Жанр: Драма
Повести
...у роскошных баб - мужья обычно жлобы
жлобами? А почему? А потому что,
когда нормальный парень видит классную девочку, что он испытывает?
- Что? - спросил я.
- Он испытывает не-ре-ши-тель-ность! А вдруг я не в ее вкусе? А вдруг она
не то подумает?.. А вдруг за ней
ухаживает кто-нибудь в кожаном пальто, а на мне папин габардин? Точно?
- Точно! - поразился я верности его наблюдений.
- А какой-нибудь хмырь с немытой шеей, даже не посмотрев на себя в
зеркало, подвалит и цап мертвой хваткой...
- Ты поссорился с Мадлен?
- Нет. Оказалось, что она замужем...
Аллу от товарища Бурова освободила Пипа Суринамская: обняв
рукспецтургруппы, она показывала, как нужно
танцевать классическое танго, а попутно рассказывала, что генерал, будучи еще
курсантом и завоевывая сердце своей
будущей жены, гусарил и даже пил шампанское из ее туфельки.
- Шампанское на все столики! - сорвав телефонную трубку, крикнул Поэтметеорист.
- Гарсон! Ин циммер!
Клипы в телевизоре становились все круче и круче. Один изображал скандал
в дорогом борделе. Мы сгрудились
вокруг экрана и разнузданными криками приветствовали смертельно-сексапильную
мулатку, которая, подпрыгивая на
батуте, закамуфлированном под кровать, творила в полете стриптиз. Первой
заметила стоящего в дверях элегантного
официанта Алла, она улыбнулась ему, что-то сказала и стала искать глазами Поэтаметеориста,
но он уже выпал из нашего
праздника и спал, сжимая в руке стоптанный Пейзанкин туфель. Проследив взгляд
Аллы, официант тонко улыбнулся,
потом, шевельнув бровью, оценил наш стол с объедками колбасы, кусками хлеба,
выскобленными жестянками,
опрокинутыми бутылками и пакетами из-под вина, снова улыбнулся и спросил что-то.
- Кто-нибудь заказывал шампанское или это ошибка? - перевела Алла.
- Скажите ему, у нас возникли определенные организационные трудности! -
заплетающимся языком распорядился
товарищ Буров.
- Я ему завтра подарю матрешку! - пьяно пообещал Друг Народов. - Завтра
будет все!
Официант терпеливо ждал, рассматривая пятна вина и обломки галет на
паласе. Возникла неловкая пауза.
- Я заказывал!
Алла посмотрела на меня с удивлением и перевела. Гарсон что-то уточнил.
- Сколько? Одну, две... - разъяснила она.
- Две! - самоотверженно потребовал я.
Алла снова перевела, и официант снова уточнил.
- Какой сорт предпочитаете?
- "Вдова Клико"! - не задумываясь, выбрал я, потому что о других сортах
не имел ни малейшего представления, а
про этот читал в каком-то французском детективе.
Алла перевела. Официант уважительно приподнял брови, поклонился и вышел.
- Безумству храбрых поем мы песню! - крикнул Спецкор и хлопнул меня по
плечу, а я тем временем прикидывал,
что, пожалуй, нашел лучшее применение моим сэкономленным 50 франкам. В конце-то
концов! Тварь я дрожащая или
право имею?!
Официант вернулся через несколько минут. В одной руке он держал
серебряное ведерко, из которого торчали два
серебряных бутылочных горлышка, похожих на любовников, купающихся в ванне; а в
другой руке, между пальцами, -
восемь бокалов с длинными и тонкими, как у одуванчиков, ножками-стебельками. Он
расставил все это на краешке нашего
засвиняченного стола, обернул бутылку белоснежной салфеткой, осторожно хлопнул
пробкой и принялся плавно разливать
шампанское по бокалам. Делел он это без особой бдительности, улыбаясь нам, но ни
разу пена не переползла через края, а
когда она с шипением опала, выяснилось, что в каждом бокале аптекарски равное
количество шампанского.
- Снайпер! - изумился Гегемон Толя. - Махани с нами! А?
Но официант, наверное, по жестам поняв, о чем идет речь, только покачал
головой и, поклонившись, вышел из
номера.
