Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...ь вечным. Над мнимыми гробницами людей, вещей и миров он витает, как
солнце над вспаханной землей, в которую семена брошены не для того, чтобы они
погибли, а для того, чтобы принесли новую, богатую жатву.
- Так как же, Здись? - спросила Мадзя после короткого молчания.
- Откуда мне знать?! - ответил он. - Впрочем, мне начинает казаться, что
человеческий разум, способный рождать такие понятия, состоит не только из
фосфора и жиров...
- А сейчас ты боялся бы смерти? - прошептала сестра, взяв его за руку.
- Нет. Я бы подумал о величии бога и сказал бы: "Не знаю, что ты со мной
сделаешь, господи, но что бы ты ни сделал, это будет лучше моих теорий".
* Глава двадцать первая
Отъезд
После обеда, на котором был и Дембицкий, Бжеский сообщил, что вечером
уезжает, и попросил сестру купить ему несколько пар белья.
Мадзя, услышав об отъезде брата, устремила на него такой просительный и
печальный взгляд, что Дембицкому стало жаль ее. Но Здислав нахмурился,
отвернулся и стал смотреть в окно на Саксонскую площадь.
Мадзе волей-неволей пришлось отказаться от мысли сопровождать больного.
Когда она вышла в город за покупками, Дембицкий спросил:
- Что это вы заупрямились, не хотите взять с собой сестру? И вам было бы
удобней, и она бы меньше терзалась.
- Вы думаете? - с горечью спросил Бжеский. - А если недели через две меня
не будет на свете? Что делать ей тогда среди чужих людей, одинокой, да еще с
покойником?
- Вы никак не можете избавиться от своих навязчивых мыслей.
- Эх, дорогой мой, не стоит ломать комедию, - сказал Бжеский. - У меня
едва ли один шанс из ста на то, что моя болезнь излечима, что это просто
неопасный катар легких и желудка. Девяносто девять шансов, что это - чахотка,
которая либо скоро доконает меня, либо года два будет подтачивать силы, отравит
существование, поглотит все мои сбережения. Ну, а в инвалиды я не гожусь, -
махнул рукой Здислав.
Дембицкий молча смотрел на него.
Подойдя к своему чемодану, Бжеский достал из него довольно толстый конверт
и протянул его старику.
- У меня к вам просьба, - сказал он. - Здесь страховой полис на двадцать
тысяч рублей и квитанции. Пусть они будут у вас. Если со мной в дороге чтонибудь
случится...
Дембицкий спрятал конверт в карман.
- Эти деньги - для родителей и младшей сестры. Есть у меня еще три тысячи
рублей наличными, которые я хотел бы оставить Мадзе. Если мне станет плохо, я
переведу их на ваше имя. Мадзе они пригодятся. И посоветуйте вы ей выйти замуж.
- Стоит ей только захотеть! - воскликнул Дембицкий.
- Смешной народ современные барышни, - сказал Бжеский. - Все они
воображают, что созданы для великих дел, и не понимают, что самое великое дело -
воспитать здоровых детей. Я не хочу, чтобы моя сестра состарилась, пропагандируя
эмансипацию!
Вскоре вернулась из города Мадзя. Дембицкий попрощался, пообещав зайти
вечером.
- Я купила тебе, - сказала Мадзя брату, - две смены теплого белья, чтобы
ты не простужался, полдюжины сорочек, дюжину носовых платков и столько же пар
носков.
Здислав улыбнулся.
- Сейчас все принесут из магазина. А вот здесь, - прибавила она, - дюжина
конвертов и почтовая бумага.
Она присела к столу и начала надписывать на конвертах свой адрес.
- Ты что, с ума сошла? - воскликнул брат, увидев, что она делает.
- Нисколько, - ответила Мадзя. - Раз ты должен каждый день отправлять мне
письмо, я хочу облегчить тебе эту задачу. Не надо даже писать целое письмо.
Напиши только: "Я нахожусь там-то, здоров", - и поставь число. А через неделю,
самое большее, через десять дней, вызови меня телеграммой. Я тем временем
выхлопочу паспорт. Помни, я отпускаю тебя одного только на десять дней. Я
уверена, что если ты сразу же повидаешься с Таппейнером, то вызовешь меня даже
раньше.
