Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...зей.
"Милашечка, - думал он, - придется и ею заняться... А главное, надо с ее
помощью попасть к Сольским, а то пани Коркович голову мне оторвет, если я ее не
познакомлю с ними..."
Сразу же после отъезда гостей пани Коркович стала принимать у прислуги
серебро, а пан Коркович на некоторое время заперся у себя в кабинете один на
один с содовой водой и лимоном. О чем он размышлял, неизвестно, но только в пять
часов он призвал к себе жену и сына.
Вид у пана Бронислава был жалкий, способный растрогать самое
бесчувственное материнское сердце: лицо бледное, опухшее, взгляд мутный, волосы
растрепаны. Увидев его, пани Коркович с трудом сдержала слезы, но отец как будто
не разжалобился.
Заметив на столе у родителя содовую воду, пан Бронислав неверной рукой
взял стакан и сунул под сифон. Но отец вырвал у него стакан и крикнул:
- Руки прочь! Не за тем я звал тебя, чтобы ты мне тут выпивал воду.
- Петрусь, - умоляющим голосом сказала мать, - ты только посмотри, какой у
него вид!
- Чтоб его черт побрал! - проворчал старик. - А какой у меня будет из-за
него вид? Послушай, что это ты устроил панне Катарине? Как ты смел целовать ее в
плечо или куда-то там еще?
- Было из-за чего поднимать такой шум, - апатично ответил пан Бронислав. -
В голове у меня помутилось, вот и все. Я думал, это Мадзя...
- Что? - крикнул отец, поднимаясь с кресла.
- Ну конечно, он думал, что это гувернантка, - торопливо вмешалась пани
Коркович.
- Гувернантка? - насторожился пан Коркович.
- Ведь Бронек настолько тактичен, что, будучи трезвым, никогда не позволил
бы себе обойтись так с барышней из общества, - говорила мать, подмигивая
молодому человеку. - Завтра он принесет ей и ее дяде извинения, и конец. Сама
панна Катарина сказала мне, прощаясь, что приняла все это за шутку.
- И говорить тут не о чем! - подхватил пан Бронислав. - Я ведь сразу
сказал ее дяде, что ошибся. Я ведь не панну Катарину...
- Не панну Катарину хотел поцеловать в плечо, а кого же? - допытывался
отец.
- Ну, Мадзю! И говорить тут не о чем! - ответил пан Бронислав и, зевая,
закрыл рукою рот.
Но отец побагровел и с такой силой хлопнул кулаком по столу, что сифон
подпрыгнул и стакан упал на ковер.
- Ах негодяй! Ах фармазонское семя! - крикнул Коркович. - Так ты думаешь,
что я в своем доме позволю компрометировать честную девушку?
- Да чего же ты сердишься, Петрусь? Ведь ничего с гувернанткой не
случилось, - успокаивала его супруга.
- Вы, папа, просто ревнуете, - проворчал пан Бронислав.
- К кому ревную? Что ты болтаешь? - спросил изумленный отец.
- Да к Мадзе. Вы около нее, как тетерев на току, пыхтите. Сколько раз я
видел.
- Вот видишь, Петрусь! - вмешалась супруга. - Ты сам подаешь сыну дурной
пример, а потом сердишься...
- Я? Дурной пример? .. - повторил Коркович, хватаясь за голову.
- Улыбаешься ей, заискиваешь, дружески беседуешь, - с оживлением говорила
дама.
- А я ведь помоложе вас, папа, и мне это простительно, - прибавил сын.
В то же самое мгновение отец схватил его за лацканы фрака и почти поднес к
лампе.
- Так вот ты какой? - сказал он спокойным голосом, глядя ему в глаза. - Я
обхожусь с порядочной девушкой, как полагается порядочному человеку, а ты, шут,
смеешь говорить, что я пыхчу около нее, как тетерев на току.
- Петрусь! Петрусь! - воскликнула потрясенная супруга, силясь дрожащими
руками вырвать сына из отцовских объятий. - Петрусь, ведь это была шутка!
- Э! - по-прежнему спокойно продолжал старик, - вижу, в моем доме слишком
много шутят. Тебе волочиться простительно, потому что ты моложе? Это верно.
Волочись, но... сейчас же сделай девушке предложение!
