Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...ажигая огня, хотя уже
стемнело. Да, это злосчастное дело с Мельницким погубило его карьеру! Слух о нем
распространился среди всех знакомых, проник в салоны, где еще недавно пана
Казимежа принимали так любезно.
- Но кто же распустил этот слух? Не Згерский ли? А, знаю!
Пан Казимеж хлопнул себя по лбу; он вспомнил про Котовского.
Вот кто больше всех заинтересован в этом, - Котовский, ведь он хочет
жениться на племяннице паралитика, панне Левинской. Это он наябедничал
Сольскому, - он ведь его домашний доктор. Он, конечно, рассказывал эту историю
каждому встречному, а охотников слушать его могло быть очень много - врагов у
пана Казимежа хоть отбавляй.
- Котовский! - повторял он, и ему казалось, что он видит перед собой
худощавое лицо и растрепанную шевелюру молодого медика, с которым он когда-то
встретился и поспорил у панны Говард. Затем пану Казимежу вспомнилось, как его
мать однажды даже поставила ему в пример Котовского, этого мужлана и нахала.
"Недаром он всегда был мне противен! - подумал пан Казимеж. - Ну, уж я ему
отомщу. Он испортил мне жизнь, но и я его не пожалею".
С того времени, как Котовский стал домашним доктором Сольских, его дела в
Варшаве пошли в гору. Он снял квартиру во втором этаже на одной из главных улиц,
открыл кабинет для приема больных и мало-помалу приобретал практику среди людей
состоятельных. Вначале его мешковатая одежда и резкое обращение отпугивали
пациентов. Но после нескольких случаев удачного лечения все признали, что он
необыкновенно способный доктор, а потому имеет право чудить.
Однажды утром к доктору Котовскому явились двое посетителей: пан Палашевич
и пан Розбияльский. Они вручили свои визитные карточки опрятно одетой старухеслужанке
и сказали, что хотят видеть барина по личному делу.
Котовский, как и подобает уважающему себя доктору, несколько минут
продержал обоих посетителей в приемной, затем вышел к ним и, стоя на пороге
своего кабинета, небрежно поклонился.
- Кому из вас, господа, угодно пройти первым? - спросил он.
- Нам угодно обоим поговорить с вами, - вежливо ответил лощеный пан
Розбияльский, поглаживая рыжеватые бачки.
- По делу пана Норского, - сухо прибавил не менее элегантный пан Палашевич
с торчащими усиками.
- Норского? - переспросил молодой доктор. - А что с ним?
- Пан Норский совершенно здоров, - ответил чрезвычайно учтивый пан
Розбияльский.
- Позвольте присесть, доктор, - перебил товарища столь же учтивый, но
менее добродушный пан Палашевич.
- Мы явились к вам, - деликатно продолжал пан Розбияльский, - по поводу
слухов, которые, как говорят, распространяете вы, уважаемый пан доктор, об
уважаемом пане Норском и которые задевают его честь.
- Честь? - удивленно переспросил Котовский.
- Нам надо выяснить, говорили ли вы кому-нибудь, что уважаемый пан Норский
выманил четыре тысячи рублей у некоего Мельницкого, парализованного и
слабоумного старика? - вмешался пан Палашевич.
- Эти деньги вчера были возвращены Мельницкому. Так что ни я, ни моя
невеста не имеем к пану Норскому никаких претензий, - в замешательстве возразил
Котовский.
- Но случалось ли вам рассказывать об этом деле? - настаивал Палашевич.
- Да, кое-кому я о нем говорил, но ведь это правда.
- А с паном Сольским вы тоже беседовали об этом неприятном деле? - мягко
спросил Розбияльский.
- Да, беседовал.
- Ваши сведения, - вставил Палашевич, - были неточны и тем самым вы
нанесли пану Норскому немалый моральный ущерб. Ввиду этого пан Норский требует
от вас удовлетворения.
- То есть как это? - все более удивляясь, спросил Котовский.
- А вот так. Соблаговолите, уважаемый пан доктор, прислать к нам своих
секундантов, и мы договоримся с ними либо об опровержении упомянутых слухов,
либо о вашей встрече с паном Норским, - сказал Розбияльский.
