Жанр: Драма
Повести
...елые кроссовки, вроде
тех, что в магазинах потребкооперации продают колхозникам в обмен на
определенное количество сданных мясопродуктов.
Рядом с ней стоял болотного цвета чемодан, надписанный совсем как для выезда в
пионерский лагерь: "Паршина Маша. Кз.
"Калужская заря".
Это была Пейзанка, значившаяся в моем блокноте под номером девять.
- Я очень рада! - призналась мне Алла с Филиала. - Очень приятная
девушка, правда? Вы знаете, я боялась, что
меня поселят...
И тут легка на помине появилась Пипа Суринамская. Точнее, сначала в зал
вбежал прапорщик, огляделся и, зачемто
придерживая отъехавшую стеклянную дверь, крикнул:
- Здесь, товарищ генерал!
Тогда состоялся торжественный вход царственной Пипы Суринамской в
сопровождении полного генерала, на
красном лице которого были написаны все тяготы и излишества беспорочной
многолетней службы. Следом за ними
перекособочившийся сержант, очевидно, водитель, впер гигантский чемоданище,
имеющий к обычным чемоданам такое же
отношение, как динозавр к сереньким садовым ящеркам.
- Здорово, хлопцы! - поприветствовал генерал хриплым басом и, небрежно
отдав честь, поздоровался за руку с
вытянувшимися во фрунт Буровым и Другом Народов. - Как настроение?
- В Париж торопимся! - тонко намекнул на непунктуальность вновь прибывших
Друг Народов.
- Ничего - теперь уже скоро, - утешил генерал Суринамский. - Три часа - и
там. Десантируетесь прямо в Париже...
А мне на танке три недели ехать!
Полководческая шутка вызвала дружный и старательный смех.
- Ну, мамуля, давай прощаться! - поскучнев, сказал генерал и придвинул к
себе Пипу для прощального поцелуя. -
Отдыхай. Осваивай достопримечательности. На Эйфелеву башню не лазь - хлипковата
для тебя. В магазинах с ума не сходи
- у нас в Военторге все есть. Ну и за дисциплинкой в подразделении приглядывай!
- Обернувшись, он пояснил: - Я, когда в
командировку убывал, часть всегда на супругу оставлял. И полный порядок!
Пока генерал Суринамский со свитой покидал зал вылета аэропорта
Шереметьево-2, товарищ Буров стоял
навытяжку и преданно улыбался, но как только стеклянные двери сомкнулись, он
повернулся в нашу сторону, нахмурился и
приказал Другу Народов:
- Список!
Провели перекличку. Все были на месте, кроме Поэта-метеориста, но и его
вскоре обнаружили: он стоял и
зачарованно смотрел на фоторекламу холодного баночного пива "Гиннес".
- Без моего разрешения не отлучаться! - строго предупредил
рукспецтургруппы. - Накажу! Сейчас проходим
таможенный досмотр!
Вялый таможенник в форме, похожей на железнодорожную, глянул на нас, как
китобой на кильку:
- Откуда?
- Спецтургруппа, - гордо сообщил Друг Народов.
- Разрешение на валюту!
- Пожалуйста.
- Проходите, - дозволил таможенник и брезгливо проштамповал наши
декларации, удостоив вниманием одного
лишь Торгонавта. - Перстень записали?
- Обижаете! - ответил тот.
Честно говоря, до последнего момента я боялся: а вдруг таможенник
прикажет: "Всем вывернуть карманы!" И
выяснится, что вместо положенных тридцати рублей я везу тридцать четыре с
копейками...
При регистрации билетов и багажа случился казус с Пипиным чемоданомдинозавром,
тащить который, между
прочим, товарищ Буров молчаливым кивком приказал Гегемону Толе. Так вот, чемодан
никак не лез в отверстие, куда на
транспортерной ленте уезжал весь остальной багаж. В конце концов его утолкали на
специальной тележке, а Гегемону Толе
была доверена Пипина дорожная сумка, тоже довольно вместительная.
