Повести

      Юрий Поляков Повести. Апофегей. Демгородок. Небо павших. Сто дней до приказа. ПАРИЖСКАЯ ЛЮБОВЬ КОСТИ ГУМАНКОВА. Красный телефон.
Юрий Поляков. "Апофегей"
Повесть
Источник твой да будет благословен,- и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною: груди ея да упояют тебя во всякое время, любовью ея услаждайся постоянно...
Книга притчей Соломоновых
Когда, сурово улыбнувшись, БМП закончил свое вступительное слово и, переждав аплодисменты, предложил считать научно-практическую конференцию открытой, в этот самый момент откуда-то из глубины переполненного зала вынырнула записка и поплыла в сторону президиума. К сведению: Бусыгин Михаил Петрович, прозванный БМП за неуклонность, стал первым секретарем Краснопролетарского райкома партии полгода назад, сменив на этом посту былого лидера Владимира Сергеевича Ковалевского, как известно, катапультированного на пенсию вследствие невыполнения правительственного постановления об улучшении снабжения населения растительным маслом. Воцарение БМП, показавшееся кое-кому случайным, в действительности было глубоко закономерным, ибо некогда выпало Бусыгину учиться в Высшей партийной школе одновременно с нынешним городским руководством, которое, сколачивая собственную команду, вспомнило-таки про давнего однокашника и вытащило его из медвежьего подмосковного угла в столичный райком. Когда БМП со значением пригласил на трибуну основного докладчика - секретаря парткома пединститута профессора Желябьева, а равнодушный официант принес стакан теплого чая, записка, мелькая, словно чайка на волнах, достигла середины зала. Между прочим, научно-практическая конференция (в афишах почему-то значилось "научно-теоретическая") "Возрастание духовных запросов советских людей и задачи коммунистов района в деле повышения уровня культурно-массовой работы среди населения" проводилась в канун важнейшего отчета, с которым БМП готовился выступить через два дня на бюро горкома партии. По задумке Бусыгина, конференция должна была продемонстрировать небывалое единение краснопролетарского лидера с широкими народными массами. На оперативном совещании секретарей первичек Бусыгин пообещал ответить на любые, даже непарламентские вопросы участников конференции, слух об этом прокатился по району, и обычно пустой до гулкости ДК "Знамя" заполнился настолько, что сидели даже в проходах. Когда телевизионщики, вдруг слетевшиеся на заурядное районное мероприятие, вырубили "юпитеры", приберегая пленку для обещанных ответов на вопросы, а сам БМП вернулся в президиум и, кривовато усмехаясь, стал одним ухом слушать одобрительный шепот заведующего отделом горкома Юрия Семеновича Иванушкина, а другим - просторный, как песнь ашуга, основной доклад профессора Желябьева, записку. Наконец, прибило к празднично оформленной сцене. Инструктор Голованов, за тем и посаженный в первый ряд, принял вчетверо сложенную тетрадочную страничку, оглядел ее и с вдумчивой деловитостью, хорошо заметной из президиума, опустил бумажку в специальный полированный ящичек, стоявший между двумя сооружениями из цветов, которые, между прочим, воздвигла знаменитая икебанщица. Она всерьез уверяла, что ее композиция в художественной совокупности символизирует свежий ветер обновления и поистине революционные преобразования, случившиеся за последнее время в стране в целом и в районе в частности.
Увидав поступившую записку, Бусыгин и Иванушкин значительно переглянулись: мол, конференция еще, считай, не началась, а контакт с аудиторией уже установлен, что, несомненно, свидетельствует о возросшей политической зрелости и гражданской заинтересованности районного актива. А ведь еще совсем недавно на подобные массовые отсидки людей просто-напросто загоняли или же заманивали, суля в перерывах торговлю съестными и книжными дефицитами. В том, как они глянули друг на друга, был и еще один, особенный, оттенок: дескать, что ни говори, а от первого лица мно-огое зависит! Пока Бусыгин и Иванушкин переглядывались, из-за кулис, где помещался столик стенографисток, заманчивой походкой манекенщицы вышла сотрудница сектора учета райкома партии Аллочка Ашукина, которую неизменно отмобилизовывали для работы с записками на сцене, и еще безвременно ушедший на пенсию Ковалевский, проводя планерку перед очередным массовым мероприятием, задумчиво говаривал: "А записочки пусть носит эта... хорошенькая". И грустно улыбался, вспоминая, наверное, о том, что, кроме сводок по плану, жилищной проблемы, выше- и нижестоящих товарищей, есть, оказывается, еще и молодые, цветущие женщины с тонкими, как у песочных часов, талиями. Ковалевский был руководителем старой закваски, скромным, непритязательным человеком, беззаветно преданным партии за ту безграничную власть над людьми, каковую она дает своим избранникам. Если б ему вдруг предложили: Владимир Сергеевич, выбирай - черная машина у подъезда, чудесная квартира в центре Москвы, еженедельная неподъемная "авоська", спецдача, спецмедобслуживание, спецзагранкомандировки, с одной стороны, или обыкновенный, цвета слоновой кости телефон с маленьким золотеньким гербом державы на диске,- он, Ковалевский, сказал бы, не задумываясь: "Телефон!" БМП, с маху поменявший в райкоме почти все, что пахло духом предшественника, поменявший так твердо и жестоко, что один из вышвырнутых аппаратчиков застрелился у себя на даче,- Ашукину почему-то оставил при исполнении привычных для нее обязанностей... И вот Аллочка обольстительно подошла к полированному ящичку, изящно наклонилась, так что из