Брат сел рядом и, отобрав у нее ручку, сказал:
- Оставь эти конверты. Каждый день ты будешь получать открытку.
- Смотри же, каждый день!
- Непременно. И все-таки, поскольку все мы смертны...
- Да не говори ты мне этого, милый, - рассердилась Мадзя. - Клянусь богом,
ты поправишься!
- Не будь ребенком, дорогая. Я могу поправиться, но может произойти
крушение поезда.
- В таком случае я еду с тобой! - воскликнула девушка, вскакивая с места.
- Сядь! Не будь смешной! Теперь и я понял, что жизнь наша в руках божьих
и... возможно, не кончается на земле. Смерть - это как бы уход за пределы...
наших чувств в прекрасную страну, где все мы встретимся. Там, над ландшафтами,
представляющими все части света, все геологические эпохи, а быть может, и все
планеты, царят вечный день и весна!
- Зачем ты говоришь это? - спросила Мадзя, глядя на него глазами, полными
слез.
- Я обращаюсь к тебе как к умной женщине, полной веры в будущую жизнь.
Когда-то мы с тобой молились по одному молитвеннику, сегодня вместе обрели
надежду, значит, мы можем побеседовать с тобой о смерти. Что в ней страшного? Ты
словно переходишь из одной комнаты в другую. Неужели, Мадзя, ты не веришь, что
все мы встретимся там, чтобы больше никогда не расставаться? А если бы тебя
спросили, хочешь ли ты, чтобы я остался жить калекой и страдал на земле или
отошел в блаженную страну, неужели у тебя хватило бы жестокости задерживать меня
здесь?
Мадзя склонила голову к нему на плечо и беззвучно плакала.
- Плачь, плачь слезами благодарности богу за то, что в тяжкую минуту он
открыл нам глаза. О, я знаю, что это значит! Я промучился несколько недель, но
теперь все миновало. Если среди звезд существует иной мир, то он непостижимо
прекрасен. Я так любил природу, так рвался в волшебные края, которые знал только
по книгам.
- Я тоже, - прошептала Мадзя.
- Вот видишь. Значит, надо думать не о смерти, а о той блаженной поре,
когда мы, здоровые, вечно юные, снова встретимся на изумрудных лугах, покрытых
золотыми цветами, и будем любоваться на окрестный мир, с которым мы раньше не
могли познакомиться, потому что у нас не было ни времени, ни средств. Можешь ли
ты представить себе этот мир? Ровная долина изрезана сетью ущелий. Ты входишь в
одно из них. Дорога идет в глубь расселины, и отвесные стены растут у тебя на
глазах. Десять - двадцать минут - и перед тобой открывается широкий простор,
какой не грезился тебе и во сне. Ты видишь как бы целый город монументальных
сооружений. Острые и усеченные пирамиды, сложенные из черного, желтого и
голубого камня; темно-зеленые пагоды со светлыми крышами; стройные башни с
разноцветными балконами, индийские храмы, крепости циклопов, высокие стены в
сапфировых, золотых и красных полосах. А на площадях и причудливо изрезанных
улицах возникают внезапно колонны, неконченые статуи, высеченные в камне
изображения неведомых существ.
- И откуда у тебя все это берется? - с улыбкой спросила Мадзя.
- Да разве я мало читал об этом! Или вот еще такая картина. Ты стоишь на
горе, рядом высятся скалы, покрытые лесом. Справа от тебя - водопад, а у ног
твоих - волшебная долина. По долине из конца в конец прихотливой лентой вьется
речка. Вдали виден лес, а между лесом и тобой тянутся рощи. Но самое волшебное в
этой картине - естественные фонтаны, гейзеры. Одни выбрасывают столбы горячей
воды, из других вырываются клубы пара; одни рассыпаются брызгами, другие
устремляются ввысь; эти словно веер, а вон тот - как скрещенные мечи. И все они
подернуты дымкой, на которой чертят радугу солнечные лучи. Если бы ты из конца в
конец прошла эту сказочную долину, ты встретила бы множество гейзеров, дымящиеся
озера, пруды с горячей водой. Ты услышала бы подземные громы, увидела бы горы
красного и голубого стекла. Если бы тебе захотелось купаться, ты нашла бы
необыкновенную купальню. Это каменные ванны, которые, словно ласточкины гнезда,
лепятся по склону скалы, и на каждой ступени - в ванне другая температура воды!