Паспортный контроль прошли быстро, правда, и тут не обошлось без
волнений. Сержант, сидящий в застекленной
будочке, принял мой паспорт и стал его внимательно рассматривать. Я постарался
воспроизвести на своем лице выражение
сосредоточенного испуга, зафиксированное на фотографии. "А вдруг, - с ужасом
думал я, - произошла непоправимая
ошибка: подписи важной нет или печати? Говорят, так иногда случается! Тем более
что покуда все шло подозрительно
гладко... А вдруг моя беда в этих проклятых тридцати четырех рублях с
копейками?! Кто знает, какая у них тут техника?
Может, уже и кошельки научились просвечивать? А таможенник специально меня
пропустил, чтобы потом..."
- Куда летите? - спросил сержант.
- Что? - растерялся я.
- Куда летите?
- В Париж...
- Зачем? - не отставал он.
Вопрос был на засыпку, и я в ответ только пискнул.
- Спецтургруппа! - солидно объяснил за меня Друг Народов.
- Проходите! - помиловал сержант и просунул мои документы в щель между
краем стекла и полированной
полочкой. Раздался щелчок, и, толкнув маленький никелированный шлагбаум, я
оказался на свободе.
- Счастлив приветствовать вас за рубежом! - встретил меня Спецкор. -
Ностальгия еще не началась?
- Вроде нет... - ответил я.
Ответил бездарно. И, сравнив себя с языкастым Спецкором, я вдруг ощутил
всю степень своего одеревенения. А
ведь были времена, когда я мог отшутиться так, что все, включая и Аллу с
Филиала, просто покатились бы со смеху. Я был
искрометен и непредсказуем. Но потом... Потом, раскуражившись в какой-нибудь
теплой компании, я вдруг натыкался на
неподвижный взгляд неулыбчивой супруги моей Веры Геннадиевны - так жена обычно
взглядывает на недееспособного
мужа, пустившегося в разглагольствования о секретах плотской любви. "Зачем ты
перед ними паясничал? - упрекала она
меня уже дома. - Ты разве клоун?" И мне начинало казаться, будто я и впрямь вел
себя нелепо и постыдно, точно седой
массовик-затейник на подростковой дискотеке. Очевидно, жена меня постоянно
сравнивала с кем-то другим - молчаливым,
величественным и серьезным, а теща однажды проговорилась-таки про соискателя
Игоря Марковича, по пустякам не
балаболившего и обладавшего руками, произраставшими оттуда, откуда они и должны
расти у настоящего мужчины.
Вместо того чтобы послать их вместе с Игорем Марковичем туда, откуда не должны
расти руки у настоящего мужчины, я,
наивняк, решил соответствовать! Вот и досоответствовался... Одна радость - Вика.
Очень смешливая девчонка! Вот
недавно...
- Список!
Товарищ Буров, замыкавший наш организованный переход государственной
границы, поправляя ондатровую
шапку, пытливо осматривал вверенную ему спецтургруппу.
- Все на месте, кроме поэта, - на глаз определил Друг Народов.
- Где он? - осерчал рукспецтургруппы.
- Сказал, в туалет пошел, - доложил Диаматыч.
- Вы плохо знаете психологию творческих работников! - покачал головой
Спецкор. - Наверху бар, где наливают за
рубли.
- Ну да? - изумился Гегемон Толя.
- Привести! - рявкнул товарищ Буров.
- Я сбегаю, - вызвался Друг Народов.
- А я помогу, - прибавил Спецкор. - Одному не донести...
Вернулись они через десять минут, неся на себе, как раненого командира,
тяжело пьяного Поэта-метеориста,
который мотал головой из стороны в сторону и с завываниями бормотал какие-то
стихи. Мне удалось разобрать лишь
строчку:
"Мы всю жизнь летаем над помойкой..."
- Я вас выведу из состава группы и оставлю в Москве!.. - угрожающе начал
товарищ Буров.
- Не надо пугать человека родиной, - заступился Спецкор. - Он
исправится...
Мне казалось, теперь нас загрузят в автобусы и, как в Домодедове, повезут
к самолету, но я ошибся: прямо
вовнутрь ИЛа вел телескопический трап - огромное полое щупальце, присосавшееся к
округлому самолетному боку. Рядом
с овальным входом на борт стояли улыбающаяся стюардесса и хмурый прапорщик с
рацией.