низкого выреза блузки выскользнул и закачался на цепочке кулон-сердечко, потом плавно распрямилась и понесла записку прямо в президиум, а не на сортировку в секретариат, как бывало раньше. Не подымая тщательно подведенных глаз, она положила ее перед Бусыгиным, который уже не раз заявлял, что между руководителем и массой не должно быть посредников. Отметим: как только Ашукина начала свое движение к столу президиума, Юрий Семенович Иванушкин внезапно озаботился, оглянулся назад и стал призывно озирать кулисы. Буквально тут же к нему подскочил инструктор горкома. Иванушкин, взяв его за пуговицу, начал давать какие-то срочные поручения и давал их до тех самых пор, пока Аллочка не вернулась к столику стенографисток. Лет десять назад, когда Ашукина работала еще в секторе учета райкома комсомола, а Юрий Семенович трудился инструктором райкома партии, у них была некая история, чуть не стоившая Иванушкину карьеры. Кстати, фамилия его и внешность необычайно соответствовали друг другу: русые кудри, конопушки и добрые синие, чуть грустные глаза. В молодости, будучи аспирантом кафедры фольклористики пединститута, он получил забавное прозвище "Убивец"... Но об этом позже. Пока Иванушкин общался со своим инструктором, Бусыгин взял записку, повертел в руках и прочитал: "Тов. Чистякову В. П. (лично)". БМП удивленно поднял правую бровь, сложил тонкие губы в трубочку и, подавшись вперед, глянул на притулившегося с краю президиумного стола секретаря райкома партии по идеологии Валерия Павловича Чистякова, который как раз наливал себе минеральной воды, с трудом сохраняя выражение профессиональной доброжелательности на усталом лице. Во взгляде Бусыгина не было ни ехидства, ни раздражения, а только некое недоброе любопытство, отчего Чистяков, один из последних людей Ковалевского оставшийся в аппарате и даже, как поговаривали, его любимец и несостоявшийся преемник, похолодел, отставил стакан с минеральной водой и принялся делать неотложные пометки в еженедельнике. Записка по рукам двинулась к Валерию Павловичу, и каждый, кто брал ее и передавал дальше, старался в меру своих способностей воспроизвести на физиономии то самое выражение, какое мелькнуло только что у первого секретаря. Получив сложенный листочек, Чистяков не стал его разворачивать, а небрежно бросил перед собой и как бы сразу забыл о нем, увлеченный докладом профессора Желябьева, метавшего политически выверенные, молнии в рок-музыку, которая, словно раковая опухоль, разъедает внутренний мир советской молодежи, сбивая ее с активной жизненной позиции на кривую дорожку социальной апатии... Рядышком с Чистяковым сидел зампред райисполкома Василий Иванович Мушковец - тоже один из обломков мощной команды Ковалевского, рассеянной порывом номенклатурной бури. В президиумах Мушковец обычно подремывал, заслонившись от мира привезенными из Италии дымчатыми очками с нарисованными на стеклах широко раскрытыми вдумчивыми глазами, или же многоцветной японской авторучкой рисовал исключительно кузнечиков, которые получались у него настолько правдоподобно, что, казалось, вот-вот какая- нибудь из тварей щелкнет с листа и защекочет за шиворотом. Василий Иванович состоял другом дома и даже дальним родственником Чистякова по линии жены, в зампредах сидел давно, лет пятнадцать, и в районе у него, как сам он любил выражаться, все было схвачено и задушено. До прихода БМП, разумеется. Валерий Павлович и Василий Иванович много лет вместе ездили рыбачить на потаенный водоем, который чудом обошло всеобщее рыбное оскудение, посещали по субботам четвертое автохозяйство с его замечательной баней, о существовании которой шоферы и не ведали, а иногда, в редкое свободное воскресенье, они сходились семьями и расписывали "пульку". До недавнего времени и в президиумах родственники садились рядом, перешептывались, сплетничали, решали мелкие проблемки. Но вот однажды Бусыгин приподнял правую бровь и совершенно серьезно пошутил насчет "неразлучной парочки заговорщиков". С тех пор они зареклись появляться вместе, и только сегодня, задержавшись на заседании жилищной комиссии, Мушковец вынужден был сесть на единственный свободный стул рядом с Чистяковым. Василий Иванович задумчиво дорисовал у очередного кузнечика длинные усики и, чуть наклонившись к Валерию Павловичу, тихо спросил:

- От кого? - Не знаю,- отозвался Чистяков, лениво взял записку, развернул и прочитал: Уважаемый Валерий Павлович! Прошу простить за беспокойство, но мне необходимо с Вами поговорить по вопросу исключительной важности. Прошу Вас во время перерыва подойти к стенду "Досуг в районе". Буду ждать. Н. А. Печерникова Все это было написано четким и ровным учительским почерком, без помарок, и только в слове "Вами" строчная буква "в" была аккуратно исправлена на прописную. - Печерникова...- встревожился Мушковец, ознакомившись с запиской через плечо секретаря райкома.- Печерникова... Кто это? - Не знаю,- пожал плечами Чистяков и провел ладонью по своим рано и красиво поседевшим волосам. - Только не надо из меня барбоса делать! - тихо возмутился Василий Иванович.- Не надо мне свистеть, что это очередная жертва перестройки к тебе, Валера, за правдой прорывается! Чего она хочет? Сейчас все опасно! Ты посмотри на БМП, это же не человек, это машина для отрывания голов... Мушковец шептал страстно, но замерев лицом и не разжимая губ, точно чревовещатель, а Чистяков в ответ размеренно кивал головой, будто бы речь шла о чем-то идеологически важном и непосредственно связанном с сегодняшней конференцией.