- Петрусь! - воскликнула супруга. - Это уж слишком!
- Не хочешь, чтобы твой сын женился на докторской дочке?
- Ты меня в гроб уложишь! - затряслась супруга.
- Ах, вот как, сударыня! Такой союз вам не по вкусу! Ну, погодите же!
Бронек! - решительно продолжал отец. - Завтра же переедешь из дому на завод. Там
есть комната. Я тебя, голубчик, заставлю работать, я тебе подам хороший пример,
будешь и ты, как тетерев, пыхтеть, только около чана!
- Но, Петрусь!
- Вы меня не морочьте! - крикнул отец. - Будет так, как я хочу, и баста!
Из парня уже вырастила бездельника, если и дочек так воспитала, знаешь, куда они
пойдут? .. Надо мне и к девочкам заглядывать, а то с ними, пожалуй, дело еще
хуже. Вот подвяжешь фартук да наденешь шлепанцы на босу ногу, пропадет у тебя
охота куралесить! - прибавил он, обращаясь к сыну.
Пан Бронислав в эту минуту был бледнее, чем в начале разговора, но глаза
его смотрели трезво. Он взял отца за руку и, поцеловав в локоть, пробормотал:
- Но, папа, я ведь могу... сделать предложение Мадзе!
- И думать не смей! - вскричала мать. - Только через мой труп!
- Сперва за работу возьмешься, голубчик, а о женитьбе потом подумаем.
- Только через мой труп! В гроб меня хотите уложить! - визжала мать.
- Довольно ломать комедию! - прервал ее отец. - Мне надо ехать на завод, а
вы ступайте спать. Бронек, - прибавил он на прощанье, - только посмей пристать к
гувернантке, всыплю, как два года назад. Помнишь?
- Но я хочу жениться на ней...
- Пошел вон!
Когда сын с матерью вышли в коридор, пан Бронислав сказал вполголоса:
- Вы же видите, мама, что старик ревнует. Спокойной ночи!
Он вышел в прихожую. Пани Коркович остановилась под дверью Мадзи и
сказала, грозя кулаком:
- Погоди ты у меня, эмансипированная! Дай мне только познакомиться с
Сольскими, я тебе за все отплачу!
* Глава шестая
Сольские приезжают
В первый день после роскошного вечера ни Коркович-старший, ни Корковичмладший
не вышли к обеду. На следующий день Коркович-младший велел принести себе
обед в комнату; отец, правда, вышел к столу, но ел без аппетита и изругал Яна.
Только на третий день пан Бронислав показался в столовой; вид у него был
обиженный, и Коркович-старший не смел поднять на сына глаза.
Все эти тяжелые дни пани Коркович жаловалась на мигрень, бранилась с
дочерьми и прислугой, хлопала дверьми, с Мадзей говорила коротко, силясь быть
любезной.
- Нечего сказать, порядки! - сказала в эту пору Линка Стасе. - По всему
видно, что папа с мамой истратили кучу денег.
- И к тому же Бронек выкинул какую-то штуку, - ответила Стася. - Кажется,
ущипнул за ужином панну Катарину.
- Что за гадость! - возмутилась Мадзя. - Как можно повторять выражения,
которых постеснялась бы прислуга на кухне!
- Ах, панна Магдалена! Нам это сказали в гардеробной!
- Но, милочки, не повторяйте больше подобных выражений, - сказала Мадзя,
целуя Стасю и Линку.
А про себя подумала:
"Бедные Корковичи! Так истратиться на этот вечер, а в результате только
мигрень да неприятности! Бедные люди! "
И она стала терпеливо ждать, когда кончится дурная полоса, как деревенский
люд ждет, когда кончится непогода, а сам делает свое дело.
Ее терпение было вознаграждено даже раньше, чем можно было ожидать. В один
прекрасный день в учебный зал вбежала пани Коркович, она совсем запыхалась, но
сияла от радости.
- Знаете, сударыня! - воскликнула она. - У меня только что был Згерский и
сказал, что Сольские ночью приехали в Варшаву. Сегодня пан Сольский должен
уехать дня на два к себе в имение, которое граничит с нашим заводом.
- Так они здесь? - сказала Мадзя и вся вспыхнула. - Ах, как хорошо!