- Что это ты рассказываешь?
- Я описал тебе пустынную местность в Северной Америке, заповедник,
который называют Национальным парком. Это земля чудес, я в первую очередь хочу
посетить ее, а потом, когда мы будем вместе, снова съездить туда с тобой. Ты бы
хотела совершить со мной такое путешествие? - спросил Здислав, обнимая сестру.
Мадзя обвила рукой шею брата.
- Дембицкий тоже поедет с нами, - сказала она.
- Ну конечно. Он распахнул перед нами врата в эту страну.
- А знаешь, Здислав, кого мы еще возьмем с собой? - спросила Мадзя, пряча
лицо на плече брата. - Пана Сольского. Жаль, что ты с ним незнаком.
- А, это тот аристократ, который делал тебе предложение? Интересно, почему
ты ему отказала?
- Ах, право, не знаю. Точно с ума сошла.
- Но сейчас ты бы вышла за него?
- Никогда! - воскликнула Мадзя. - Сейчас я думаю только о том, чтобы быть
подле тебя.
Здислав пожал плечами. Человек, который стоит перед лицом вечности, не
замечает причуд любви, во всяком случае, они его мало интересуют.
- Когда я уеду отсюда, - заговорил он после минутного молчания, - напиши в
Иксинов, только не старикам, а майору. Расскажи все, что видела. Майор - человек
бывалый, он сумеет осторожно предупредить стариков, чтобы они зря не
волновались.
- Как хочешь, - сказала сестра, - но помни, что ты каждый день должен
посылать мне несколько слов: "Я здоров, живу там-то", - и все...
- Хорошо, хорошо! - нетерпеливо перебил ее Здислав.
Потом он начал одеваться в дорогу, а Мадзя упаковала чемодан.
В восемь часов вечера пришел Дембицкий, в девять поехали на вокзал. Когда
Бжеский занял свое место, Мадзя вошла в купе и, покрывая поцелуями голову и руки
брата, прошептала:
- Дорогой мой, золотой ты мой!
- Ну-ну, только без нежностей, - остановил ее Здислав. - Будь здорова,
напиши майору и не теряй головы!
Он почти вытолкнул ее из вагона и захлопнул дверь. Через минуту поезд
тронулся. Мадзя еще раз крикнула: "До свидания! " - но Бжеский забился в угол и
даже не выглянул в окно.
- Он всегда был таким странным! - сказала расстроенная Мадзя Дембицкому. -
Даже не попрощался...
- Ну, сколько же раз прощаться?
- Да и вы такой же, как он!
Дембицкий отвез Мадзю домой. Добравшись до своей комнатки на четвертом
этаже, Мадзя торопливо разделась и заснула как убитая. Она очень устала.
На следующий день утром, часов в одиннадцать, пани Бураковская самолично
принесла ей чай. По выражению лица предприимчивой дамы было видно, что
нерешительность борется в ней с любопытством.
- Небось отвыкли от своей постельки, - заговорила она.
- Что вы, я в восторге! Ведь я две ночи не спала.
- В гостинице за братцем присматривали, - сказала дама. - Неужели он так
болен, что пришлось ухаживать за ним?
- Право, не знаю, что и сказать вам. Брат говорит, что он очень болен, а я
думаю, что он поправится, если поживет несколько месяцев в горах.
- Жаль, что господин Бжеский остановился не в частном доме, а в гостинице.
- Да разве он мог искать квартиру на несколько дней! - вспыхнула Мадзя.
- А если он так болен, - кротко продолжала пани Бураковская, - то жаль,
что вы не поехали с ним за границу.
- Он вызовет меня, как только узнает, где ему предстоит лечиться.
- В дороге вы были бы ему особенно нужны...
Мадзя отвернулась к окну.
