во-вторых, - решительно перебила его мать Аполлония, - только один из
нас может остаться в комнате: вы или я!
Майор остолбенел, однако тут же нашелся.
- Ну, не говорил ли я вам, - обратился он к Дембицкому, - что стоит мне
только рот раскрыть при бабах, как они тотчас выпроваживают меня за дверь?
Он выбежал во двор и начал набивать огромную трубку, которую все это время
прятал под пальто.
- Приношу глубокие извинения за моего друга, - смущенно заговорил доктор.
- Старый что малый!
- Ничего, сударь! - сказала с улыбкой монахиня. - Нам приходится видеть
больных и похуже...
- Итак, с чем же мы уходим? - спросил Дембицкий, глядя на доктора и на
монахиню.
Мать Аполлония пожала плечами.
- Вы сами слышали, - ответила она. - Думаю, что прежде всего надо дать
бедной девочке успокоиться.
- И я того же мнения.
- Кроме того, - прибавила она, - следует, я думаю, рассказать пану
Сольскому о нашем сегодняшнем разговоре.
- Пожалуй, что и так, - согласился пан Дембицкий.
Они попрощались со старушкой и вышли к майору, который заглядывал в окно
приемной.
В пять часов вечера Сольский был уже в приемной и с нетерпением ожидал
мать Аполлонию.
Когда монахиня вышла в приемную, он назвался и попросил разрешения
повидаться с панной Бжеской.
- Простите, сударь, - сказала старушка, - но Мадзя так расстроена, что
сейчас мне даже не хотелось бы говорить ей о вашем посещении.
- Когда же? - спросил Сольский, пытаясь овладеть собой.
- Я скажу ей об этом через несколько дней.
- Стало быть, мы сможем увидеться только через несколько дней?
Монахиня нахмурилась: ей не понравилась такая настойчивость.
- Увидеться? - повторила она. - Это, пожалуй, еще не скоро...
- Вам, если не ошибаюсь, известны мои намерения?
- Да, известны, и я от души желаю вам успеха. А потому послушайтесь моего
совета...
- Я слушаю вас.
- Прежде всего дайте бедной девочке снова обрести душевное равновесие,
которое она потеряла. Пусть она успокоится, окрепнет...
- Когда же, как вы думаете? .. - спросил он с мольбой в голосе.
- Через несколько месяцев она, может, и успокоится, если... не случится
ничего нового...
- Сударыня, - воскликнул Сольский, протягивая монахине руку, - как вы
думаете, могу я надеяться, что панна Магдалена когда-нибудь отдаст мне свое
сердце?
Старушка строго на него посмотрела.
- Один только бог это знает, - ответила она.
ПРИМЕЧАНИЯ
ЭМАНСИПИРОВАННЫЕ ЖЕНЩИНЫ
Роман печатался в газете "Курьер цодзенны" ("Ежедневный курьер") с конца
1890 по 1893 год (до Э 281).
"Первоначальное заглавие "Эмансипированная женщина" ("Эмансипантка") автор
совершенно правильно заменил в книжном издании на множественное число, так как
ни главная героиня, ни вообще какая-либо другая женщина в романе не могут дать
сколько-нибудь правдивый пример движения за эмансипацию, и только все вместе,
захваченные в той или другой степени этим движением, они дают красочную картину,
представляющую в уменьшенном виде, иногда с задором карикатуриста, стремление
современных женщин к независимости", - писал в 1894 году известный польский
критик и историк литературы современник Пруса Петр Хмелевский.
Время действия романа - 70-е годы, хотя многие образы и эпизоды характерны
скорее для 90-х годов. Именно в 70-е годы в польской прессе шли особенно
оживленные дискуссии об эмансипации женщин.
Женский вопрос был выдвинут самой польской действительностью. После
январского восстания 1863 года и аграрной реформы 1864 года началось разорение
мелкой и части средней шляхты, значительное число семей осталось без мужчин в
результате репрессий царского правительства после разгрома восстания, и многие
женщины оказались вынужденными зарабатывать себе на жизнь и даже содержать
семьи.
Часть буржуазной прессы, главным образом органы позитивистов "Пшегленд
тыгодневы", "Нива" и др., начали борьбу за право женщин на труд, за равноправие
женщин в области образования и за допуск их в университеты, за уравнение в
гражданских правах. В этой борьбе приняли активное участие Элиза Ожешко,
Александр Свентоховский, Юзефа Добишевская, Анастазия Дзедушицкая и другие
писатели и публицисты. Голосам позитивистов противостояли выступления
публицистов из лагеря консерваторов, которые утверждали, что единственный удел
женщины - это дом, семья, дети, что женщина, стремящаяся к чему-то другому - это
"явление аномальное".
Дискуссия, продолжавшаяся и в 80-е годы, вновь усиливается в 90-е годы в
связи с ухудшением положения трудящейся женщины в результате экономического
кризиса.
Принял участие в полемике по женскому вопросу и Болеслав Прус. В своих
еженедельных фельетонах 70-90-х годов он неоднократно пишет о положении женщин в
обществе, женском труде, о всевозможных учреждениях для женщин и т.д. С большим
уважением пишет Прус о тех "женщинах, которые вместо того, чтобы надеяться на
мужа или жить на чужих хлебах, своим трудом обеспечивают независимое положение
себе, своим семьям, а иногда и мужьям".
"Для нас право женщины - это право труда", - пишет Прус в 1876 году. "В
этом - женский вопрос, - пишет он позже, в 1888 году. - На что жить незамужней
женщине? Как, выйдя замуж, содержать дом, если муж зарабатывает от 10 до 30
рублей в месяц? "
Прус понимает, что полемика в позитивистской прессе касается прежде всего
женщин из обедневшей шляхты и интеллигенции, так как вопрос об "эмансипации"
женщин из народа уже давно был решен самой жизнью. "Равноправие женщин, хотя бы
в труде, существует у нас уже давно, но среди так называемых "низших классов, -
пишет он в одной из статей. - Крестьянка - это не только "жрица домашнего
очага", это фактически кухарка, пекарь, судомойка, прачка и т.д. И еще она умеет
пахать, копать, возить продукты на рынок, жать, рубить и т.д. Никогда еще ни
один крестьянин не называл женщину "неспособной" к какому-либо труду, он только
считает ее слабее физически.
Прус выступает против несправедливости в оплате женского труда. "На одной
и той же фабрике. - пишет он в 1892 году, - у одного и того же станка рабочий
зарабатывает больше, чем работница".
Выводов о законах буржуазного общества, где господствуют конкуренция,
право сильного, закон прибыли, писатель не делает, хотя в некоторых своих
статьях Прус объясняет тяжелое положение женщин-работниц экономическими
условиями. "Их беда, - пишет Прус в 1893 году, - объясняется не тем, что они
женщины, а тем, что во всем хозяйстве Европы сейчас беспорядок... Следовательно,
не консерватизм и мужская хитрость мешают женщинам, а застой".
Прус выступал и по вопросу политического равноправия женщин. "С точки
зрения политических прав, - писал он, - женщина трактуется во всем
цивилизованном мире как существо несоверше
Закладка в соц.сетях