Пани Коркович не могла сдержать порыва нежных чувств, который нарастал,
как горный поток после дождя.
- Милая панна Магдалена, - говорила она, обнимая Мадзю, - простите, если я
за эти два дня доставила вам неприятности. Но я так расстроилась, у меня было
столько скандалов с мужем...
Удивленная этим порывом, Мадзя ответила, что в доме Корковичей ей никто не
причиняет никаких неприятностей, напротив, пребывание в нем она считает лучшей
порой в своей жизни.
Хозяйка снова бросилась обнимать ее.
- Панна Сольская, наверно, пригласит вас к себе, - продолжала она, - и
сама у вас побывает. Прошу вас, не связывайте себя уроками. Вы можете уходить из
дому и возвращаться, когда вам вздумается. А для ваших гостей в вашем
распоряжении наша гостиная.
Вечером старый слуга Сольских принес Мадзе письмо и сказал, что ее ждет
карета. Пани Коркович была вне себя от радости. Она дала слуге рубль, который
тот взял с совершенным равнодушием, хотела угостить его стаканом вина, за что
тот поблагодарил ее, и даже готова была сама отвезти Мадзю к панне Сольской.
Когда же Мадзя, торопливо одевшись, выбежала из дома, пани Коркович кликнула в
гостиную обеих дочерей, Яна и горничную и велела им смотреть в окна.
- Поглядите! - лихорадочно говорила она. - Это карета панны Сольской.
Жаль, что темно, но мне что-то кажется, что это довольно старая карета, правда,
Ян? Вот панна Магдалена садится! .. Вот уже тронулись! .. А лошадки-то
плохонькие!
Мадзя в сопровождении камердинера поднялась по широкой лестнице особняка
Сольских в бельэтаж. Она прошла несколько больших комнат, заставленных мебелью в
чехлах, и камердинер постучал в закрытую дверь.
- Прошу, прошу!
В комнате, освещенной лампой с абажуром, у камина, в котором пылало
несколько поленьев, сидела на козетке, закутавшись в шаль, Ада Сольская.
- Наконец-то ты явилась, бродяга! - воскликнула Мадзя, подбегая к Аде.
- Не целуй меня, а то получишь насморк! Ну, ладно, теперь уж целуй, только
не смотри на меня, - говорила Ада. - Моя милая, мое золотко! Вид у меня ужасный.
Стефан вчера открыл в вагоне окно, и я схватила жестокий насморк. Слышишь, какой
голос, как у шестидесятилетней старухи... Ну садись же, ну поцелуй меня еще
раз... Меня так давно никто не целовал! Стефан делает это так, точно отбывает
повинность, а Элена не любит нежностей, и губы у нее холодны, как мрамор. Ну,
скажи же мне что-нибудь... Какая ты красавица! Что поделываешь, что думаешь
делать? Ведь уже скоро год, как мы не видались.
С этими словами Ада обняла Мадзю за талию и укутала ее своей шалью.
- Что же я могу поделывать, моя дорогая? - ответила Мадзя. - Я у
Корковичей в гувернантках, а в будущем году открою маленький пансион в Иксинове.
- Эти Корковичи, наверно, несносные люди?
- Ты знаешь их? - с удивлением спросила Мадзя.
- Знаю ли я их? Да ведь они уже полгода засыпают нас письмами, а сегодня
пан Казимеж сказал мне, что это неприятные, чванные люди.
- Эля приехала?
- Она осталась на несколько дней в Берлине и приедет со своим отчимом.
- А здесь поговаривают что Эля и Стефан помолвлены.
Ада пожала плечами и подняла глаза к потолку.
- Как тебе сказать? - ответила она. - Они дали друг другу слово, потом
порвали отношения, снова сблизились, а теперь, право, не знаю, - кажется,
дружат. Может, и поженятся, когда у Элены кончится траур. Однако я бы не
удивилась, если бы сегодня она вышла за другого.
- Пан Стефан любит ее?
- Скорее уперся на своем, решил, что она должна за него выйти.
- А она?
- Откуда мне знать? - говорила Ада. - Когда Стефек ухаживает за другими
женщинами, Элена не скрывает своей ревности, но когда он возвращается к ней, она
становится холодна. Может быть, она и любит его... Стефека можно полюбить, дада!