- Это что же, дуэль? - воскликнул Котовский.
- Вполне вероятно.
- А если я не приму вызова? Ведь в конце концов я говорил правду.
- В таком случае пан Норский заставит вас драться, - ответил пан
Палашевич.
- Заставит? - переспросил Котовский.
- Я полагаю, - сказал пан Розбияльский, - что самое лучшее для вас -
прислать секундантов. Завтра в час дня мы будем ждать их у пана Палашевича,
адрес которого вам известен.
Они поклонились и исчезли так внезапно, что Котовский даже протер глаза.
"Рехнулись они, что ли? - сказал он себе. - С какой стати мне драться на
дуэли с этим болваном? "
В этот день доктору уже было не до больных, он спешно отправился к
приятелю, адвокату Менашко. Рассказав о своей беде, он спросил, не следует ли
возбудить процесс против Норского и его секундантов за угрозу.
- Брось, не дури! - возразил адвокат, худощавый высокий мужчина, к
счастью, не обремененный клиентами. - Поехали лучше к Валенцкому, это известный
дуэлянт, он и займется твоим делом.
- Да ты в своем уме? - возмутился Котовский. - Стало быть, ты, человек
передовых взглядов, согласился бы на дуэль, этот пережиток средневековья? Да еще
с таким болваном?
Однако Менашко, человек передовых взглядов, оказался заядлым ретроградом,
когда дело касалось чужой шкуры. Волей-неволей Котовскому пришлось прихватить с
собой адвоката и поехать к Валенцкому. Дорогой он озабоченно бормотал:
- Слыханное ли дело, с таким болваном!
Валенцкий, приземистый крепкий мужчина с блестящими глазами, был дома.
Когда ему изложили всю историю, он спросил у Котовского:
- Вы метко стреляете?
- Я? Да откуда же!
- Тогда купите пистолет и с утра до ночи стреляйте в карту. А я беру на
себя затянуть дело на несколько дней.
- Но я вовсе не собираюсь драться! - завопил Котовский.
- Тогда зачем вы ко мне пришли? - обиделся Валенцкий. - Наймите себе двух
парней, и пусть они вас защищают, если Норскому вздумается избить вас палкой.
- Ах, вот как? - вспылил Котовский. - Хорошо, я буду стреляться, раз вы
все против меня.
- Вовсе мы не против вас, да что поделаешь? - вздохнул Валенцкий.
- Но у меня есть невеста, осенью свадьба. А этот болван Норский...
- Если невеста мешает вам принять вызов, верните ей слово, другого выхода
нет, - сказал Валенцкий.
- Как это нет?
- Во-первых, пан Норский может избить вас. Во-вторых, вы лишитесь практики
и места у Сольского, который не потерпит у себя труса. В-третьих, никто не
захочет подать вам руки, я - первый. В-четвертых, сама невеста откажется от вас,
когда вы станете всеобщим посмешищем. Лезть без нужды в драку - это
фанфаронство, но отказываться от поединка неразумно; любой осел сможет тогда
третировать вас. А поэтому учитесь стрелять.
- Так что же мне, погибать от руки такого болвана?
- Пока вы не установите, что Норский ведет себя бесчестно, вы не вправе
отказываться от дуэли.
- К черту эти ваши правила, - стонал Котовский, хватаясь за голову. - Вот
так друзья, чтоб вам ни дна ни покрышки! Погибать из-за такого осла!
В конце концов он все же предоставил право своим приятелям Валенцкому и
Менашко распоряжаться его персоной по их усмотрению. После этого пан Валенцкий и
пан Менашко известили пана Розбияльского и пана Палашевича, что они готовы к их
услугам.
Переговоры продолжались три дня, и все это время несчастный Котовский,
вместо того чтобы принимать и посещать больных, с утра до ночи стоял в сенях и
стрелял из вновь приобретенного пистолета в карту, прибитую к стенке в спальне.
Отдыхал он от этого занятия только на обедах у панны Левинской, которая сразу
догадалась, что у жениха какая-то неприятность, и в полчаса выведала у него о
ссоре с Норским. Однако у Котовского хватило осторожности не проговориться о
дуэли.