- Ну, вот, товарищи... - трудно молвил наш руководитель. - Что хотелось
бы сказать... Хороша страна Франция, но
только за рубежами по-настоящему понимаешь, как дорога тебе родина...
- За родину! - подхватил Друг Народов.
- Обожди... - поморщился товарищ Буров и потерял ход мысли. - Что
хотелось бы сказать...
- Так за что пьем? - пожал плечами Спецкор.
- Какая разница! - воскликнул Торгонавт. - Я всем оставлю мой телефон.
Если нужны будут перчатки, кошельки,
сумки - звоните, не стесняйтесь...
- Давайте за мужиков! - предложила Пипа Суринамская. - За наших
защитников!
- Как сказал поэт Уитмен... - Это снова был Поэт-метеорист, запах
спиртного действовал на него, как заклинания на
зомби. - Чем болтать, давайте...
- Выпьем! - закричали все хором. "Вдова Клико" показалась мне кисловатой.
Вторую бутылку, приговаривая: "Ну,
я его, гниду, урою!", взялся открывать Гегемон Толя. Он долго возился с пробкой,
и дело закончилось пенной, как из
огнетушителя, струей. Каким-то чудом струя прошипела в сантиметре от Пейзанки,
так и не снявшей своего нового платья,
и точнехонько ударила в Аллу.
- У-у, косорукий! - ругнулась Пипа Суринамская и шлепнула сконфуженного
Гегемона Толю по затылку.
- Срочно нужно присыпать солью! - посоветовал Торгонавт.
Алла со смехом вскочила - ее белая кружевная блузка прямо на глазах
становилась прозрачной. И прикрыв свою
проявляющуюся, как на фотобумаге, наготу (сначала проклюнулись два черешневых
пятнышка), Алла выбежала из номера.
- Дианы грудь, ланиты Флоры! - крикнул ей вдогонку Поэт-метеорист.
Несколько минут все смеялись, охали, обсуждали происшествие, а Пипа
Суринамская рассказала, как однажды во
время гарнизонного спортивного праздника она играла в волейбол и у нее отскочила
пуговица лифчика... Что тут началось!
Кошмар! Начсанчасти приказал на ужин всему личному составу дать двойную порцию
брома!
А товарищ Буров, уверенный, что на него никто не обращает внимания, вытер
носовым платком лоб и шею,
поправил галстук, и помотав головой, то ли приводя себя в чувство, то ли отгоняя
сомнения, встал и двинулся к двери.
- Иди! - приказал мне шепотом Спецкор. - Я его задержу!
- Давай набьем ему морду! - предложил я, ощутив готовность к активным
действиям.
- Иди, тебе сказали! Это твой последний шанс, лопух!
В коридоре с разбегу я наскочил на обвешанного коробками и свертками
Диаматыча.
- Простите за опоздание! - отрапортовал он.
- Прощаю! - крикнул я на ходу.
Дверь в номер Аллы была чуть приоткрыта...
XVIII
Проснулся я от странного звука: словно кто-то рвал бумагу. Открыл, глаза
- в номере никого не было.
Спецкор отсутствовал, но на столе, посреди мусора, оставшегося от
вчерашнего веселья, лежал сверток с дубленкой,
купленной Аллой. Впрочем, нет, он не лежал, а покачивался и пульсировал, будто
внутри сидел огромный цыпленок,
старающийся выбраться наружу из огромного перетянутого шпагатом бумажного яйца.
Обертка в нескольких местах уже
лопнула, и с громким треском (он-то и разбудил меня) появлялись все новые
надрывы. Вдруг веревки окончательно
разорвались, листы бумаги опали, и дубленка, свернутая в замысловатый замшевый
эмбрион, медленно начала
расправляться, а потом так же медленно поползла в мою сторону, не задевая
почему-то бутылок и бокалов,
загромождавших стол.
"Боже, какой дурацкий сон!" - подумал я, перевернулся на другой бок и
накрылся одеялом с головой: сразу стало
тепло и спокойно.