- А ты?
- Я уже не восторгаюсь Эленой, как прежде бывало, помнишь? Не хочу быть
соперницей Стефека. И все-таки если бы они поженились, я была бы рада, и знаешь
почему? В доме появились бы дети, - сказала Ада, понизив голос, - красивые дети.
А я так люблю детей, даже безобразных...
И, поцеловав Мадзю, она продолжала:
- Вся наша родня, все знакомые возмущаются. Ни приданого, ни имени...
Дочь, говорят, самоубийцы, - прибавила она, снова понизив голос. - Но чем больше
они негодуют, тем больше упирается Стефек.
- Пан Стефан уехал? - спросила Мадзя.
- Да, в имение. Представь, он хочет строить сахарный завод! Я очень
довольна, ведь он всегда терзался мыслью, что у него нет цели в жизни. Теперь у
него есть эта цель: я, говорит он, либо осчастливлю много народу, либо стану
делать деньги, а они тоже чего-нибудь да стоят.
- Совсем как наш Здислав, - вставила Мадзя.
- Твой брат? - спросила Ада. - Как его успехи?
Мадзя махнула рукой.
- Таков, видно, наш удел - не понимать собственных братьев, - сказала она.
- Здислав управляет не то одной, не то несколькими ситценабивными фабриками под
Москвой. Он писал мне, - только просил ничего не рассказывать папе и маме, - что
у него все идет хорошо, но что сейчас он мне больше ничего не скажет. Хочет,
видно, сделать сюрприз папе и маме, но я его не понимаю. Расскажи мне, милочка,
о себе, - закончила Мадзя.
- Ах, о себе! - со вздохом ответила панна Сольская. - Я написала
исследование о размножении грибов, а сейчас изучаю мхи. Познакомилась с
несколькими известными ботаниками, которые хвалят мои работы... вот как будто и
все. У меня, наверно, нервы шалят, - я так много работаю, а меня все равно томит
тоска, лезут в голову всякие страхи. Перед тем как ты пришла, я думала о том,
что наш дом для меня слишком просторен. Ты только представь себе, какая это
пытка одиннадцать комнат для такого маленького существа, как я? Я боюсь ходить
по ним, меня пугают их размеры, отзвук собственных шагов. Сегодня, когда
надвинулся вечер, я велела зажечь везде огни, - мне вдруг стало страшно, что
наши предки сошли с портретов и блуждают по пустым комнатам. Но, увидев эти
залитые светом комнаты, я так испугалась, что тотчас велела погасить огни. То же
чувство страха охватывало меня в венецианских и римских дворцах. Так я и живу...
В Цюрихе было получше, там я занимала две комнатки, как у пани Ляттер. Но эта
пора уже не вернется... Вот видишь, какой у меня ужасный насморк? - закончила
панна Сольская, вытирая платком глаза.
- А ты и тут переходи жить в маленькие комнатки, - посоветовала Мадзя.
Ада печально улыбнулась.
- Разве ты не знаешь, - ответила она, - что одиночество раздвигает стены
даже самого маленького жилья? Куда бы я ни пошла, я всегда остаюсь сама собою и
всегда я одинока.
- Подбери себе общество.
- Какое? Из тех людей, что льстят мне, или из тех, что завидуют?
- У тебя есть родные, знакомые.
- Ах, оставь, - ответила Ада, презрительно пожимая плечами. - Уж лучше
иметь дело со мхами, чем с этими людьми, я и разговаривать-то с ними не могу.
Надо мной и особенно над Стефеком тяготеет заклятье: ум у нас аристократический,
а воспитание демократическое, ну и кое-какие знания... Плод древа познания
изгоняет не только из рая, но прежде всего из светского общества...
Подали ужин и чай, и обе подруги засиделись до полуночи, вспоминая
пансионские времена.
Вернувшись домой, Мадзя застала у себя в комнате возбужденную пани
Коркович.
- Ну как панна Сольская? - воскликнула пухлая дама, помогая Мадзе снять
пальто.
- Ей нездоровится, насморк.
- А про нас она не вспоминала? Скажите прямо...