Я с детства люблю сидеть у окошка и тут тоже не смог отказать себе в этом
удовольствии. Рядом со мной
устроилась Алла с Филиала, а еще ближе к проходу - Диаматыч. Впереди нас
определили тело Поэта-метеориста, которое
охранял Спецкор, тут же начавший заливать Пейзанке, будто любой наш самолет,
следующий за границу, сопровождают
два истребителя, но из иллюминаторов их не видно, потому что один летит сверху,
а второй снизу, под фюзеляжем.
- Не боитесь летать? - спросил я свою соседку, щелкая пристежным ремнем.
- Нет, - ответила она, что-то озабоченно выискивая в своей сумочке.
- Может быть, хотите к окну? - самоотверженно предложил я.
- Нет, спасибо, я боюсь высоты...
Стюардесса походкой, напоминающей манекенщицу и моряка одновременно,
прошла вдоль рядов, проверяя, кто
как пристегнулся.
- Ему плохо? - спросила она, остановившись возле расспавшегося Поэтаметеориста.
- Ему хорошо! - успокоил Спецкор.
Самолет, беспомощно потряхивая длинным крылом, пополз к взлетной полосе.
Радиоголос сначала по-русски, а
потом по-французски поприветствовал нас на борту авиалайнера "Ильюшин-62". И я
вспомнил, что на внутренних линиях
говорят почему-то просто - "ИЛ-62"... Потом стюардесса показывала, как в случае
чего нужно пользоваться оранжевым
спасательным жилетом, хотя, конечно, отличные летные качества лайнера
гарантируют полную безопасность.
- В каждом жилете в непромокаемом пакетике по сто долларов, - объявил
Спецкор. - На случай непредвиденных
расходов...
- Уй, ты! - восхитилась Пейзанка.
...Наконец мы вырулили на взлетную полосу, несколько мгновений простояли
неподвижно и вдруг рванули вперед
так, что задребезжали откидные столики и с треском стали открываться крышки
багажных антресолей.
- Истребители взлетают вместе с нами? - спросила доверчивая Пейзанка.
- Нет, с Шереметьево-1, - объяснил Спецкор. Дребезжание прекратилось.
- Летим! - вздохнул Торгонавт и вытер лицо шейным платком.
- Взлет - это лишь повод для посадки! - успокоил его Спецкор.
Я глянул в иллюминатор: внизу виднелись лес из крошечных декоративных
деревьев (как на японской выставке
растений), поселки из кукольных домиков и малюсенькие автомобильчики, наподобие
тех, что начала недавно
коллекционировать Вика, окончательно забросив собирание кошачьих фотографий.
Решив поделиться своими
наблюдениями, я повернулся к Алле с Филиала: в ее глазах было отчаяние.
- Я забыла фотографию! - пожаловалась она.
- Чью? - спросил я, Подразумевая, конечно, Пековского.
- Моего сына...
VII
- Странно! - пожала плечами Алла с Филиала.
- Что странно? - уточнил я.
- Все... Странно, что только сейчас вспомнила про сына... Обычно я думаю
о нем всегда. Странно, что я забыла
фотографию... Странно, что через три часа мы будем в Париже...
- И, наверное, странно, что вместо Пековского лечу я?
- Нет, не странно, он предупреждал, что со мной рядом будет его детский
друг - чуткий и отзывчивый товарищ...
Он, наверное, просил вас меня опекать?
- Беречь. Говорил, что вы робкая и легкоранимая...
- И поэтому вы рядом со мной?
- Исключительно поэтому...
- А вы не очень-то любите своего детского друга!..
- Вам показалось...