- Печерникова... Печерникова... - тужился вспомнить Мушковец.- По жилью она у меня не проходит. Кто такая? - Понятия не имею,- спокойно ответил Валерий Павлович и положил записку в карман. Двенадцать лет назад Надя Печерникова и Валера Чистяков чуть-чуть не поженились. Он в ту пору был аспирантом кафедры истории СССР, собирал материалы для диссертации об аграрной политике социалистов-революционеров, жил в общаге в одной комнате с Юркой Иванушкиным, последними словами костерил администраторов и пустоболов от науки, тормозивших утверждение темы, и если бы кто-нибудь в ту пору нагадал ему судьбу удачливого партийного кадра, то Чистяков только бы рассмеялся и посоветовал предсказателю никогда больше не похмеляться техническими спиртовыми растворами. Надя Печерникова поступила в аспирантуру годом позже. Она, как и Валера, сначала поработала учителем старших классов и школьную программу по истории называла не иначе, как "Сказки тетушки КПСС", с чем будущий секретарь райкома партии по идеологии был полностью согласен. Надя собиралась писать о реформах Столыпина, имела о знаменитом премьер-министре и его заслугах перед Отечеством свое собственное, отличное от общепринятого, мнение, менять его не собиралась, на 'компромиссы идти не желала, из-за чего, собственно, и не задалась впоследствии ее научная карьера. О таких людях, как Печерникова, Василий Иванович Мушковец говорил: "По белой нитке ходит!" До сих пор Чистяков отлично помнил первое появление Нади. Осенью 76-го, после каникул, собрали заседание кафедры, совершенно уникальное по занудству и тягомотности, где обсуждали проект плана работы на новый учебный год, скучно спорили по каждому пункту, и Желябьев, тогда еще доцент и секретарь партийного бюро факультета, в сердцах даже надерзил заведующему кафедрой профессору Заславскому, хотя, впрочем, все отлично понимали: как только план утвердят, сначала про него на несколько месяцев просто забудут, а потом приторможенная лаборантка Люся потеряет все до единого экземпляры. Надя вошла в комнату в тот самый момент, когда доцент Желябьев хорошо поставленным лекторским голосом доказывал, что неумение планировать исследования - бич советской науки. Все оглянулись на застывшую в дверях девушку, одетую в тугие вельветовые джинсы и свободную кофточку, волосы у нее были перехвачены обычной аптекарской резинкой, а через плечо болталась замшевая сумка с какой-то совершенно индейской бахромой. Доцент капризно сморщил ухоженное личико и по-кошачьи махнул лапкой: мол, закройте, милочка, дверь с той стороны... Однако бравый профессор Заславский неожиданно вскочил со своего председательского места, галантно приблизился к девушке, взял ее за руку и вывел на середину комнаты, как в театре выводят на авансцену якобы засмущавшуюся приму. "Это наша новая аспирантка Надежда Александровна Печерникова!"- представил он. "Извините... Я очень долго ждала троллейбуса..."- смущенно проговорила Надя. Кафедральные старички тут же со знанием дела оглядели и оценили гостью. О старая профессорско-преподаватель-ская гвардия! В тридцатые - пятидесятые они не пропускали мимо ни одной смазливой аспиранточки, влюблялись с размахом и безоглядно, щедро оставляя бывшим женам квартиры на улице Горького со всем антикварным хламом, унося в новую жизнь только маленькие чемоданчики с бельем да связочки любимых книг. Это они, они воздвигли в столице первые кооперативные квартиры! Теперь таких застройщиков давно уже нет, так как профессорского жалованья с трудом хватает и на одну семью... Потом, все еще держа новую аспирантку за руку, профессор Заславский сообщил, что писать сия отважная девица собирается о Петре Аркадьевиче Столыпине. Кафедральные старички с пониманием переглянулись: в молодости они тоже мечтали стать честными летописцами эпохи, но хотелось бы знать, что понаписал бы тот же Нестор, когда б у него за спиной дежурил сержант НКВД с наганом. А доцент Желябьев покачал головой и с нежной грустью поглядел на симпатичную дурочку, которая наивно полагает, что историки пишут чепуху исключительно по причине незнания истории...

Наконец профессор Заславский усадил Надю рядом с Чистяковым, по-мужски подмигнул Валере и предложил продолжить обсуждение плана. Надя достала из сумки новенькую общую тетрадь, с треском раскрыла ее и ровным учительским почерком вывела: "Заседание кафедры", подчеркнула написанное двумя линиями и поставила знак вопроса, а потом, подумав немного, обвела все это узорчатой рамочкой. Тем временем профессор Заславский, распушив хвост, начал рассказывать про то, как некогда ездил во Владимир к знаменитому монархисту Шульгину. "Неужели умный человек может быть монархистом?!" - перебил заведующего кафедрой доцент Желябьев. "Почему бы нет, если умный человек может быть сталинистом!" - покосившись на Надю, парировал Заславский, в свое время чуть было не загремевший по делу космополитов и низкопоклонников. Но Чистяков не вслушивался в завязавшийся спор, он, рискуя нажить косоглазие, старался получше разглядеть новую аспирантку: у нее было смуглое лицо, нос с горбинкой и странная манера прикусывать нижнюю губу для того, чтобы скрыть ненужную улыбку. Надя тем временем изобразила на страничке запутанный лабиринт со множеством коридоров и одним-единственным выходом. Чистяков настолько увлекся этим рисунком, что забылся и совсем уж неприлично уставился в ее тетрадь. "Вас как зовут?" - спросила она и повернула тетрадь так, чтобы ему удобнее было разглядеть рисунок. "Валерий Павлович..."- ответил Чистяков, уже отравленный академическими церемониями. Надя почтительно посмотрела на него, прикусила губу и объяснила: "Это тест. Нужно выбраться из лабиринта..." "Зачем?"- тупея от непонятного волнения, спросил он. "А это, Валерий Павлович, я вам потом объясню..." Чистяков немного подумал и твердо проложил авторучкой путь к единственному выходу, только возле одной развилки он малость замялся и двинулся, ожидая подвоха, не короткой дорогой, а наоборот - самой длинной. "М-да,- нахмурилась Надя, что-то прикидывая.