Наступил наконец роковой день, пятница. В шесть утра пан Валенцкий и пан
Менашко разбудили Котовского и велели ему поскорей одеваться, так как в карете
их ждет доктор.
- На кой черт доктор? - спросил, умываясь, Котовский.
- Но тебя могут ранить.
- Ах так! - закричал Котовский. - Значит, меня собираются ранить, а может,
и убить? Тогда лучше уж сразу не ехать. К черту все эти правила чести!
Все же он смыл с лица мыльную пену, оделся и в половине седьмого сел в
карету, обменявшись рукопожатием с коллегой, у которого был такой вид, точно ему
не терпится выпытать у Котовского адреса его пациентов.
Герой предстоящей драмы всю дорогу смотрел в окошко, но не узнавал улиц,
по которым они проезжали. Он и не спрашивал, куда его везут, так как испытывал
некоторое облегчение при мысли, что место поединка, наверное, где-то очень
далеко. Он даже чувствовал бы себя сносно, невзирая на горестное свое положение,
если бы не поведение его спутников, которые хладнокровно беседовали о летних
театрах, о жаре и даже о давным-давно состоявшихся бегах, нисколько не
интересуясь тем, что последние дни поглощало его целиком.
- Слава богу, подъезжаем, - внезапно сказал Валенцкий.
"Слава богу! " - подумал Котовский и огляделся вокруг, будто очнувшись ото
сна.
Они ехали вдоль Вислы к какому-то лесу.
Беднягу Котовского обуревали самые разнообразные чувства: он ненавидел
пана Казимежа, с отвращением смотрел даже на Вислу и лес, презирал своих
спутников, а главное - жалел себя и оплакивал свою судьбу.
- Эй, стой! - закричал он.
- Чего тебе? - спросил Менашко.
- Я вылезаю. К черту дуэль!
Доктор усмехнулся, Валенцкий схватил Котовского за плечо.
- Ты с ума сошел? - воскликнул он, сверкая глазищами.
- Чего ради я должен рисковать жизнью из-за такого болвана? - оправдывался
Котовский. - У меня есть невеста, пациенты, я человек передовой и не намерен
поддерживать пережитки гнилого средневековья.
- Ладно, - нетерпеливо буркнул Валенцкий, - вылезай и... можешь
повеситься! После такого скандала тебе лучше не возвращаться в Варшаву.
- Ах так? Ну, хорошо. Я поеду на эту подлую дуэль. Но помните, моя кровь
падет на ваши головы.
Они уже были в Белянском лесу. Карета остановилась, седоки вышли, и тут
Котовский заметил, что у Валенцкого в руках какой-то кожаный футляр и что все
спутники стали вдруг предупредительны. Все трое наперебой разговаривали с ним,
но он никого не слушал; кожаный футляр Валенцкого занимал его гораздо больше,
чем остроты друзей.
Его вдруг словно осенило.
"Какая жалость, - подумал он, - что Сольского нет в Варшаве! Он человек
богатый, холостяк, получил два отказа и вдобавок охотник до дуэлей, уж он-то не
отдал бы меня на съедение этому головорезу. Сам пошел бы стреляться, ведь он
Норского терпеть не может, я знаю. Тогда бы мы посмотрели, кому пришлось бы
солоно - Норскому или Сольскому? Во всяком случае, не мне".
Так размышлял Котовский, обводя унылым взглядом Вислу, которая показалась
ему очень широкой, деревья, которые показались ему очень высокими, и даже небо,
которое словно стало ближе к земле, что, впрочем, не принесло бедняге
облегчения.
Противника еще не было на месте. Но не успел Котовский подумать, что он,
может быть, вовсе не явится, как Норский и его друзья показались между
деревьями: они шли так быстро, что молодой доктор даже рассердился.
Обмен приветствиями, секунданты сходятся.
"А может, дуэль не состоится? " - мелькнуло в голове героя поневоле, но
через минуту он услышал, как щелкнули пистолетные затворы.