Но я рано обрадовался - одеяло было содрано, и дубленка медленно
навалилась на меня своим душным меховым
нутром. То, что я принимал за толстые складки, оказалось тугими страшными
мускулами, а мягкие, пушистые манжеты из
ламы вдруг сжали мое горло с удушающей силой, словно это были тиски, на которые
зачем-то надели пахнущие
нафталином меховые чехлы. И я понял тогда, что вся моя глупая жизнь - прошлая,
настоящая и будущая - не стоит одногоединственного
свободного глотка воздуха. Манжеты немного ослабили нажим, видимо,
чтобы удобнее перехватить мое
горло.
- А-а... - захрипел я.
И тут из нежного меха, как из кошачьей лапы, выдвинулись и впились в мое
горло острые холодные когти, я даже
ощутил, как они сомкнулись там, внутри моей гортани - сомкнулись с хрустом...
"Боже, какой дурацкий сон!" - подумал я, очнувшись. В горле першило -
шампанское вчера было холодное. Глаза
резало от похмельного непросыпа, а в том месте, где у непьющих находится желчный
пузырь, у меня сидел тупой
деревянный гвоздь. Во рту была гадкая скрежещущая сухость. Но тело, тело мое
переполнялось томительно-счастливой
ломотой.
Проснулся я в номере Аллы. Сама она лежала на соседней кровати, и в
промежутке между подушкой и одеялом
виднелись ее золотистые пряди, наверное, все-таки подкрашенные, потому что у
корней волосы были темные. Выходило,
что сам я расположился в Пейзанкиной койке, и действительно от наволочки
доносился запах ее незатейливых духов, типа
"Быть может...". Меня чуть замутило...
В окне светлело утро и, судя по неуловимым солнечным приметам, не такое
уж раннее. Я пошарил на полу рядом с
кроватью: почему-то запомнилось, что часы были последним из всего, что я сорвал
с себя вчера вечером. На циферблате
значилось: 9.18...
- Дубленка! - похолодел я и понял вещий смысл страшного сна.
Зубная паста показалась мне унизительно-мятной, а вода ядовито-мокрой. От
рубашки несло кислым табачищем, а
пиджак и брюки (одевался я почему-то именно в таком порядке) пестрели пятнами и
подтеками. "Погуляли!" - думал я,
причесываясь перед зеркалом и разглядывая бледнолицее, воспаленноглазое
существо, лишь отдаленно напоминающее
программиста ВЦ "Алгоритм" Константина Гуманкова. Горько разочарованный и своей
наружности, я тихо, чтобы не
разбудить Аллу, направился к двери.
- Костя, подожди!
Я оглянулся: она сидела в кровати, трогательно придерживая одеяло у
груди. И хотя, конечно, после-праздничное
утро не украшало ее, я тем не менее вместо обычного постфактумного унылого
раздражения почувствовал радость и
нежность.
- Подожди! - повторила она, по-детски кулачками протирая глаза. - Я с
тобой! Я сейчас встану...
- Не нужно, спи! - ответил я, хотя мне томительно хотелось увидеть, как
она поднимется и встанет передо мной,
потому что ночью, обладая ее наготой, я так и не увидел этой наготы.
- Не нужно... - повторил я.
- Хорошо, - сказала она. - Только не перепутай: станция Кадё...
- Не перепутаю...
- Возвращайся скорее...
- Да!
- Ты еще не разучился? - улыбнулась она, имея, конечно, в виду то, как
вчера, смеясь и дурачась, учила меня
целоваться, а потом вдруг заплакала...
- Нет...
- Тебе было хорошо?
- Да...
Да, мне было хорошо, очень хорошо, хорошо, как никогда раньше, и по
коридору я шел, словно окутанный нежным
коконом из ее запаха, слов, поцелуев, вздохов, движений, прикосновений,
недомолвок... Я даже не шел, а парил внутри
этого сводящего с ума кокона.
На коврике возле номера Пипы Суринамской дремал Гегемон Толя. Развязанный
галстук лежал рядом с ним, как
ручная кобра.
- Сколько времени? - спросил он, открывая глаза на мои шаги.
- Время детское, - посоветовал я, - Спи!
- Да вроде выспался...
- Не пустила? - посочувствовал я.
- Не-е...
- Чем мотивировала?
- Сказала, по калибру не подхожу, - не очень огорченно признался Гегемон
Толя.