"Чего хочет от меня эта баба? - подумала она с гневом. - Я и сама
предпочла бы отвезти его! "
Но когда Бураковская ушла, гнев погас так же быстро, как вспыхнул. Мадзю
охватила апатия, смешанная с удивлением.
"Да был ли тут Здислав, сидела ли я около него? Да был ли тут Дембицкий,
уверял ли Здислава, что душа бессмертна? "
Она села на диван и устремила глаза в потолок. Ей чудилось, что она словно
тонет в хрустальном океане и люди, красивые и красиво одетые, мелькают, как
молнии, перед ней. Тела их сотканы из света, одежды - из радуги. Они живые, о
чем-то говорят между собой, смотрят на Мадзю, но Мадзя не может понять их язык,
и они не понимают ее.
Потом она увидела две горы, ушедшие вершинами в небо, а между ними
изумрудную долину с темно-зелеными рощами и множеством фонтанов, из которых били
столбами и веерами струи воды. Эти горы, долина, рощи, река и водопады тоже были
всех цветов радуги, и каждое дерево, скала и фонтан жили своей жизнью и имели
свою душу. Они любовались друг другом, любили друг друга, и в журчанье воды и
шелесте листьев Мадзе слышался их говор, но понять их язык она не могла.
Она была убеждена, что все это уже где-то видела, что ей знаком каждый
уголок долины; но когда она видела это и где?
После страшных картин, которые недавно вызвал в ее душе пан Казимеж своей
материалистической проповедью, она чувствовала себя спокойной и счастливой,
сейчас ничто не тревожило ее, а новый, неведомый мир манил к себе. Ей казалось,
что она должна умереть, верней раствориться в этих светлых картинах, которые
раскрывались перед ней. Но когда она подумала, что кто-нибудь может пожалеть ее
и удержать в этом сером мире с тяжелыми громадами домов, с кухонными запахами,
когда подумала, что кто-нибудь заплачет о ней, как бы завидуя ее вечному
блаженству, - ей стало горько.
"Неужели люди могут быть такими эгоистами? " - сказала про себя Мадзя.
После обеда она достала из дорожного сундучка давно забытый молитвенник и
до вечера молилась и грезила наяву. Каждое слово приобретало новое значение,
каждая страница была полна обетов и сладостных надежд.
Целый сонм духов наполнил комнату; они бесшумно влетали и вылетали в окно,
витали между выжженной солнцем землею и небом, погруженным в раздумья о
вечности.
На следующий день, в семь часов утра, даже не позавтракав, Мадзя
выскользнула из дому с молитвенником в руках, а в десять вернулась
умиротворенная.
Она была у исповеди.
Дома Мадзя застала письмо от Здислава, отправленное с границы и написанное
карандашом:
"Я чувствую себя настолько хорошо, что еду прямо в Вену. Всю ночь спал
лежа. Я создан кондуктором".
Но Мадзю письмо не обрадовало; оно напомнило ей, что брат и в самом деле
приезжал в Варшаву и что он тяжело болен.
Горькие чувства проснулись в душе Мадзи. Она упрекала себя в том, что
отпустила Здислава одного, хотела броситься за ним вдогонку и ехать с ним,
укрывшись в другом вагоне. Потом она вспомнила, что ничего не делает, и
похолодела при одной мысли о том, что впереди у нее еще несколько бесцельных и
праздных дней, долгих, пустых, отравленных тревогой.
"Уснуть бы на это время или куда-нибудь уехать! "
Около двух часов дня дворник принес ей визитную карточку с надписью:
"Клара Мыделко, урожденная Говард".
- Барыня спрашивают, - сказал дворник, - можно ли зайти к вам.
- Ну конечно, просите, просите!
"Мыделко? - подумала Мадзя. - Да ведь это поверенный Сольских! И панна
Говард вышла за него замуж? Ну конечно, иначе откуда вторая фамилия? Да, да, она
ведь так его расхваливала, умный, мол, порядочный. Но эти кривые ноги! "
Дверь распахнулась, и вошла та, которую когда-то звали панной Говард. На
ней было черное шелковое платье с длинным шлейфом, на шее золотая цепочка от
часов, на лице все тот же ровный румянец, на белесых волосах маленькая кружевная
шляпка.