С этой минуты бедняга Котовский уже ничего не видел и не слышал. Только
когда Валенцкий поставил его против пана Казимежа, он прошептал:
- А может... может, ты ему скажешь?
- Что?
- Чтобы мы помирились...
- Так ты что же, отказываешься от своих слов?
- Зачем мне отказываться, я ведь правду говорил, - возразил Котовский.
- В таком случае, - тихо сказал Валенцкий, - наводи на голову и опускай
пистолет к бедру, спусковой крючок не дергай, а нажимай мягко. Как услышишь
команду - иди...
Валенцкий присоединился к секундантам, а Котовский разглядел напротив себя
бледное, но улыбающееся лицо пана Казимежа.
- Сходитесь!
Котовский двинулся вперед, но, заметив направленный на него пистолет
противника, зажмурил левый глаз, а к правому поднес свой пистолет, да так, чтобы
поменьше видеть.
"И почему это не делают пистолеты толщиной с сосну! " - подумал он.
В этот миг пан Казимеж выстрелил, а Валенцкий скомандовал:
- Раз, два, три! Стой. Пан Котовский теряет выстрел. Стой.
Выкрикнув эти слова, ретивый секундант подбежал к Котовскому и отвел его
на исходную линию.
- Значит, дуэль кончена? - со вздохом облегчения спросил Котовский.
- Какой черт кончена! Разве ты не слыхал, что договорились стрелять до
трех раз? Но после второго выстрела можно будет прекратить, потому что оба вы
держитесь молодцами.
- Попробуй все же поговорить. Может, помиримся? - шепнул Котовский.
- Целься в голову, опускай пистолет к бедру и мягко нажимай на крючок, -
был ответ Валенцкого.
Он снова отошел к секундантам, а Котовскому тем временем подали заряженный
пистолет.
Теперь Котовский заметил, что доктора разложили на траве блестящие
инструменты, а секунданты стали подальше от него.
- Ах, вот вы как? - пробормотал он, видя, что даже друзья покинули его и
отдали на расправу свирепому врагу, который уже не улыбался и смотрел на него со
злобой.
- Сходитесь!
Отчаяние и гнев охватили Котовского. Он понял, что Норский без колебаний
ранит его и даже убьет. Мгновенно в его душе воцарилось холодное спокойствие. Он
прицелился в голову, затем начал опускать пистолет к бедру противника, медленно
нажимая на крючок... Выстрел грянул совсем неожиданно, а когда через секунду
рассеялся дым, перед Котовским уже никого не было.
Его противник, очень бледный, лежал поджав ноги, на земле на правом боку.
"Что за черт? " - с изумлением подумал Котовский, не понимая, что
случилось.
Оба доктора и секунданты кинулись к пану Казимежу. Котовский стоял
неподвижно и смотрел. Через несколько минут подбежал Валенцкий.
- Ну и угостил ты его! - сказал он.
- Как так? .. - спросил Котовский.
- Да правое легкое прострелил.
- Вздор болтаешь!
- Ступай сам посмотри.
- Но ведь я этого не хотел! - простонал Котовский, теребя волосы.
- Неважно, чего ты хотел, важно, что ты сделал.
- Ах, черт подери! - сокрушался Котовский.
Тут подошел Менашко. Он и Валенцкий взяли несчастного победителя под руки
и насильно отвели его в карету.
- Я не хотел, не хотел! ..
Через минуту карета уже катила в Варшаву.
Вызывая Котовского на дуэль, пан Казимеж допускал разные возможности:
противник будет убит наповал, либо отделается раной в руку или ногу, а может
статься, этот молокосос-лекаришко, перепуганный и непривычный к оружию, даже
подстрелит кого-нибудь из секундантов. Короче говоря, пан Казимеж был готов ко
всему, за исключением того, что его самого могут ранить.
Падая, он ничего не чувствовал, даже не мог вспомнить, когда, как и почему
упал. Но, очутившись на земле, он убедился, что лежит в очень удобной позе и что
ему вовсе не хочется менять ее; его внезапно охватило глубокое безразличие.