- Значит, так: вас, Валерий Павлович, ждет блестящая научная карьера, но в личной жизни, боюсь, не повезет". "А если бы я пошел другим путем?" - заволновался Чистяков. "Ну-у, тогда бы у вас была роскошная личная жизнь и большие трудности в науке! - сообщила Надя и добавила: - Но первое слово дороже второго!.." Услыхав это трогательное детское присловье, он, наконец, решился и посмотрел ей прямо в глаза - большие, светло-карие и абсолютно несерьезные. "...А вы знаете, что говорил мне Шульгин на прощанье? - вдруг возвысил голос профессор Заславский и ревниво обратился к новой аспирантке: - Вы, голубушка Надежда Александровна, тоже послушайте! Он сказал мне, что во избежание будущих смутных времен нужно в СССР ввести наследование политической власти. Династию!.." "Мифологическое мышление!" - усмехнулся Желябьев. "Мышление!" - со значением ответил профессор Заславский. "Мышление...- вполголоса согласился доцент.- Мышление старого склеротика..." Поскольку направленность этих слов, как выражаются ученые, была амбивалентна, вся кафедра тревожно замерла, ожидая взрыва... "Апофегей!" - наклонившись к Чистякову, доверительно прошептала Надя. "Что?" - не понял Валера. "Я говорю, у вас здесь всегда так?" "Почти всегда..." "Полный апофе- гей!" Томительное беспокойство, поселившееся в душе после того памятного заседания, Чистяков, полагавший себя достаточно опытным мужчиной, квалифицировал как легкое влечение к новой хорошенькой аспирантке. Это была ошибка: он жестоко влюбился. Потом почти полгода они встречались на лекциях, заседаниях кафедры, в институтской столовой, которую называли "тошниловкой", в Исторической библиотеке... Входя в большой читальный зал ь 1, Валера почти сразу отыскивал среди десятков склонившихся над книгами голов ее перетянутый аптечной резинкой хвостик, усаживался поближе, как бы невзначай встречался с ней глазами, потом они вместе шли в буфет или курилку и разговаривали - обо всем: о полном маразме профессорско-преподавательского состава, о явных переменах в интимной жизни студентов (на последней лекции они сидели не в той комбинации, как прежде), о стрельбе по-македонски, об уморительной оговорке, которой порадовал общественность на недавнем пленуме державный бровеносец... Надя ко всему на свете, включая собственные неприятности, относилась иронически. "Надо быть большим пакостником,- говорила она, имея в виду Бога,- чтобы в конце до слез забавной жизни поставить такую несмешную штуку, как смерть... А может быть, это тоже юмор, только черный?!"
Аспирантам второго года обучения родина иногда доверяла ведение семинарских занятий. Однажды, когда Чистяков, изнемогая от чувства собственной значимости, выяснял, что же осталось от лекций в головах студентов третьего курса, доцент Желябьев зачем-то привел в аудиторию нескольких аспирантов и среди них - Надю. Потом, в "исторической" курилке, она как бы между прочим сообщила, что, по ее наблюдениям, на Валерия Павловича "запала" студентка Кутепова, дочка крупного партийного босса. Надя настоятельно советовала воспользоваться ситуацией и прорваться поближе к кормушке, которую в 17-м отняли у помещиков и капиталистов, но потом как-то забыли передать рабочим и крестьянам. С грустью и бессилием наблюдал Чистяков, как его отношения с Надей приобретают оттенок необратимого товарищества. В те баснословные года во дни торжеств народных на кафедре устраивались праздничные посиделки: сдвигались столы, из шкапа извлекалась зеленая скатерть, та самая, что использовалась и во время защит. Кафедральные мужчины доставали из портфелей водочку и коньячок, женщины - пирожки, огурчики, банки с салатами собственного приготовления. Во главе стола садился профессор Заславский, он и провозглашал первый тост за советскую историческую науку и ее подвижников - надо понимать, всех присутствующих. Правда, в конце гулянья, неизменно набравшись, он впадал в черную меланхолию и бормотал, что нет у нас никакой исторической науки - одна лишь лакейская мифология. Эта фраза являлась общеизвестным сигналом - и самый молоденький аспирант мчался ловить такси, потом происходил торжественный вынос профессорского тела и бережная укладка оного в автомобиль. А посиделки продолжались до тех пор, пока не вваливался комендант здания, отставной подполковник, и заявлял, что пора, дескать, и честь знать, что даже кафедра научного коммунизма уже по домам разошлась; ему наливали стакан, он выпивал, давал еще полчаса на "помывку посуды и приборку помещения", после чего грозился опечатать кафедру со всеми ее сотрудниками. Тогда, в апреле, все произошло по этой, раз и навсегда укоренившейся традиции. Сначала коллектив кафедры, дружно вышедший на субботник, жег прошлогоднюю листву и разбирал завалы мусора, оставленные строителями, которые осенью всего-навсего подкрасили фасад флигеля, где располагался исторический факультет. Потом появилась зеленая скатерть- самопьянка, как называла ее Надя, и профессор Заславский поднял первый тост... После того, как комендант пообещал опечатать помещение и еще почему-то вызвать милицию, доцент Желябьев предложил Печерниковой и Чистякову поехать к нему в гости, "на холостяцкое пепелище..." и продолжить праздник! Доцент поймал частника, по пути они заскочили в детский сад, там, оказывается, тоже был субботник, и прихватили с собой юную воспитательницу. В недавнем прошлом супругой Желябьева состояла самая молодая в республике докторша наук, ушедшая от него к члену- корреспонденту, выступавшему оппонентом на ее защите. С тех пор, по мнению Нади, доцент получил какой-то чисто фрейдистский комплекс и теперь мог общаться исключительно с женщинами элементарных профессий. Воспитательница, ее