- Вы уж извините, панна Магдалена, - усталым голосом произнесла она, - за
то, что я послала к вам дворника. Мне расхаживать сейчас нельзя. Я ведь замужем!
- Поздравляю, поздравляю! - воскликнула Мадзя, целуя гостью и усаживая ее
на диванчик. - Когда же это случилось? Вы никому не сказали...
- Уже четыре дня я не принадлежу себе, - ответила пани Клара. Она опустила
белесые ресницы и попыталась покраснеть еще больше, но это было просто
немыслимо. - Мы обвенчались тайно в семь часов утра в костеле Святого Франциска,
и с этой минуты в моей жизни началась полоса безоблачного счастья. У меня есть
муж, который боготворит меня и которому самая гордая женщина могла бы подарить
свое чувство. Поверьте, панна Магдалена, - с жаром говорила она, - женщина
только тогда становится настоящим человеком, когда выходит замуж. Семья,
материнство - вот высшее предназначение нашего пола! Не стану спорить, - скромно
прибавила она, - бывает неловко и даже неприятно... Но обо всем забываешь, когда
убедишься, что ты осчастливила человека, который этого достоин.
- Я очень рада, что вы так довольны, - перебила ее Мадзя.
- Довольна? Скажите: на седьмом небе! Я прожила в этом состоянии не
четверо, собственно, не трое суток, а три столетия, нет, три тысячелетия! Ах,
милая, вы даже не представляете себе...
Новобрачная вдруг оборвала речь, а затем прибавила тем задушевным тоном,
каким обычно дают советы:
- Но чтобы заслужить такое счастье, женщина всю жизнь должна быть очень
осмотрительна. Позвольте поэтому заметить вам, дорогая панна Магдалена, что вы
бываете порой неосторожны...
- Да что же я делаю? - удивилась Мадзя.
- Ничего, я знаю, что ничего, все мы это знаем. Но незачем было посещать
подкидышей, акушерок... А то, что вы несколько дней провели в гостинице...
- Но в гостинице остановился мой больной брат, - с негодованием перебила
ее Мадзя.
- Мы это знаем! Дембицкий все нам объяснил. И все-таки пан Згерский
говорит о вас с полуулыбочкой, а вчера... вчера эта срамница Иоанна остановила
меня на улице и знаете, что мне сказала: "Что же это, смиренница Мадзя? Такую
недотрогу разыгрывала, а сама вот до чего дошла! " Вы слышите, панна Магдалена?
Эта вертихвостка, эта беспутница посмела сказать такую вещь!
- Бог им судья! - ответила Мадзя. - К тому же я через несколько дней
уезжаю к брату, так что эти сплетни совершенно меня не волнуют.
- Вы уезжаете? - спросила новобрачная совсем другим тоном. - Скажите мне,
но только совершенно откровенно: вы в самом деле сердитесь на Аду Сольскую?
- Я? - воскликнула с удивлением Мадзя. - Но ведь я ее по-прежнему люблю!
- Зная ваше сердце, я не сомневалась в этом. А... если бы панна Ада пришла
к вам?
- И вы спрашиваете?
- Понимаю. У панны Ады, видно, к вам важное дело, а этот тюфяк Дембицкий
не хочет взять на себя посредничество. Не знаю, что это за дело, но догадываюсь,
что Ада хочет попросить вас помирить ее с братом...
- Я должна мирить их?
- Не знаю, ничего не знаю, дорогая панна Магдалена, только так мне что-то
кажется. Ада обручилась с паном Норским, - и везет же этому парню! - сообщила об
этом пану Стефану, но ответа, кажется, до сих пор нет, и она боится...
- Чем же я могу помочь ей?
- Не знаю, понятия не имею, и прошу вас, забудьте о моих домыслах. Итак, я
могу передать ваши слова панне Сольской?
- Она прекрасно знает, что я ее люблю.
В эту минуту Мадзю позвали обедать, к пани Мыделко, урожденная Говард,
весьма сердечно простилась с нею, попросив хранить все в тайне и остерегаться
злых языков.
Разговоры столовников, беготня прислуги, кухонный чад и жалобы пани
Бураковской так утомили Мадзю, что она решила пойти в Саксонский сад.