Мой легкий невидимый кокон, легко прыгая со ступеньки на ступеньку, влек
меня вниз, в холл и дальше - к
стеклянным дверям.
- Мсье Хуманкофф!
Я заставил мой кокон-самолет сделать изящный вираж и увидел, как
улыбчивый клерк, выйдя из-за конторки,
протягивает мне листочек бумаги с какими-то отпечатанными принтером цифрами.
Моего троглодитского знания
иностранных языков все-таки хватило, чтобы понять: в руках у меня счет за
вчерашнее шампанское. А колонка цифр, как
подсказал мне мой задрожавший внутренний голос, складывается из непосредственной
стоимости "Вдовы Клико", услуг
вызванного в номер элегантного официанта, ночной наценки и так далее... Я знал
вчера, на что шел, и был готов ко всему,
кроме итоговой суммы - 298 франков... Мой сладостный кокон внезапно растаял,
словно произошла разгерметизацияскафандра,
и я оцепенел в ледяном космосе безжалостной действительности. А клерк
смотрел на меня с таким доверчивым
добродушием, что я молча вынул три заветные "делакруа" и протянул их по
возможности небрежно. Клерк поблагодарил,
вернулся за конторку, прострекотал на компьютере и отдал мне сдачу - две
никелированные монетки с женской фигуркой,
разбрасывающей цветы свободы... ."Свобода приходит нагая..."
Медленно шагая по улице, я думал о том, что если мстительная супруга моя
Вера Геннадиевна узнает, как пошло
пропил я ее дубленку, она просто медленно сживет меня со свету, но даже если она
не узнает этого, то все равно
возвращение с пустыми руками повлечет за собой длительную полосу внутрисемейного
террора. Ну и пусть! Уйду в
подполье, почаще и подольше буду стоять в "Рыгалето", в крайнем случае поживу у
кого-нибудь из холостых сослуживцев.
Или уйду совсем! Нет, серьезно - уйду и все!
- Свобода приходит нагая, - сказал я довольно громко.
Француз, аккуратной шваброчкой мывший тротуар возле своего магазинчика,
посмотрел на меня с удивлением. "А
почему, собственно, свобода - это женщина, разбрасывающая цветы? Свобода - это
мужчина со шваброй в руке!" - подумал
я и почувствовал, как вокруг меня снова начинает сгущаться мой нежный кокон.
В супермаркете, том самом, куда нас возили в первый день, было малолюдно.
Я решительно приблизился к
прилавку с бижутерией и, ткнув пальцем в заколку-махаон, сказал продавщице
только одно слово:
- Это!
XIX
Когда я воротился в отель, все уже знали о постигшем меня финансовом
крушении.
- Мужики, надо сброситься! - призвал Гегемон Толя и отдал мне десять
франков, полученные вчера от Поэтаметеориста
(на них я в баре купил жевательную резинку для Вики).
Но денег больше ни у кого не было, если не считать горстки сантимов,
оставшихся у товарища Бурова в
общественно-представительской кассе.
- Возьми с собой пустые бутылки из-под "Клико", - посоветовал Спецкор. -
Предъявишь жене в качестве
финансового отчета о проделанной работе!
- Пошел ты... - поблагодарил я его за мудрый совет.
Приполз виноватый Поэт-метеорист - любитель шампанского.
- Прости, Костик! - взмолился он. - Хочешь, я тебе Машкину карденятину
отдам?
- Не хочу.
- Тогда поправься! - предложил он и вынул из кармана куртки стакан для
полоскания зубов, почти до краев
наполненный красным вином.
Следом вломилась Пипа Суринамская, она принесла мне две пары женских
трусиков:
- Жене отдашь! Скажешь, купил!
- Спасибо, но...
- Не бойся, они безразмерные...
Торгонавт подарил мне пару новых кожаных перчаток чешского производства и
убеждал при этом, будто их тоже
можно при желании выдать за купленные в Париже, мол, импорт! Друг Народов вручил
мне большой фотоальбом "Париж84",
который ему, оказывается, подарили в коммунистической мэрии.
- Мне-то ни к чему, - пояснил замрукспецтургруппы.
Заглянул с соболезнованиями Диаматыч, но в глазах его светилось
восхищение моими конспиративными
способностями и уверенность, что валюту я выложил, разумеется, казенную.