имя Чистяков давно забыл, смотрела своему ученому другу в рот и громко прыскала в ответ на каждую его шуточку или даже обычно сказанное слово. Трехкомнатное "холостяцкое пепелище" располагалось в большом сером доме на проспекте Мира. Валера, до окончания школы теснившийся вместе с родителями и сестрой в пятнадцатиметровой комнате заводского общежития, где, дабы поутру попасть в уборную, нужно было потоптаться в очереди, потом два года живший в казарме, затем пять лет занимавший койку в четырехместном номере студенческой общаги, а теперь вот сибаритствовавший в аспирантском общежитии, имея под боком всего одного соседа, попадая на такую необъятную, по его представлениям, жилплощадь, начинал мучиться страшной завистью и самой настоящей классовой неприязнью. Желябьев происходил из потомственной профессорской семьи; в комнатах стояла хорошая красная мебель с завитушками, на стенах висели картины в золоченых багетах и старинные фотографии в деревянных рамочках, а над бескрайней гостиной нависала огромная люстра, хрустальная, почти такая же, как и в актовом зале их родного педагогического института, где до революции располагался пансион благородных девиц. "Это - Мурильо! - кивнул Желябьев на одну из картин, изображавшую мадонну с озорничающим богочеловеком.- А это - мой дед, приват-доцент Московского университета"."Какого? - съязвила Надя.- В Москве было два университета..." "Имени Патриса Лумумбы,- меланхолично пошутил доцент и по-кошачьи махнул ручкой. Потом он открыл бар, внутри которого тут же зажглась лампочка и заиграла музыка.- Расширим сосуды и сдвинем их разом!" Болтали о кафедральных делах, травили анекдоты, Желябьев рассказал смешную историю о том, как во время защиты его бывшей жены комендант привел в актовый зал команду тараканоотравителей в белых халатах, марлевых повязках и с опрыскивателями в руках. Кто-то что-то перепутал. Слабенькая воспитательница внимательно слушала, хихикала и безуспешно старалась подцепить с тарелки скользкий маринованный гриб, после очередной неудачи она удивленно подносила к глазам и недоверчиво рассматривала вилку. Потом доцент, писавший докторскую о гражданской войне на Украине, ни с того ни с сего сообщил, что, по его глубокому убеждению, Нестор Иванович Махно напрасно повернул тачанки против Советской власти, осерчав на нехорошее отношение комиссаров к крестьянам. Если б не этот глупый шаг, батька так и остался бы легендарным героем, вроде Чапая, кавалером ордена Красного Знамени, а Гуляй Поле вполне могло называться сегодня Махновском. "А тамошние дети,- подхватила Надя,- вступая в пионеры, клялись бы: "Мы, юные махновцы..."

Отсмеявшись, Желябьев посерьезнел и сообщил, что все это, конечно, так, но время для подобной информации еще не пришло и вообще народное сознание не сможет переварить всей правды о гражданской войне. "Во-первых,- без тени улыбки возразила Надя,- народное сознание - не желудок, а во-вторых, не нужно делать из народа дебила, который не в состоянии осмыслить то, что сам же и пережил!" Доцент в ответ только покачал головой и выразил серьезные опасения по поводу научных перспектив аспирантки Печерниковой. Потом с галантностью потомственного интеллигента он предложил совершенно одуревшей от алкоголя и светского обхождения воспитательнице пройти в другую комнату и взглянуть на уникальное издание Энгельса с восхитительными бранными пометками князя Кропоткина. Они удалились в библиотеку. Надя, прикусив губу, разглядывала фамильный серебряный нож с ручкой в виде русалки, а Чистяков, потея от вожделения и смущения, вдруг придвинулся к ней и неловко обнял за плечи. "Мне не холодно",- спокойно ответила она, удивленно глянула на Валеру и высвободилась. Они посидели молча. В библиотеке что-то тяжко упало на пол. "Полный апофегей!" - вздохнула Надя. "Что?" "Это я сама придумала,- объяснила она.- Гибрид "апофеоза" и "апогея". Получается: а-по-фе-гей..." "Ну и что этот гибрид означает?" - спросил Чистяков, непоправимо тупевший в присутствии Печерниковой. "Ничего. Просто - апофегей..." "Междометие, что ли?"- назло себе же настаивал Валера. "До чего же доводит людей кандидатский минимум!" - вздохнула Надя и пригорюнилась. Чистяков почувствовал, как по всему телу разливается сладкая обида. В соседней комнате разбили что-то стеклянное. "Ты думаешь, я не умею врать?! - вдруг горячо заговорила Надя.- Умею! Знаешь, как роскошно я врала в детстве? Меня почти никогда не наказывали - всегда отвиралась. Однажды я была на дне рождения у подружки и сперла американскую куклу, такую потрясающую блондинку, с грудью, попкой - не то, что эти наши пластмассовые гермафродиты. А когда меня застукали, я снова отовралась: сказала, будто бы кукла сама напросилась ко мне в гости... Теперь-то я понимаю, родители боролись за сохранение семьи и я была их знаменем в этой борьбе. А как выпорешь знамя? Но ведь так вели себя родители по отношению ко мне, глупой соплячке. А когда то же самое делается по отношению к взрослым, серьезным людям! Ты что-нибудь понимаешь?" "Не понимаю",-- сказал Чистяков и положил на ее колено свою ладонь. Надя терпеливо сняла неугомонную руку, определила ее на собственное чистяковское колено, потом, покосившись на дверь, из-за которой доносились теперь голубиные стоны, сообщила, что у Валерия Павловича нездоровое чувство коллективизма. Вернулись сладострастники. Воспитательница озиралась расширенными глазами и неверными движениями поправляла растрепавшуюся прическу, а у Желябьева был вид человека, очередной раз проигравшего в лотерею. Глубокой ночью Валера провожал Надю домой. Шли пешком по проспекту Мира. Ночные светофоры мигали желтыми огнями, и, казалось, они передают по цепочке некое спешное донесение, может быть, о том, как аспирантка Печерникова поставила на место неизвестно что себе вообразившего аспиранта Чистякова. По дороге Надя рассказывала, что