Я отвернулся к иллюминатору: земля внизу была похожа на бурый местами
вытершийся вельвет. Сказать, что я не
люблю Пековского, - ничего не сказать. Это трудно объяснить. В классе пятом у
нас, дворовых пацанов, повернулись мозги
на рыцарях - "Александр Невский", "Айвенго", "Крестоносцы" и так далее. Латы мы
вырезали из жестяных банок, в
которых на соседний завод "Пищеконцентрат" привозили китайский яичный порошок,
щиты делали из распиленных вдоль
фанерных бочонков, мечи - из алюминиевых обрезков, валявшихся около товарной
станции, располагавшейся недалеко от
нашего двора. Я сам разработал оригинальную конструкцию арбалета, и, если
удавалось достать хорошей бинтовой резины,
он стрелял почти на пятнадцать метров. Сложнее всего обстояли дела со шлемами,
выбирать не приходилось, и в дело шли
облагороженные кастрюли, миски, большие жестянки из-под половой краски... А Пека
поглядывал на наши экипировочные
мучения с усмешечкой и называл нас "кастрюленосцами". Когда же, наконец, все
было готово и мы разделились на Алую и
Белую розы, чтобы сразиться за трон - колченогое кресло, установленное на крыше
гаража, - во двор вышел Пековский. Он
был облачен в настоящие, отливавшие серебром рыцарские доспехи, на голове - шлем
с решетчатым забралом и алыми
перьями, в руках - настоящий арбалет, заряжавшийся, как и нарисовано в учебнике,
с помощью свисавшего маленького
стремени. Нет, конечно же, все это было не настоящее, а игрушечное, привезенное
из-за границы Пекиным дядей
специально к началу большой рыцарской войны в нашем дворе. И в своих дурацких
латах из-под китайского яичного
порошка я почувствовал себя таким ничтожеством, клоуном, болваном, что и сейчас,
тридцать лет спустя, мне становится
паршиво от одного этого воспоминания. Не вынимая меча из ножен, Пека занял трон,
стоявший на крыше гаража.
Стюардессы обносили на выбор: минеральной водой, лимонадом и вином. Все
взяли вино. Потом в проходе
показался большой железный ящик на колесах, в котором, как противни в духовке,
сидели подносы с едой.
- Давайте выпьем за Париж! - предложила Алла с Филиала, поднимая
пластмассовый стаканчик.
- Давайте, - согласился я и, чокаясь, немного вдавил свой стаканчик в ее.
- Знаете, - продолжала она, - для русских Париж всегда был местом
особенным. От хандры ехали в Париж... От
несчастной любви - в Париж... Сумасшедшие деньги прокучивать - в Париж... От
революции - в Париж... А когда мы
вернемся, мы создадим тайное общество побывавших в Париже! Договорились?!
- Договорились.
- А вы не хотите выпить за Париж? - спросила она, повернувшись к
Диаматычу.
- В вашей интерпретации нет, - ответил он и внимательно посмотрел на нас.
- А мне ваша интертрепация нравится! - вмешался Спецкор и просунул свой
стаканчик в щель между спинками
кресел, чтобы чокнуться.
Я огляделся. Товарищ Буров и Друг Народов приканчивали бутылку коньяка.
Пипа наворачивала, так энергично
орудуя локтями, что сидевший рядом с ней Гегемон Толя не мог благополучно
донести кусок до рта. Торгонавт со знанием
дела оглядывал плевочек черной икры на пластмассовой тарелочке, словно хотел
вычислить, с какой продбазы снабжается
Аэрофлот. Спецкор осторожно и заботливо, точно лекарство, вливал сухое вино в
беспомощного Поэта-метеориста.
Пейзанка всем предлагала домашнего сала, которое, по ее словам, месяц назад еще
хрюкало. Диаматыч питался медленно и
осторожно, как бы опасаясь отравленных кусков. Алла с Филиала ела красиво. А
люди, умеющие красиво есть, большая
редкость, так же как блондинки с черными глазами. Кстати, я все-таки рассмотрел
ее глаза: они были темно-темно-карими.
- Алла, - спросил я с набитым ртом. - А вы раньше знали о моем
существовании? До поездки...
- Конечно... Мы даже с вами встречались. Просто у вас плохая память.
- Где?
- На научно-техническом совете. В прошлом году. Вы делали сообщение после
меня. Об этой системе - "Красное и
черное". Мы очень смеялись...
- Надо мной?
- Нет. Над названием... Сами придумали?
- Сам...
- Я так сразу и решила...
- Почему?
- Не знаю...