Там тоже сновали толпы людей и слышался неумолчный говор, но видны были
небо, зелень, деревья. Мадзе казалось, что в саду ей легче дышится и что среди
неподвижных ветвей и увядающей листвы ее снова осенит своими крыльями тишина,
пугливая птица, которая так давно улетела из ее жилища.
В аллее, где несколько дней назад она прогуливалась с братом и Дембицким,
Мадзя нашла свободную скамью, села и засмотрелась на каштан. Тишина нисходила на
нее. Она переставала замечать прохожих, не слышала шума. Ей казалось, что она
погружается в сладостное забытье и печали, словно нехотя, покидают ее.
И снова перед ней возникла хрустальная беспредельность, в которой, как
пестрые мотыльки, реют сотканные из света образы в радужных одеждах.
- Разрешите закурить?
Рядом с ней закуривал папиросу одетый с претензией молодой человек с
истасканным лицом.
- А то, может, вас беспокоит дым, - сказал он.
Мадзя поднялась со скамьи, сосед тоже. Он шел рядом с ней и
разглагольствовал:
- Одиночество - вещь очень неприятная для такой красивой барышни. Вы, я
вижу, не варшавянка, может, у вас и знакомых здесь нет. В таком случае, осмелюсь
предложить свои услуги...
Мадзя свернула к воротам, выходящим на Крулевскую, и ускорила шаг, но
молодой человек не отставал и продолжал говорить.
Тогда Мадзя остановилась вдруг и, глядя прямо в глаза своему
преследователю, сказала умоляющим голосом:
- Послушайте, я очень несчастна! Оставьте меня в покое!
- Вы несчастны? - воскликнул тот. - Но утешать красивых и несчастных
барышень - это мое призвание! Позвольте ручку! - И он грубо потянул ее за руку.
Мадзя почувствовала, что у нее сжимается горло и на глаза набегают слезы.
Чтобы не привлекать внимания прохожих, она закрыла лицо носовым платком, но не
выдержала и расплакалась прямо на улице.
Молодой человек нисколько не смутился, он все вертелся около нее, плел
какой-то вздор и глупо хихикал. И только тогда, когда прохожие стали обращать
внимание на эту сцену, он отвязался от Мадзи, бросив напоследок ей какое-то
гадкое словцо.
Мадзя вскочила в свободную пролетку и, заливаясь слезами, вернулась домой.
Ей стало так горько от человеческой жестокости и такое охватило отчаяние, что
она готова была выброситься из окна.
Наконец она пришла в себя. Села на диванчик, сомкнула веки и, сжимая
руками голову, повторяла про себя:
"Нет мне покоя, нет пристанища, нет спасения! Боже, сжалься, боже, сжалься
надо мной! "
Вдруг она подняла голову, вспомнив о матери Аполлонии, и мысли ее сразу
приняли другое направление. "Зачем же я ходила в Саксонский сад? Ведь стоит
только попросить монахинь, и они позволят мне целыми часами сидеть у них в саду.
Ах, видно, я никогда уже не поумнею! "
И правда, что может быть лучше отдыха в саду у монахинь? Обедать и
ночевать она будет дома, а остальное время будет проводить на свежем воздухе, в
тишине. Мать Аполлония не откажет ей в этом, а пройдет несколько дней, и ее
вызовет Здислав.
* Глава двадцать вторая
Ожидание
На следующий день Мадзя отправилась в монастырь.
- Что с тобой, дитя мое? - воскликнула мать Аполлония, увидев ее. - Да ты
больна!
Мадзя рассказала старушке обо всем, что произошло с нею за последние дни.
Когда она описывала неожиданное появление брата и отчаяние, охватившее его перед
лицом близкой смерти, монахиня сжала губы и тень недовольства пробежала по ее
лицу. Но когда Мадзя заговорила о Дембицком и его речах, вернувших покой брату,
на лице матери Аполлонии появилась снисходительна я улыбка. Выслушав гостью,
старушка сказала:
- Видно, хороший человек этот пан Дембицкий, но зачем он так мучится в
поисках доказательств? Что бог и вечная жизнь существуют, это чувствует каждый,
у кого хватает мужества внять голосу разума.