Мысли, которые в эту минуту мелькнули в его уме, можно было бы передать примерно
так:
"Лежу вот себе, правда, не знаю где - и буду лежать, сколько вздумается,
потому что мне так нравится".
Когда же доктора усадили его и принялись расстегивать сюртук, снимать
жилет и сорочку, пан Казимеж решил подшутить над ними, притвориться, будто с ним
и впрямь что-то случилось. Он закрыл глаза и, еле удерживаясь от смеха, оперся
на кого-то головой и, только ощутив боль под правой лопаткой и услышав слово
"пуля", сказал про себя:
"С ума, что ли, посходили эти доктора? "
Ему уже не хотелось открывать глаза. Кто-то ощупывал его правый бок и
спину под правой лопаткой, и в этих местах он чувствовал жгучую боль. Состояние
было странное - мешала не боль, а какая-то тяжесть внутри, собственное тело
казалось ему чужим. Пану Казимежу захотелось кашлять, его затошнило, кинуло в
жар, потом в холодный пот, и тут он почувствовал себя очень несчастным. Сознания
он не терял, а просто не хотел подавать вида, что все понимает, так ему это было
безразлично.
Друзья пана Казимежа побежали по направлению к монастырю, и доктора чуть
не целый час поддерживали раненого. Найдя дом, где можно было снять комнату для
раненого, друзья возвратились в лес с козлами, которые несли двое крестьян.
- Зачем это? - спросил пан Казимеж, только теперь открыв глаза.
Он хотел прибавить: "Я сам пойду", - но острая боль в правом легком не
дала ему договорить. Он испугался и тут же впал в полузабытье, смутно ощущая,
что покачивается и что его тошнит. Это было очень неприятно, и пан Казимеж
почувствовал, что по его лицу текут двумя ручейками слезы, затем ему опять все
стало безразлично.
Придя в себя, он увидел побеленную комнату, где за простым столом сидели
оба доктора. Окно напротив было завешено плахтой. Потом, когда пан Казимеж
утратил ощущение времени, незнакомый человек, которому помогала какая-то
старуха, стал класть ему пузыри со льдом: один под лопатку, другой на грудь.
Пан Казимеж хотел что-то спросить, но закашлялся и при этом почувствовал
такую острую боль в груди, что решил больше никогда не кашлять. Он заметил
также, что невыносимая боль пронизывает его грудь при каждом глубоком вдохе, а
потому решил совсем не дышать или дышать как можно осторожней.
С этой минуты главной заботой пана Казимежа стало дыхание, оно причиняло
ему ужасные муки и пугало его, но иногда дышать было даже приятно. Пану Казимежу
мерещилось, будто боль, свернувшись змеей, лежит у него на груди. Холодное
чудовище спало, но стоило вдохнуть воздух поглубже, как змея вонзала в тело
раненого зубы, которые жгли его, как раскаленные гвозди. При одной мысли об этой
нестерпимой боли пану Казимежу становилось страшно, и он всеми силами старался
не дышать глубоко. Когда ему удавалось перехитрить спавшую змею, он даже губы
закусывал от радости, а когда приловчился дышать нижней частью легких, то чуть
не подпрыгнул на постели. Разумеется, это было неполное дыхание, но зато и боли
не было.
Между тем незнакомый человек и старуха меняли пузыри со льдом: один клали
под лопатку, другой - на грудь. Иногда пан Казимеж видел склоненное над ним лицо
доктора, который сопровождал его на дуэль.
Потом больной забылся в полусне. Ему грезилось, будто он - ученица в
пансионе матери, и учитель - не Дембицкий ли? - велит ему отвечать урок о
Котовском. "Котовский? Котовский? " - напряженно повторяет пан Казимеж; это
слово ему как будто знакомо, только он никак не вспомнит, человек ли это, или
машина, или, может быть, часть света?
- Котовский? Котовский? - повторяет пан Казимеж, чувствуя, что его кидает
в жар от страха получить плохую отметку.
Однажды он услышал разговор:
- Кровью харкает? - спросил низкий голос.
- Раза два, не больше.
- Жар есть?
- Совсем небольшой, уже спадает.