Внизу расстилались похожие на бескрайнюю снежную равнину облака. Почемуто
казалось, вот-вот покажется
цепочка лыжников... Ту конференцию я тоже, между прочим, запомнил: меня как раз
после долгих колебаний назначили
исполняющим обязанности заведующего сектором - и я впервые выступал уже в новом
качестве. "Красное и черное" - это
действительно была моя идея, но всю техническую разработку я поручил Горяеву,
хотя, напутствуя меня перед вступлением
в новую должность, Пековский посоветовал: первым делом уволь Горяева, иначе
пропадешь. Я хорошо знал Горяева, он
был потрясающе талантлив и патологически обидчив. Я вызвал его в свой новенький
кабинет, проговорил с ним два часа и
поручил ему разработку "Красного и черного". В двух словах: эту систему мы
готовили для Министерства рыбной
промышленности, и задача состояла в том, чтобы учесть все запасы осетровой и
кетовой икры в стране буквально до
последней икринки. Сами понимаете, социализм - это учет и контроль.
Годовую работу всего сектора Горяев сделал в одиночку за восемь месяцев,
не зная ни бюллетеней, ни отгулов, а
сделав, вдруг смертельно обиделся: обозвал весь коллектив дармоедами, расшвырял
шахматы, которыми играли два
программиста, а вохровца на проходной обругал вертухаем. Между прочим, меня он
поименовал "пожирателем чужих
мозгов", но я не обиделся, а вохровец обиделся и на следующее утро потребовал у
Горяева пропуск, чего не делал много лет,
ибо не такие уж мы засекреченные и охрана больше для того, чтобы посторонние не
ходили в нашу столовую. Оказалось,
свой пропуск Горяев давно потерял, и когда я после истерического звонка
начальника вневедомственной охраны прибежал
на проходную, то застал там побагровевшего вохровца, хватавшегося за кобуру, где
ничего, кроме мятой бумаги, не было. А
мой совершенно спятивший подчиненный орал, что если бы у него была сумка
"лимонок", то он бросил бы ее в наш ВЦ,
потому что более гнусной организации невозможно себе и представить.
На следующий день Горяев написал заявление и ушел куда-то, где пока знали
лишь о его первом, положительном
качестве. А когда вальяжный представитель Министерства рыбной промышленности и
Пековский, пахнущие общим
дорогим одеколоном, принимали "Красное и черное", на экране после запуска
программы вместо шифра появилось
красочное фаллическое изображение и хулиганская надпись, суть которой сводилась
к обещанию противоестественно
обойтись со всем нашим трудовым коллективом. Это был прощальный жест Горяева,
вдобавок он установил в программе
такую хитроумную защиту, что попытки найти и снять ее привели к самостиранию
всей системы. Мы заплатили
министерству чудовищный штраф, весь сектор лишился премии и тринадцатой
зарплаты, а меня, разумеется, не утвердили
заведующим и правильно сделали, ибо предупреждали. Супруга моя честолюбивая Вера
Геннадиевна на месяц отлучила
меня от своего белого тела, сказав, что обычно дебилы не доживают до тридцати, и
я - уникальный случай...
Когда стюардессы собирали подносы, я незаметно спрятал пластмассовые нож,
вилку и ложечку, потому что Вика,
несмотря на свой зрелый возраст, все еще продолжала играть в куклы.
- Снижаемся! - радостно сообщил Торгонавт. Земля внизу, в отличие от
наших бескрайних одноцветных просторов,
напоминала лоскутное одеяло.
- Капитализм, - просунув нос между кресел, объяснил Спецкор.
VIII
Когда самолет толкнулся колесами о землю и помчался по посадочной полосе,
постепенно избавляясь от скорости,
иностранцы, летевшие с нами, зааплодировали.
- Любят западники жизнь! - прокомментировал Спецкор.
- А мы? - спросила Алла с Филиала.
- Мы любим борьбу за жизнь! - вставил я и поймал на себе неодобрительный
взгляд Диаматыча.
Наверное, каждый раз, приезжая в незнакомое место, мы чем-то повторяем
свой давний приход в этот неведомый
мир. Отсюда, должно быть, радостное удивление и совершенно младенческий восторг
по поводу всего увиденного. По
поводу огромного аэропорта с движущимися дорожками, никелированных урн
непривычной формы, полицейских в
странных цилиндрических фуражках с маленькими козырьками, ярко одетых детишек,
лопочущих что-то очень знакомое
по интонации, но совершенно непонятное по смыслу...