живет в Свиблово, в однокомнатной "хрущобе", вместе с мамульком (почему-то именно так она называла свою мать). Отец, нынче директор здоровенного НИИ, ушел от них очень давно, мамулек многие лета изображала из себя эдакую свибловскую Сольвейг, но теперь у нее, наконец-то, начался ренессанс личной жизни, кватроченто... В этой связи планы у Нади такие: выдать мамулька замуж за образовавшегося поклонника, а уж потом и самой заарканить какого-нибудь потомственного доцента, вроде Желябьева, и обеспечить себе человеческую жизнь в этом идиотском обществе, которое рождено, чтоб Кафку сделать былью; подарить мужу наследника, а затем уже заняться настоящей личной жизнью - изменять с каждым стройным, загорелым мужиком, катающимся на горных лыжах или, на худой конец, играющим в большой теннис... Чистяков слушал Надину болтовню и чувствовал в сердце холодную оторопь. Он-то, за свои двадцать семь лет знавший девиц и жен без числа, прекрасно понимал: весь этот легкомысленный попутный щебет - на самом деле вполне серьезное признание в дружбе и одновременно объяснение в нелюбви. В сентябре, как обычно, поехали "на картошку" в Рамен-ский район, студенты - работать, аспиранты и молодые преподаватели - надзирать за ними. Жили в типовых щелястых домиках, построенных специально для сезонников и прозванных почему-то "бунгало". Каждое утро, в восемь часов, после завтрака, о котором можно было сказать только то, что он горячий, полтораста студентов под предводительством десятка бригадиров- аспирантов плелись на совхозное поле, чтобы выковыривать из земли и сортировать "корнеплод морковь" - именно так значилось в нарядах. Чистякову поручили руководить ватагой грузчиков - крепких парней-первокурсников, поступивших в институт сразу после армии. Они разъезжали по полю на полуторке и втаскивали в кузов гигантские "авоськи", набитые "корнеплодом морковь", вызывавшим почему-то у греющихся на солнышке спозаранку пьяных совхозных аборигенов исключительно фаллические ассоциации. А вечером собирались на ступеньках какого-нибудь "бунгало" и пели под гитару замечательные песни, от которых наворачивались сладкие слезы и жизнь обретала на мгновения грустный и прекрасный смысл. Чистяков умел играть на гитаре. Давным-давно, когда Валера учился в школе, к ним в класс заявился мужичок с балалайкой. Он исполнил русскую народную песню "Светит месяц, светит ясный" и призвал записываться в кружок струнных инструментов, организованный при Доме пионеров. Валера записался, походил на занятия около года и немного выучился играть на балалайке-секунде, а когда через пару лет началось повальное увлечение гитарами, успешно применил свои балалаечные знания к шестиструнке. Правда, собственного инструмента выцыганить у родителей так и не удалось, но сосед по заводскому общежитию имел бренькающее изделие Мытищинского завода щипковых инструментов, при помощи которого они разучивали и исполняли разные песни:

В белом платье с по-яс-ко-ом Я запомнил образ тво-ои... Потом, на первом курсе педагогического института, Валера посещал театральное отделение факультета общественных профессий, руководимое каким-то отовсюду выгнанным, но очень самолюбивым деятелем. Этот режиссер-расстрига бесконечно ставил "Трех сестер" и постоянно грозился сделать такой спектакль, что "все эти творческие импотенты из разных там мхатов сдохнут от зависти". Чистяков должен был играть Соленого, а Соленый, в свою очередь, должен был появляться с гитарой, напевая жестокий романс. Соленого Валера так и не сыграл, потому что режиссера погнали за освященное многовековой традицией, но не уважаемое законом влечение к юношам. Зато жестокие романсы петь выучился. Там, "на картошке", Чистяков не уступал одетым в штормовки, бородатым и хрипатым под Высоцкого первокурсникам. "Валерпалыча на сцену! - кричала студентка Кутепова.- Валерпалыч, миленький,- "Проходит жизнь"! Ну, пожалуйста!" Чистяков обреченно вздыхал, поднимался на крылечко "бунгало", брал гитару с еще теплым от чужих рук грифом, пробовал струны, хмурился, качал головой, начинал было настраивать инструмент, а потом вдруг - несколько резких аккордов, и: Проходит жизнь, проходит жизнь, Как ветерок по полю ржи, Проходит явь, проходит сон, Любовь проходит, проходит все... Но я люблю. Я люблю. Я люблю... А для аспирантки Печерниковой, совершенно не отличавшейся от студенток в своем длинном, почти до колен свитере и модном, по-селянски повязанном платке, Валера каждый божий вечер пел ее любимую вещь:
Молода еще девица я была, Наша армия в поход куда-то шла, Вечерело. Я стояла у ворот - А по улице все конница идет... "Потрясающая точность деталей! - совершенно серьезно, без обычной иронии восхищалась Надя.- Огромная русская армия, растянувшись, ползет через маленький уездный городишко. Вечер, а еще не кончился даже конный авангард! Роскошно, правда?" В черном холодном небе плыла луна, воздух пах ошеломляющей осенней прелью, и Чистяков пел, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, а душа томится предчувствием единой для всех людей счастливой и безысходной доли: Вот недавно - я вдовой уже была, Четырех уж дочек замуж отдала - К нам заехал на квартиру генерал, Весь простреленный, так жалобно стонал... "Четырех уж девок замуж отдала! Какая потрясающая точность деталей!.."- передразнивала ехидная студентка Кутепова. В одиннадцать вечера студентов гнали спать, они, естественно, ерепенились, заявляли, что, будучи взрослыми, дееспособными людьми, сами могут решать, когда им ложиться спать, с кем и ложиться ли вообще, что дома они именно так и поступают. Им, разумеется, отвечали, что они не дома, что из-за их ослиного упрямства и ребячества страдает производительность труда, не высыпаются бригадиры и что за нарушение производственной дисциплины можно запросто вылететь из вуза, куда они только-только с таким трудом поступили.