Пан Казимеж открыл глаза и увидел толстого бородатого человека. Это был
Коркович. Больной узнал его, но имени вспомнить не мог. А ведь было совершенно
ясно, что если бы он вспомнил имя этого господина, то сразу без запинки ответил
бы урок о Котовском и, может быть, даже получил бы пятерку.
Пан Казимеж был сильно раздосадован своей забывчивостью, а тут еще всю
комнату заполнила вдруг какая-то странная паутина, которая садилась на окна, на
стулья, на печь и даже забиралась к нему под одеяло.
Потом пана Казимежа перестал беспокоить урок о Котовском, перестало
мерещиться, что он - ученица, он вообще ни о чем не грезил, а только спал.
Когда его поили молоком или вином, он чувствовал во рту неприятный вкус;
когда оправляли постель, ему казалось, что руки и ноги у него налиты свинцом и
пришиты к туловищу нитками. Он ощущал сильную усталость и раздражение - ему
хотелось только спать. Он даже собирался сказать, чтобы ему не мешали, но потом
раздумал, убедившись, что открывать рот и ворочать языком слишком трудно.
Только на восьмой день к вечеру пан Казимеж пришел в себя. Он
почувствовал, что ему лучше, и, заметив в комнате незнакомого человека, вдруг
спросил:
- Что это, черт возьми, так тихо?
- Ого, вы уже заговорили? - удивился незнакомец.
- Кто вы такой? - снова спросил пан Казимеж, поудобней устраиваясь на
подушке. - Нет ли здесь кого-нибудь из моих знакомых? Что здесь происходит?
- Я фельдшер, - ответил таинственный незнакомец. - А во дворе ждет дама,
она уже третий раз приезжает узнать о вашем здоровье.
- Наверно, сестра. Впустите ее.
Фельдшер вышел, и пану Казимежу показалось, что он слишком долго не
возвращается. Потом отворилась дверь, и в комнату вбежала женщина в черном, с
густой вуалью на лице. Она подбежала к постели, упала на колени и, откинув
вуаль, начала целовать свесившуюся руку пана Казимежа.
- А я уже думала, - прошептала она, - что нас похоронят в одной могиле!
Это была Ада Сольская.
* Глава шестнадцатая
Открываются новые горизонты
После прогулки в Ботанический сад Мадзя убедилась в том, что пан Казимеж
способен совершить гадкий поступок и что она никогда по-настоящему не любила
сына своей начальницы.
Но когда пан Казимеж побывал у нее последний раз, характер поклонника
представился Мадзе в новом свете. Пан Казимеж оказался эгоистом, таким
законченным и наивным эгоистом, что он даже не пытался скрыть своей радости,
узнав из анонимного письма, что в него влюблена богатая невеста панна Сольская.
Мадзе однажды уже случилось видеть его таким откровенно довольным; это
было в доме Арнольдов, когда она заверила Элену, что не выйдет замуж за
Сольского. Как ликовал он тогда, как прыгал от радости и как изменил свое
отношение к Мадзе!
Эгоист! Сотни раз слышала Мадзя это слово, но только теперь поняла его
значение. Эгоист - это не человек, а камень, он только тогда оживает и
становится прекрасен, когда сам страдает или может поживиться на счет другого.
Но к чужому горю он глух, чужого горя он не видит, чувство жалости ему
незнакомо.
"Как он сердился на меня за то, что я навестила Стеллу и ее ребенка, -
подумала Мадзя. - Нехороший он человек! "
В эту минуту Мадзя ощутила горечь и холод. Ей начало казаться, что все
люди - себялюбцы и что в этой пустыне каменных сердец лишь два-три человека из
Иксинова, брат и сестра Сольские да горсточка монахинь представляют собой
оазисы.
Разве не эгоисты такие люди, как панна Евфемия и ее мать, пани Коркович,
Жаннета, Элена, Згерский и многие, многие другие?
"Ах, скорей бы уж ответил Здислав! " - подумала Мадзя.
Вскоре некоторые малозначащие обстоятельства утвердили ее в убеждении, что
миром управляет эгоизм.