- Да, да, - смущенно ответила Мадзя. - Она что-то говорила о ваших
письмах.
- Прекрасная, благородная девушка! Не слишком ли жарко у вас в комнате,
панна Магдалена, я велела истопить? Завтра муж едет к себе на завод и, наверно,
познакомится с паном Сольским.
Мадзя до трех часов утра не могла уснуть. Ее взволновал приезд Ады, но
больше всего подавленное настроение подруги. Все виделась ей богатая невеста,
которая, укутавшись в шаль, жмется в углу козетки, обладательница одиннадцати
комнат, в которых ей страшно, когда они погружены во мрак, и еще страшнее, когда
они залиты огнями.
"Мыслимое ли это дело, - думала Мадзя, - что Ада несчастна? У нее огромное
состояние, а она сидит в одиночестве; она хорошая, чудная девушка - и не может
найти себе общество. На сеете, верно, нет справедливости, а только слепой
случай, который одним дает добродетели, а другим радости? "
Ее бросило в дрожь. Ведь ей говорили, что добродетель бывает
вознаграждена, и она верила в это. Однако же пани Ляттер и бедный Цинадровский
были покараны смертью, а тем временем очень много злых людей наслаждаются жизнью
и успехом!
В течение нескольких дней карета каждый вечер приезжала за Мадзей и
увозила ее к панне Сольской. Пани Коркович была в восторге; однако настроение ее
внезапно изменилось.
Пан Коркович вернулся с завода злой как черт. Он попал как раз к обеду,
небрежно поздоровался с семьей, холодно с Мадзей и, садясь за стол, бросил жене:
- И надо же было посылать меня неизвестно за чем?
- Как? - воскликнула супруга. - Ты ничего не сделал? Ты же сам желал...
- Ах, оставь меня в покое с моими желаниями! - крикнул супруг. - Это не
мое желание, а твой каприз. У меня одно желание, чтобы пиво было хорошее и чтоб
его побольше покупали! А вовсе не искать знакомств с аристократией.
- Прекрати, Петрусь! - бледнея, прервала его супруга. - Ничего-то ты не
умеешь. Вот если бы с тобой поехал Згерский...
- Згерский врет, он тоже с ними незнаком. Сольский это какой-то сумасброд,
а может, он занят...
- Да прекрати же, Петрусь, - прервала его супруга. - Пан Сольский был,
наверно, очень занят.
Как ни сердит был пан Коркович, ел он за четверых, зато пани Коркович
потеряла аппетит. После обеда она уединилась с супругом в его кабинете, и они
долго о чем-то совещались.
Когда вечером в обычное время за Мадзей приехала карета, пани Коркович,
преградив гувернантке в коридоре дорогу, язвительно сказала:
- Каждый божий день вы ездите к Сольским, а они так и не отдают вам
визита?
- Ада нездорова, - в замешательстве ответила Мадзя. - Да и в конце
концов...
- Не мне делать вам замечания, - продолжала почтенная дама, - однако я
должна предупредить вас, что с этими господами аристократами надо очень
считаться. Если панна Сольская не отдает вам визита, не знаю, прилично ли...
- Но разве я у себя дома? - ответила Мадзя, и дрожь пробежала у нее по
телу при мысли о том, что пани Коркович может обидеться на нее за эти слова или
подумать, что она ее упрекает.
Но эта небольшая дерзость произвела эффект совершенно противоположный:
пани Коркович расчувствовалась.
- Ах, панна Магдалена, - сказала она, взяв Мадзю за руку, - ну хорошо ли
так отвечать такому другу, как я? Наш дом - это ваш дом, вы для нас все равно,
что дочь и можете принимать в гостиной, кого вам вздумается, можете даже
пригласить Сольских на обед, - уж мы-то в грязь лицом не ударим. Если же я,
дорогая панна Магдалена, напомнила вам об ответном визите, то только для вашего
добра. Я не могу допустить, чтобы пренебрегали особой, достойной любви и
уважения...
Мадзя испытывала двойное чувство: она не верила пани Коркович с ее
заботами и опасалась, что может показаться Аде назойливой.