Потом Мадзя рассказала о происшествии в Саксонском саду и попросила у
матери Аполлонии разрешения отдыхать в монастырском саду.
- Это всего на несколько дней, - сказала Мадзя. - Здислав должен вызвать
меня за границу! А мне так хочется немного окрепнуть.
- Дитя мое, - ответила старушка, целуя Мадзю, - приходи, когда хочешь, и
гуляй в саду, сколько хочешь. Только скучно тебе будет, мы ведь заняты. У нас и
книг нет для чтения.
- А не могли бы вы дать мне какую-нибудь божественную книгу? - краснея,
прошептала Мадзя.
- Вот как? - взглянула на девушку мать Аполлония. - Что ж, в таком случае
я дам тебе книгу "О подражании Христу".
Она проводила Мадзю в сад, принесла книгу, благословила девушку, а сама
ушла по делам.
Оставшись одна среди вожделенной зелени и тишины, Мадзя почувствовала
такое спокойствие, такой восторг, что готова была обнимать деревья, целовать
цветы и эти святые стены, за которыми она нашла приют. Опасаясь, однако, как бы
кто-нибудь не заметил ее экзальтации, она сдержалась и начала перелистывать
книгу.
Раскрыв книгу наугад, она наткнулась на такое место:
"Стоит ли страдать, если не все получается так, как тебе хочется? Где тот
человек, у которого было бы все, чего он желает? Это не я, не ты и никто из
людей, живущих на земле..."
- Это правда, - прошептала Мадзя.
"Воистину плачевна юдоль земная. Чем сильнее жаждет человек жизни
духовной, тем горше для него жизнь земная, ибо тем сильнее он чувствует и яснее
видит пороки, в которых погрязли люди. Горе тому, кто не сознает своей духовной
нищеты, но еще горше тому, кто полюбил эту скудную и бренную жизнь".
"Это обо мне! " - подумала Мадзя, перевернула страницу и снова прочла:
"Не теряй веры, сестра, в то, что ты можешь направить свои стопы к
духовному добру; еще не минуло время твое, не упущен твой час. Зачем ты хочешь
отложить на завтра свое намерение? Восстань, начни немедленно и скажи себе:
настало время действовать, настало время борьбы, настало время для
исправления..."
Мадзя была в состоянии такого возбуждения и экзальтации, что каждое слово
воспринимала либо как укор, либо как пророчество. Она решила читать дальше,
открывая книгу наугад, чтобы извлечь урок из прочитанного или понять, какое в
нем скрыто предсказание.
"Редко встретишь человека столь одухотворенного, чтобы он лишен был
плотских страстей. Когда человек отдает все свое имение, это ничто. Когда он
искренне покается в содеянных грехах, и этого мало. Когда он постигнет все
науки, и тогда ему далеко... Но нет человека богаче, нет человека могущественнее
и свободней, чем тот, кто от всего отрекся и почитает себя ниже всех..."
Мадзя задумалась. Сможет ли она почесть себя ниже всех? Нет, не сможет. Но
из всех человеческих добродетелей эта для нее самая близкая.
В другом месте она прочла:
"Нельзя слепо верить слабому духом смертному человеку, если даже он любим
тобою и делает тебе добро".
"Даже Здиславу? " - подумала Мадзя.
"...Но нельзя и сокрушаться безмерно, если порой он воспротивится тебе и
отвратит от тебя свой лик..."
"Да, да. Он воспротивился мне..."
"Тот, кто сегодня с тобой, завтра может пойти против тебя, другие -
наоборот: люди часто переменчивы, как ветер..."
"Ада, панна Говард", - подумала Мадзя.
"Кратко твое пребывание здесь..."
- Да, каких-нибудь два дня! - вздохнула девушка.
"...и куда ни направишь ты стопы свои, всюду ты будешь чужая и
странница..."
- Aх, как это верно! Особенно, когда я уеду за границу.
"...и не обретешь покоя, пока не соединишься с Христом..."
- Невеста Христова? - воскликнула потрясенная Мадзя. Но не испуг слышался
в этом возгласе, а изумле
...Закладка в соц.сетях