На другой день после прихода пана Казимежа Мадзя уже кончала занятия в
доме, где у нее был урок с двенадцати до двух, когда в комнату к девочкам вошла
их мать, слывшая в кругу знакомых остроумной и приятной дамой, но грубая и
бессердечная с прислугой и учительницами. Разодетая барыня велела девочкам выйти
и, нагло глядя на Мадзю, заявила:
- Вот что я решила. Девочки в этом году, может, не будут сдавать экзамены.
Так что прошу прощенья, вот деньги...
Она протянула Мадзе несколько свернутых бумажек и, кивнув головой,
удалилась.
Мадзя чуть не разрыдалась. К счастью, новый взгляд на мир помог ей
овладеть собой. Мадзя вышла в прихожую, никто не подал ей пальто; на лестнице
она пересчитала деньги.
Не хватало двух рублей; но Мадзю это не огорчило, напротив, она
рассмеялась. Странный поступок светской дамы был ей понятен.
До экзаменов оставалась одна неделя; курс уже был пройден, и Мадзя
занималась с девочками повторением. Бесцеремонно увольняя учительницу, дама
хотела сэкономить деньги и выгадала вдвойне. И за последнюю неделю не надо было
платить, и обсчитать удалось на два рубля!
Мадзя много слыхала об этой барыне; на приемах у нее бывали десятки
гостей, а швеи, прислуга, учительницы поминали ее недобрым словом: у каждой она
норовила урвать хоть несколько злотых.
Все это была правда. Но еще неделю назад подобные мысли не пришли бы в
голову Мадзе. Если бы ее вышвырнули тогда так, как сегодня, она бы решила, что
сама во всем виновата, залилась бы слезами, предалась отчаянию.
А сейчас она смеется над эгоистами, которые если не ищут богатой невесты,
то хотя бы вовремя избавляются от учительниц и экономят на них два рубля.
"Ах, если бы Здислав ответил! - подумала она. - Может быть, там, где он
живет, люди другие. Народ там бедный, а бедняки умеют быть благодарными".
Она вспомнила семью иксиновского учителя, Цецилию, Стеллу, прачку,
стиравшую белье у Корковичей. Все они любили Мадзю, потому что только она желала
им добра, им, униженным и страждущим.
Так в ней произошла большая перемена, и случилось это неожиданно, среди
бела дня, на шумной улице. Сердце ее ожесточилось против богатых и сытых и
открылось для униженных и страждущих. В это мгновение она разумом постигла то,
что с детства чувствовала сердцем: только тогда она будет по-настоящему
счастлива, когда сможет посвятить свою жизнь униженным и страждущим. Она уже
знала, что, если кому-нибудь из них улыбнется счастье, он оставит ее, не
поблагодарив, и забудет без сожаленья. Ну что ж? Ведь одинокие и исстрадавшиеся
люди никогда не переведутся на свете, а она хочет служить им одним.
"Ах, если бы Здислав поскорее ответил! - думала она. - Мы вернулись бы
сюда через несколько лет. Я стала бы заботиться о здоровье его рабочих, обучала
бы их грамоте; а если бы оказалось, что я не нужна им, то разве мало несчастных
в любом краю? Один голодает, а другой оборван, тот болен, а тому недосуг
заняться собственными детьми. Здесь мое царство, а не в салонах, где расцветает
эгоизм! "
День прошел спокойно: только час от часу становилось сильней горькое
чувство. Временами Мадзе казалось, что ей откажут и в другом доме. Однако страхи
были напрасны; ее приветливо встретили и мило с нею простились. Это был
небогатый дом, здесь не бывали на приемах десятки гостей и хозяева не могли
швыряться учительницами.
Но на следующий день утром в девять часов в комнату к Мадзе вбежала Маня
Левинская, запыхавшаяся и возбужденная.
- Ах, моя дорогая, моя единственная, - воскликнула она, бросаясь Мадзе на
шею, - только ты можешь спасти нас!
- Что случилось? - спокойно спросила Мадзя, а сама подумала:
"Может, Котовского уволили, и она, бедняжка, велит мне ради его спасения
выйти замуж за Сольского! "
- Представь себе,
...Закладка в соц.сетях