"Пани Коркович чего-то сердится на Сольских, - думала она, - но с другой
стороны, она права. Зачем мне навязываться Аде, с которой я не буду поддерживать
близких отношений? Я - гувернантка, она - светская дама! "
Когда Мадзя спустя час приехала к Аде Сольской, та бросила на нее взгляд и
спросила:
- Что с тобой? Вид у тебя такой, точно у тебя случилась неприятность? Уж
не письмо ли из дому?
- Ничего со мной, милая, не случилось, - опуская глаза, ответила Мадзя.
В эту минуту к сестре вошел Стефан Сольский. Увидев Мадзю, он остановился,
и в раскосых его глазах засветилась радость.
- Если не ошибаюсь, - сказал он, - панна Бжеская? Признаюсь, я не узнал бы
вас...
Он взял обе руки Мадзи и впился в нее глазами; ноздри раздувались у него,
как у скакуна благородных кровей.
- В Риме, - говорил он, - художники умоляли бы вас позировать им. Ну,
скажи, Ада, разве это не воплощение доброты? Ну, скажи, найдется ли сейчас на
тысячу женщин одно такое лицо? Где были мои глаза, когда я увидел вас в первый
раз? Нет, ты сама скажи, Ада...
Он жал Мадзе руки и, пожирая ее взором, придвигался все ближе к ней, так
что девушка попятилась в смущении, не смея взглянуть в его черные сверкающие
глаза.
- Стефек! - мягко отстранила его Ада. - Мадзя обидится, ведь вы почти
незнакомы.
Сольский стал серьезен.
- Ты знаешь, - сказал он сестре, - мне легче руки лишиться, чем обидеть
твою подругу. Да еще такую подругу!
Он снова шагнул к Мадзе, но Ада снова его удержала.
- Не сердись, золотко, - сказала она Мадзе. - Стефек такой живчик! Если
ему что-нибудь понравится, он, как ребенок, сейчас же тянется руками. Его
живость и чудачества доставляют мне порой много огорчений. Представь себе, на
аудиенции у его святейшества ему так понравилась статуэтка божьей матери, что он
не отвечал на вопросы...
Брат вырвался у сестры из рук и снова схватил за руку Мадзю.
- Клянусь, сударыня, - вскричал он, - я неплохой парень, и Ада зря
старается удержать меня в стеснительных рамках приличий. Признаться сказать, я
только сегодня вас разглядел. В вашем лице есть что-то удивительное, я просто
очарован...
Мадзя спрятала зарумянившееся лицо на плече Ады.
- Если вы со мной будете так разговаривать, я больше никогда к вам не
приду, - ответила она.
- Ах, вот как? - воскликнул он. - Тогда я буду нем, только почаще
приходите к Аде. Вы совершите акт милосердия, потому что моя бедная сестра
совсем заброшена. Я ринулся в водоворот коммерческих дел, и очень может быть,
что мы будем встречаться с нею всего раз в неделю.
Мадзя молчала. Сольский произвел на нее огромное впечатление. Она
чувствовала в нем дикую необузданную силу, которую, однако, он сам укротил из
уважения к ней.
Сольский посидел еще с полчаса. Шел веселый разговор об Италии и Париже, и
Ада пообещала Мадзе как-нибудь силком увезти ее за границу.
- Ты увидишь другой мир, - говорила она. - По-другому построенные города,
по-другому возделанные поля, другие обычаи, даже другие правила...
- Другие правила? Это по сравнению с какими? - спросил Сольский.
- По сравнению с нашими, - ответила сестра.
- У нас нет никаких правил! - сказал он со смехом.
- Ты на себя же клевещешь.
- Нимало, я ведь знаю себя и свою среду. У меня самого нет правил, и у
тебя их нет.
- А пан Казимеж? - спросила сестра.
- У него их меньше всего.
- У Дембицкого тоже? - прибавила Ада, краснея.
- Ну, разве только у него. Но этот человек похож на курс геометрии: все в
нем точно, определенно и покоится на нескольких аксиомах. Однако это мертвая
сила, которая способна дать ценные указания, как перевернуть землю, но сама не
поднимет даже булавки.
Сольский был в хорошем настроении, хотя заметно было, что с Мадзей он
старается укротить свои порывы. Он то и дело подходил к ней, но тотчас отступал,
брал за руку и тотчас отпускал. Казалось, ему приятно даже прикоснуться к ее
платью, по лицу его пробегали молнии, а в раскосых глазах загорались и гасли
искры.