- За границей меня всегда поражают две вещи, - громко сказал Спецкор. -
Все, даже дети, свободно говорят на
иностранном языке, и абсолютно все ездят на иномарках.
К моему удивлению, наш багаж уже крутился на транспортерной ленте: это я
определил, заметив чемодан-динозавр
Пипы Суринамской. Гегемон Толя тяжко вздохнул.
Паспортный контроль мы прошли довольно быстро, хотя к стеклянным будочкам
выстроились приличные хвосты.
- Я выиграл бутылку коньяка! - радостно сообщил Торгонавт. - Мой приятель
сказал, если я здесь увижу хоть одну
очередь, он выставляет...
- Не обольщайтесь, - разочаровал его Спецкор. - Мы пока еще в
экстерриториальных водах...
Потеряли Пейзанку, но вскоре нашли возле витрины, где был установлен
трехведерный флакон духов "Шанель".
Спецкор сказал ей, что, заплатив умеренную сумму, можно отлить немного духов в
свою посуду. Слышавший это Гегемон
Толя насупился и выругался вполголоса по поводу некоторых очень уж умных.
- Рад вас приветствовать в Париже - городе четырех революций! - не
унимался Спецкор.
Поэт-метеорист, кажется, немного проспавшийся, озирался вокруг, словно
человек, проехавший свою станцию
метро. Беспрепятственно миновав скучающих таможенников (только на Торгонавте они
чуть задержали взгляды), мы сразу
попали в большую толпу встречающих, помимо букетов, они держали в руках
транспарантики и таблички с разными
надписями. Одна невысокая смуглая женщина с короткой мальчишечьей стрижкой
размахивала над головой аккуратной
картонкой:
БУРОВ - СССР
- Это мы! - удовлетворенно сообщил товарищ Буров и протянул ей ладонь для
рукопожатия.
Тут же подскочивший Друг Народов обнажил в улыбке свои заячьи зубы,
протараторил что-то по-французски и,
искупая мужланство шефа, галантно поцеловал руку встречавшей нас женщине. Это
была мадам Жанна Лану, наш гид.
- Теперь мы будем садиться в автобус и ехать в отель, - объявила она.
Через автобусное окно я смог увидеть и понять главное: в Париже всего
много - людей, машин, витрин,
памятников, деревьев... Где-то сбоку мелькнула знаменитая башня, похожая на
задранную в небо дамскую ножку в черном
ажурном чулке.
- Эйфелевская башня! - охнула непосредственная Пейзанка.
- Это ее макет в натуральную величину, - поправил Спецкор. - Сама башня
хранится в Лувре...
- Правда? - усомнился Гегемон Толя, поглядев на мадам Лану.
- О, нет! - засмеялась она.
Отель назывался "Шато", видимо, из-за декоративной башенки, как на
готическом замке.
- Это неплохой отель, - сказала мадам Лану. - Должна заметить, что
гостиницы в Париже - это проблема, особенно
в сезон. Очень много туристов...
- И очереди бывают? - оживился Торгонавт.
- Очереди? - переспросила она. - Не думаю так.
Сложив вещи в общую кучу, мы стали посредине гостиничного холла. Портье,
статью напоминающий референта
члена Политбюро, записал номера наших паспортов и выдал несколько ключей с
брелоками в форме больших деревянных
шаров. Друг Народов извлек из кейса утвержденный еще в Москве список и,
объявляя, кто с кем поселяется, лично раздавал
ключи. Расклад вышел такой:
- Алла с Филиала и Пейзанка.
- Поэт-метеорист, Диаматыч и Гегемон Толя.
- Спецкор и я.
- Друг Народов и Торгонавт.
Судя по тому, что после оглашения списка оставалось еще два ключа,
товарищ Буров и Пипа Суринамская
заселялись в отдельные номера. В общем, типичное нарушение социальной
справедливости, следить за соблюдением
которой - профессия товарища Бурова.