...От наших вещей, сваленных посреди холла, веяло чем-то таборноэвакуационным.
Кстати, неожиданно по объему
багажа Пипа Суринамская была оттеснена на второе место, а первое занял
Торгонавт, все таскавший и таскавший из своего
номера бесчисленные сумки и коробки. Попрощались с мадам Лану, подарив ей на
память какую-то цыганскую - всю в
розах - шаль и плюшевого медвежонка.
Когда уже автобус вез нас в аэропорт, Алла сжала мою руку и тихо сказала:
- Костя, это очень плохо!
- А может быть, наоборот, хорошо? - пожал плечами я.
В аэропорту было все так же, как в день нашего прилета: разноцветные,
разноязыкие люди, тележки, груженные
чемоданами и яркими дорожными сумками, стройные и плавные стюардессы, уверенно
шагающие сквозь толпу
суетящегося перелетного люда. Мы зарегистрировали билеты, и наш багаж канул в
чрево аэропорта. Друг Народов
пересчитал делегацию по головам, доложил еще не оправившемуся после вчерашнего
товарищу Бурову, и тот строго, но с
трудом приказал:
- Никуда не отлучаться. Скоро пойдем на паспортный контроль!
- А в сортир? - возмутился Поэт-метеорист.
- Побереги для советской власти! - посоветовал я.
- Никаких прав человека! - заругался Поэт-метеорист так громко, что на
него стали оборачиваться.
- Давай я с ним схожу, - предложил Друг Народов. - А то опозорит всю
группу прямо здесь...
- Ладно, - смилостивился товарищ Буров.
Мы ждали. Мимо неторопливо и самоуверенно прошли два полицейских с
короткими двуручными автоматами.
Потом девушка в темно-синей форме прокатила мимо нас инвалидную коляску с
пожилой женщиной, евшей мороженое.
Какой-то мужичок, судя по шляпе и плащу, наш соотечественник, протащил коробку с
видеомагнитофоном, и вся группа,
кроме товарища Бурова, одновременно завистливо вздохнула. Вернулся Поэтметеорист.
На его лице было написано такое
счастье, какого не может дать удовлетворение даже самой настоятельной
физиологической потребности.
- Хлебнул-таки! - догадалась Пейзанка.
- А то!
- А где конвойный! - спросил Спецкор.
- Пропил! - засмеялся Поэт-лауреат.
- А серьезно?
- Не знаю... Он сказал, что у него большие планы, и заперся в кабинке.
- Нашел время... - пробурчал товарищ Буров. На огромном электронном табло
напротив номера нашего рейса
запрыгали два зеленых огонька. Затем слово "Москва" я разобрал в гулкой
тарабарщине радиодиктора, объявлявшего о
посадке в самолеты.
- Пошли на паспортный контроль! - распорядился товарищ Буров.
- А этот? - спросил Спецкор.
- Куда он денется?
Пограничник заглянул в мой молоткастый и серпастый, поставил штамп и
сказал: "Привьет!" Постепенно вся
группа прошла контроль и столпилась в ожидании товарища Бурова и Спецкора,
которые не торопились покидать
зарубежье.
- А может быть, все-таки заблудился? - жалобно предполагал совершенно
скисший рукспецтургруппы.
- Вряд ли... - с необычной серьезностью отвечал Спецкор. - Опытная
тварь...
- Но почему? Он же мог и раньше?
- В половине случаев уходят именно в последний момент... Психология... И
расчет: труднее задержать...
- Вот сука! - налился кровью товарищ Буров.
- Лучше подумайте, как по начальству докладывать будем! Если тихо ушел -
хрен с ним, а если начнет, сволочь,
заявления делать?
- Но ведь проверяли же! И у вас тоже проверяли!..
- Совершенно точно можно проверить на триппер, а на это совершенно точно
не проверишь! Ладно, я остаюсь,
может, еще удастся что-нибудь сделать...
Поймав на себе мой изумленный взгляд, Спецкор пожал плечами, что, видимо,
означало: "Вот такие, сосед, у нас с
тобой дела!"