Потом нужно было с фонарями досматривать "бунгало", высвечивать каждую кровать, чтобы в девичьих помещениях не было парней,- и наоборот. Студентка Кутепова, целомудренно закрывшись одеялом до подбородка, во время каждого такого обхода плаксиво объявляла, будто дома не засыпает вообще, пока папа не поцелует ее в лобик, и требовала, чтобы именно Валерпалыч был ей "заместо отца родного". Под общий хохот Чистяков целовал ее в пахнущий пудрой лоб, и она тут же прикидывалась спящей. Уложив студентов, аспиранты и преподаватели собирались в штабном "бунгало", пили чай и вино, валяли дурака, хохотали, а то вдруг начинали до хрипоты спорить о том, например, что означает фраза Чаадаева "Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его враги". Или же разговор уходил в совершенно другую сторону, и аспирант кафедры фольклористики, "сокамерник" Чистякова по общежитию, Юра Иванушкин, старательно акая или окая, рассказывал срамные сказки Афанасьева, пел остросексуальные частушки и однажды уморил общественность, сообщив исконно народную классификацию достоинств мужского имущества: "щекотун" - "запридух" - "подсердечник" - "убивец". С тех пор Иванушкина так и прозвали - Убивец. Он тогда канал под пейзанина и показательно презирал всех, имеющих московскую прописку. "Вам-то, столичным,- причитал Убивец полудурашливополусерьезно,- все само в рот лезет. Опять-таки ЦПКиО имени Горького, гастроном имени Елисеева, метро имени Кагановича... А попробуйте-ка в школу за десять верст по первопутку побегать... В страну знаний! Волки: у-у-у!" Валера, ходивший в школу через дорогу, в самом деле начинал себя чувствовать зажравшимся барчуком или, как выражаются в армии, человеком Московской области, сокращенно - ЧМО. Только потом, через год-два, совсем случайно, подмахивая характеристику, он узнал: жил Убивец в приличном районном центре, родитель его работал ни много ни мало директором крупного мясо-молочного комплекса, а мать начальствовала во Дворце культуры. Элита, правда, уездная... Спать расходились обычно часа в два-три, а в семь уже вскакивали, умывались ледяной водой и, вибрируя от утреннего холода, расталкивали невменяемо-сонных студентов, которые втихаря тоже колобродили всю ночь. И ведь ничего: завтракали и, как выражалась Надя, бодренько отходили в поля, трудились, а вечером все начиналось сначала. А теперь вот поспишь вместо положенных восьми часов, скажем, шесть, и целый день скрипишь так, словно тебя палками отвалтузили. На правах сокафедренника каждую ночь Чистяков провожал Надю до "бунгало", раскланивался и с протокольной учтивостью пожимал на прощанье ее прохладную руку. Мысль о том, что она снова может одним недоуменным движением освободиться от его вахлацких объятий, заранее вгоняла Валеру в краску и парализовывала все желания. Наде в ту пору нравилось изображать увиденную в каком-то идиотском фильме молодую революционную женщину, до беспамятства влюбленную в слово "товарищ". "До свидания, товарищ! - говорила она на прощание понурому Чистякову.- Товарищ, выше голову! Скоро восстанет пролетариат Германии, товарищ!.." Этим все и заканчивалось. Однажды, кажется, за неделю до окончания сельхозработ, в поле случилось ЧП - внезапно кончилась тара, те самые гигантские "авоськи", только теперь для "кочанной культуры капуста". Материально ответственный начальник совхозного склада запил, жена выгнала его из дому, и он исчез вместе со связкой ключей от сарая, где хранилась тара. Работа встала, студенты разбрелись кто куда, и тогда Чистякова отправили ходоком к начальству в центральную усадьбу, поручив заодно купить аспирину и еще чего-нибудь для простудившейся Наденьки Печерниковой. Валера на попутке добрался до дирекции, устроил там бурю, пообещал поснимать с должностей и все спрашивал, где у них тут телефон, чтобы позвонить в обком партии, хотя, честно говоря, в те времена имел смутное представление о том, что это такое, если не считать Надиного выраженьица: "Обком звонит в колокол". Встревоженные буйным аспирантом, всуе упоминающим священную аббревиатуру, совхозные начальники стали названивать в свое неблагополучное подразделение, подняли всех на ноги - и кладовщик был найден: он спал в том самом сарае на тех самых "авоськах" за дверьми, запертыми снаружи на большой амбарный замок, причем связка ключей мистически оказалась в кармане его телогрейки. Уладив производственный конфликт, Чистяков заглянул в аптеку, добыл аспирина и горчичников, в сельпо ему "свешали" полкило засахарившегося, похожего на топленое масло меду, а в книжном магазине рядом с автобусной остановкой в свалке произведений писателей- гертруд (так Надя называла Героев Социалистического Труда) он нашел книжечку своего любимого Бунина с несколькими рассказами из "Темных аллей". В лагере было пустынно, только с кухни слышался смех и запах подгоревшей гречки: кашеварили первокурсники, которые и яичницу-то толком пожарить не умели. У забора два упитанных серых кота, сблизив морды, зловеще гундели, но не решались начать драку.