Когда все разобрали свои вещи и выстроились к лифту, Торгонавт огорченно
заметил, что, наверное, считать
создавшуюся очередь аргументом в коньячном споре некорректно, так как состоит
она исключительно из советских людей.
Для первого раза кабинка лифта уместила лишь чемодан Пипы Суринамской и в
качестве привеска Гегемона Толю.
Внезапно обнаружилось, что посредине холла остались сумка и авоська Поэтаметеориста,
но сам он исчез. Мадам Лану и
Друг Народов отправились на поиски, и, когда мы со Спецкором последними
грузились в лифт, они наконец привели
пропащего из бара, где он угрюмо рассматривал бесчисленные сорта пива.
- Мы давно забыли запах моря! - отмахнулся от упреков Поэт-метеорист.
Нам со Спецкором досталась миленькая комнатка с видом во внутренний
дворик, замечательной ванной,
телевизором и широкой супружеской кроватью.
- Как будем спать? - спросил он. - Как братья или как любовники?
- Это ошибка? - наивно предположил я.
- Нет, это не ошибка, это расплата за отдельный номер для генеральши...
- А почему расплачиваемся мы?
- Вопросов, подрывающих основы нашего общества, прошу не задавать. У тебя
нет скрытой гомосексуальности?
- А у тебя?
- И у меня тоже! - ответил Спецкор.
Я аккуратно развесил в шкафу мой единственный выходной костюм, две
сорочки и, мысленно поделив все
выдвижные ящички пополам, разложил в них остальные вещи. Потом, взяв умывальнобритвенные
принадлежности,
пошел в ванную комнату.
- Биде с унитазом не перепутай! - вдогонку предостерег Спецкор.
В ванной было огромное, во всю стену зеркало, а раковина представляла
собой углубление в широкой мраморной
плите, являвшейся одновременно и туалетным столиком. Впрочем, это был не мрамор,
а пластик. На столике лежали
крошечные упаковочки мыла, шампуня и еще чего-то непонятного. Сбоку, на полке,
высились стопки полотенец - от
малюсенького до широченного - два раза можно обернуться. Я освежился под душем,
на всякий случай пользуясь своим
мылом (Друг Народов предупредил, что здесь все за деньги), а потом, протерев в
запотевшем зеркале круг, как раз, чтобы
вмещалось лицо, стал бриться, размышляя о том, что физиономия полнеющего мужчины
незаметно превращается в ряшку,
на которой трудно прочесть живые муки его души. Зато некто, страдающий, скажем,
несварением желудка, взглянет на вас
во всем ореоле духоборческой худобы, а в глазах у него будет светиться отчаяние
падшего ангела. Женщинам это нравится.
- Ну и жмоты французы! - сказал я, выходя из ванной.
- Почему?
- На неделю мыла и шампуня с гулькин нос дали...
- Нет, это только на сегодня. Они каждое утро подкладывают. Можешь брать
для сувениров, - объяснил мне
Спецкор и проследовал в ванную.
Перед тем как затолкать свой чемодан под кровать, я решил переложить
стратегические запасы продуктов питания,
собранные предусмотрительной супругой моей Верой Геннадиевной, в тумбочку. И
вдруг из одного пакета вытряхнулся
молоденький рыжий тараканчик. Сначала он ошалелыми зигзагами помчался по нашей
белоснежной кровати, а потом
вдруг замер, шевеля усиками. Я тоже замер, возмущенный столь наглым нарушением
всех правил выезда из СССР. Брезгуя
раздавить предателя пальцами, я поискал глазами что-нибудь прихлопывающее, а
когда осторожно взял в руки глянцевый
проспект отеля и размахнулся, рыжий эмигрант уже исчез. Он выбрал свободу.
- Пошли получать валюту! - распорядился, выходя из ванной, освежившийся
Спецкор. - А потом обедать. ..
Товарищ Буров сидел в глубоком вольтеровском кресле посредине обширного
номера с окнами на набережную.
Перед ним, на журнальном столике, были разложены конверты и две ведомости.
- Распишитесь вот здесь! - приказал он, и мы покорно поставили свои
закорючки напротив цифры 300. - А теперь
вот здесь! - И он п
...Закладка в соц.сетях