Из-за отсутствия двух зарегистрированных пассажиров наш рейс задержали, и
сквозь иллюминатор я видел, как на
тележке повезли клетчатый чемодан Друга Народов, большую спортивную сумку и лыжи
Спецкора.
Когда мы, наконец, взлетели и погасло табло "пристегните ремни", я достал
бумажный пакетик с заколкой и
протянул Алле.
- Зачем? - спросила она.
- Знаешь, в племени чу-му-мри засушенных махаонов дарят, когда признаются
в любви и предлагают поселиться в
одном бунгало...
- Ты смеешься?
- Нет, я серьезно...
- Ты смеешься: нет такого племени - чу-му-мри...
- Есть. Я покажу энциклопедию...
- Ладно, - кивнула Алла. - Допустим, есть... Допустим, мы будем жить в
одном бунгало... Как ты себе это
представляешь?
- Очень просто. Я буду охотиться на львов. Твой сын будет мне помогать, и
мы подружимся. Я заработаю кучу
ракушек с дырками - это у них деньги такие. Куплю тебе платье из павлиньих
перьев. Потом родится девочка, такая же
красивая и нежная, как ты... Мы будем качать ее в люльке, вырезанной из панциря
гигантской черепахи...
- А жираф будет бродить возле озера? - улыбнулась Алла.
- Будет!
- Изысканный?
- Изощренный!
- Костя, ты прелесть! А если к нам в бунгало придет обиженный сильный
человек и захочет увести меня с собой?
- По закону племени чу-му-мри я проткну его отравленным дротиком.
- А если придет плачущая женщина с девочкой, очень похожей на тебя?
- Плачущая?
- Да, плачущая женщина!
- Я постараюсь им все объяснить... По крайней мере девочке, похожей на
меня...
- Это трудно!
- Не трудней, чем охотиться на львов...
- Труднее! - тихо сказала Алла и закрыла глаза. - Хочу спать...
Я выглянул в иллюминатор: внизу расстилалась облачная равнина, похожая на
снежное поле. Казалось, вот-вот
появится цепочка лыжников. И она появилась - три черные точки, двигавшиеся одна
за другой...
- Истребители! Во-он! Смотрите! - радостно закричала Пейзанка. - Значит,
он не врал!
- Такие люди не врут! - громко отметился Диаматыч и мигнул мне, давая
понять, что я поступил совершенно
правильно, оставив своего подчиненного для розыска соскочившего Друга Народов.
...Первое, что я увидел, выйдя из самолета, - дежурная улыбка
аэрофлотовской девицы и настороженный взгляд
прапорщика с рацией. Потом мальчишка-пограничник в будочке долго листал мой
паспорт, внимательно вглядывался в мое
лицо и несколько раз спрашивал меня, откуда я прилетел. Это такая у них
инструкция, если вместо коренного советского
гражданина спецслужбы попытаются втюхать шпиона, говорящего по-русски с
чудовищным акцентом. Но все обошлось
благополучно - и на родину меня пустили...
Потом мы терпеливо ждали, когда появится наш багаж. И это, наконец,
случилось. У Пипиного чемоданадинозавра
отломился замок, и наружу вылезла разноцветная тряпочная требуха.
Гегемон Толя вздохнул и взвалил
лопнувшее чудовище на себя... Я взял два чемодана - свой и Аллы. Она шла рядом и
несла сверток с дубленкой.
Таможенный досмотр прошли беспрепятственно все, кроме Торгонавта,
катившего впереди себя перегруженную до
неприличия тележку... Поддельный перстень был разгадан, и нашего спутника под
белы рученьки увели для составления
протокола. Он горячился, объяснял, что обменялся с одним крупным французским
политическим деятелем, участником
Сопротивления исключительно в целях укрепления дружбы между народами, но все
было напрасно...
- Кто руководитель группы? - строго спросил таможенник.
- Я... - неуверенно ответил товарищ Буров.
- Безобразие!
В Шереметьевском аэропорту специализированную туристическую группу
встречали... К товарищу Бурову
подошел некто в номенклатурном финском пальто и, холодно поприветствовав, увел
нашего убитого горем руководителя к
поджидавшей черной "Волге". У самой двери, словно уводимый на казнь, он
оглянулся, как бы желая крикнуть: "Люди, я
любил вас! Будьте бдительны за границей!"