"Ужасный человек! " - подумала Мадзя, чувствуя, что он покоряет ее, что
она не в силах противиться его власти.
Сольский ушел, даже у двери все еще оглядываясь на подругу своей сестры, а
вскоре и Мадзя стала прощаться с Адой.
- Адзя, - робко сказала она, - у меня к тебе просьба. Не присылай за мной
каждый день.
- Ты боишься Стефека? Он оскорбил тебя? - спросила Ада, глядя на подругу
испуганными глазами. - Ты не знаешь его, это благороднейший человек!
- Я уверена в этом. Не в нем дело, а в моей хозяйке, которая, кажется,
завидует, что я с вами знакома. Но ни слова об этом, Ада! Я могу ошибаться, даже
наверно ошибаюсь...
- Ах, какие это неприятные люди! - нахмурилась Ада. - Пан Казимеж столько
наговорил мне об их манерах, что я, право, не люблю их. Хуже всего, что пан
Коркович буквально взял Стефека в осаду; брат вернулся из деревни рассерженный.
- Ну вот ты сама видишь, что я не могу так часто бывать у вас, - закончила
Мадзя.
Они условились, что Мадзя будет навещать Аду по воскресеньям под вечер и
что карету за ней больше присылать не будут.
- Знаешь что? Бросай их и перебирайся ко мне, - сказала панна Сольская.
- Да разве я могу это сделать? Ведь у меня условие с ними.
На площадке лестницы они еще раз поцеловались.
* Глава седьмая
Ясновидица вещает
Наступила осень. На небе, затянутом тучами, похожими на редкий дым, по
несколько дней не показывалось солнце. Мостовая покрылась грязью; стены домов
побурели; в воздухе стоял сырой туман, переходивший порою в мелкий дождик.
Промокшие воробьи улетали с голых деревьев и лепились по карнизам, заглядывая в
темные и мрачные жилища.
Сольские ни разу не посетили Корковичей, и даже Норский, которому был
оказан такой любезный прием, совсем у них не появлялся. Пан Коркович с утра до
ночи сидел на пивоваренном заводе, даже по ночам вскакивал и мчался на завод,
сталкиваясь иногда в воротах с сыном, возвращавшимся с ужина. Пани Коркович была
задумчива и хмура, как осень.
- Как же с Сольским? - спросила она однажды у Згерского, который часто
бывал у них. - Хорошо же вы, сударь, держите слово!
- Не понимаю, - ответил он, разводя руками. - Я делал все, что мог, чтобы
познакомить вас. Видно, кто-то оказывает на них более сильное влияние.
- Догадываюсь! - сказала она.
- О, только не стройте никаких догадок! - запротестовал Згерский, бросая
на нее взгляд, который говорил, что можно строить любые догадки.
"Погоди же ты, барышня! - сказала про себя пани Коркович. - Увидишь, что
значит пословица: как Куба богу, так бог Кубе".
Однажды она велела Яну позвать Мадзю в кабинет.
- Панна Бжеская, - начала она, - я хочу поговорить с вами по одному
деликатному делу...
Мадзя вспыхнула.
- Я не стану вас упрекать, - продолжала пани Коркович, - потому что сама
одобрила ваш план воспитания моих девочек. Однако я вижу, что нынешняя система
плоха. Вместо того чтобы играть на фортепьяно и заниматься рисованием, как
прилично барышням из общества, девочки большую часть дня проводят в гардеробной,
шьют какие-то тряпки или учат лакейчонка. И что всего хуже, я собственными ушами
слышала, как они говорили друг другу, что одна не любит уже пана Стукальского, а
другой надоел пан Зацеральский. Ужасно!
- Вы думаете, сударыня, что это моя вина? - живо прервала ее Мадзя.
- Прошу прощенья! Я ничего не думаю, я только указываю вам на отсутствие
надзора. У девочек, вероятно, слишком много свободного времени, раз они
занимаются подобными разговорами. Чтобы занять их, я попросила панну Говард
давать им уроки. Панна Говард будет заниматься с ними три раза в неделю и
сегодня уже придет на урок.
С
...Закладка в соц.сетях