Пипу Суринамскую ожидал генерал в сопровождении все тех же адъютанта и
шофера. И по тому, с каким
курсантским нетерпением он оглядывал всю свою вернувшуюся боевую подругу, я
вдруг понял: они, что там ни говори,
счастливая пара...
- Ну, как ты тут без меня? - нежно спросила Пипа.
- Как штык! - ответил генерал.
Они уехали, увозя с собой чемодан-динозавр и сроднившегося с ним Гегемона
Толю. Диаматыч в ожидании
дальнейших инструкций шел со мной рядом до тех пор, пока я не шепнул ему, что
временно он нам не нужен, его задача
натурализоваться и ждать связного.
Аллу поджидал Пековский с клумбоподобным букетом белых роз. Рядом с ним
стоял остролицый щуплый
мальчик, который, едва завидев Аллу, бросился ей на шею с криком "мама".
Пековский внимательно оглядел нас и все понял. Он церемонно поцеловал
Аллу в щеку, дружески хлопнул меня
по плечу и безжалостно выдавил из моей руки ее чемодан.
- Разуй глаза! - жестоко улыбнулся он.
Невдалеке, теребя в руках сумочку, стояла соскучившаяся супруга моя Вера
Геннадиевна. За дни разлуки она
довольно удачно высветлила и остригла волосы. Но особенно удивил меня ее взгляд,
полный трепетного ожидания и
счастливой надежды. Взгляд этот завороженно метался в магическом треугольнике,
вершинами которого были:
a. я с чемоданом,
b. Пековский с мальчиком,
c. Алла со свертком.
- А Константин Григорьевич меня опекал! - вдруг голосом капризной девочки
сообщила Алла. - Он настоящий
товарищ!
- Это я понял! - кивнул Пековский и одарил меня таким выражением лица,
которое означало: теперь он не придет
даже на мои похороны.
- А какую замечательную дубленку Костя купил жене! - продолжала Алла все
тем же кукольным голосом. - Костя,
не забудьте дубленку!
Пековский взял сверток и нацепил его на пуговицу моего плаща. Взгляд Веры
Геннадиевны внезапно остановился
и зафиксировался на свертке.
- Я помогала выбирать! - с глупой гордостью объявила Алла. - Я тоже
хотела купить...
- Ну, и купила бы! - сказал Пековский.
- Да ну! Я все деньги на шампанское потратила!..
- Вот умница! - засмеялся Пековский и обнял Аллу.
Мальчик смотрел на них с недетским удовлетворением, точно до последней
минуты боялся, что мама оттолкнет
этого сильного белого человека, с которым он подружился и который учит его
охотиться на львов...
XX
Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать о Париже и моей парижской
любви... С тех пор прошло несколько
лет. Началось, идет и, видимо, уже никогда не кончится то, что мы самонадеянно
именуем Перестройкой. Конечно,
специально я не интересовался дальнейшими судьбами членов нашей спецтургруппы,
но так или иначе хоть что-нибудь
знаю про каждого...
Во время последнего военного парада генерал Суринамский стоял на
Мавзолее, из чего я сделал вывод, что у них с
Пипой все хорошо и даже отлично.
Забавная, но в духе времени, история приключилась с Гегемоном Толей: он
все-таки урыл того, кого собирался. Им
оказался председатель завкома, часто выезжавший за границу, а по возвращении
стращавший рабочий класс ужасами
дикого Запада. Толя зашел к нему в кабинет якобы по личному вопросу и молча дал
в глаз. Разумеется, Гегемона строго
наказали, сняли с Доски почета, чуть не засудили, а немного позже, когда
начались забастовки, Толю как борца с режимом
избрали председателем стачечного комитета, еще кем-то и еще кем-то... Короче,
теперь на Урале он большой человек вроде
Валенсы в Польше...
Поэт-метеорист и Пейзанка, поженившись, уехали жить в колхозную
местность, где Сварщикову пришлось
серьезно поработать над собой, чтобы не ударить лицом в грязь перед Машенькиной
родней - отцом, старшим братом и
крестным. Недавно я услышал, что Поэт-метеорист стал последователем Уолта
Уитмена в смысле сочетания творческого
...Закладка в соц.сетях