Надя, очень серьезная, лежала в постели и читала с карандашом в руке, на ней был свитер, она была бледнее, чем обычно, губы запеклись. Чистяков с больничными предосторожностями скорбно присел на край кровати, положил на тумбочку лекарства, мед и проговорил: "Бедная Надежда Александровна!" "Ничего, товарищ! Я вернусь в строй, товарищ!" - улыбнувшись, отозвалась она охрипшим голосом. "Может, еще чего принести?" - спросил Валера. "Большое вам спасибо, товарищ!" - вымолвила Надя и закашляла. "Пожалуйста",- ответил Чистяков и машинально, проверяя температуру, приложил ладонь к ее лбу, и вдруг ему почудилось, что Надя не отстранилась, а, наоборот, чуть-чуть даже подалась навстречу его руке. "Тридцать восемь,- пробормотал он и, словно убеждаясь, провел пальцами по ее щеке.- Определенно тридцать восемь..." И тогда Надя, повернув голову, коснулась шершавыми губами его ладони. Чистяков почувствовал в теле какую-то глупую невесомость и наклонился к Наде, но она отрицательно замотала головой, отчего ее не скрепленные обычной аптекарской резинкой волосы разметались по подушке: "Нельзя, товарищ... Инфлюэнца!" Даже в такую минуту она дурачилась. Валера ладонями сжал ее лицо и поцеловал прямо в сухие губы. "Не надо же... Войдут!"- прошептала она. Чистяков на ватных ногах прошагал к двери, набросил крючок и вернулся. Под свитером кожа у нее была горячая и потрясающе нежная. "Занавески, товарищ!" - обреченно приказала Надя, и Валера пляшущими руками задернул шторы с изображением слонов, перетаскивающих бревна. "Товарищ, что вы делаете, товарищ! - шептала она, обнимая его.- Боже мой, в антисанитарных условиях!" Старая панцирная сетка, совершенно не рассчитанная на задыхающегося от счастья Чистякова, гремела, казалось, на весь лагерь. А в то мгновение, когда они стали "едина плоть", Надя прерывисто вздохнула и тихонько застонала... Через несколько дней, возвращаясь на автобусах в Москву, сделали в дороге вынужденную остановку: мальчики - налево, девочки - направо. Рядом с Чистяковым- пристроился Убивец. "А ты. Чистюля, шустрый мужик!" - сказал он. "Не понял",- отозвался Валера. "Вестимо,- согласился Иванушкин.- Перетрудил головку-то..." Застегнулся и пошел к автобусу. После этого разговора счастливые обладатели друг друга посовещались и решили вести себя так, чтобы никто не догадывался об их отношениях, и не потому, что боялись, а просто не хотелось ловить на себе любопытствующие взгляды одряхлевших сексуальных террористов тридцатых годов и слушать их туманные рассуждения про то, что последнюю кафедральную свадьбу играли в 59-м. "Конспирация, конспирация и еще раз конспирация!" - с исторической картавинкой повторяла Надя. Печерникова и Чистяков церемонно раскланивались, встречаясь возле дверей факультета, на заседаниях кафедры садились в разных углах комнаты, обедали порознь, даже старались на людях реже приближаться друг к другу, ибо в сущности были очень похожи на два металлических шара из школьного опыта: сдвинь их чуть ближе - и грянет молния... Валера, наверное, совсем потерял бы голову, но ему приходилось постоянно ломать ее над вечным вопросом влюбленного советского человека: "Где?" Очень редко, когда Убивец уезжал в свой Волчехвостск к родителям подхарчиться, просачивались в аспирантское общежитие, но Иванушкин имел пакостную привычку приезжать совсем не в тот день, в какой обещал заранее, поэтому следовало быть начеку, а это, как известно, не способствует. Воротясь с большой спортивной сумкой, полной жратвы, Убивец щедро угощал Чистякова и, глядя, как тот ест, задумчиво рассуждал о том, что научные работницы, должно быть, очень темпераментны, потому что ведут сидячий образ жизни и кровь у них застаивается в малом тазу. Валера, уминая чудную колбасу, которая, по словам Убивца, прямо с папашиного комплекса идет на стол членам Политбюро, не моргнув глазом отвечал, что по этой теории самыми сексуальными являются сотрудницы сберегательных касс. "Почему?" - удивлялся Иванушкин. "Потому что деньги вообще возбуждают",- отвечал Чистяков. "Вестимо",- соглашался Убивец и, нагнувшись, подбирал с пола оброненную Надину шпильку. Иногда бог посылал ключи от чьей-то временно пустующей квартиры, и Валере нравилось, как тщательно, всякий раз Надя прибирается перед возвращением хозяев, стирая малейшие следы их великой и простой дружбы, точно сами хозяева и не догадываются, зачем оставляют ключи двум молодым влюбленным пингвинам. И только в самых исключительных случаях, когда молния готова была жахнуть среди бела дня в многолюдном месте, они ехали в Надину "хрущобу" и полноценно использовали те два часа, которые мамулек проводила со своим новым спутником жизни в синематографе. Это у них называлось "скоротечный огневой контакт", как у Богомолова в "Августе сорок четвертого". Надя очень любила всему, в том числе и самому-самому, придумывать смешные прозвища и названия, из чего постепенно и складывался их альковный язык: нельзя же размножаться, как винтики, молчаливой штамповкой! Так, например, осязаемое вожделение Чистякова именовалось - "Голосую за мир". Упоительное совпадение самых замечательных ощущений получило название "Небывалое единение всех слоев советского общества", сокращенно "Небывалое единение". Последующая физическая усталость - "Головокружение от успехов", регулярные женские неприятности - "Временные трудности", а различного рода любовные изыски - "Введение в языкознание". Однажды мамулек вкупе с другом жизни на целый день уехала в Загорск - приобщаться к благостыне истинной веры. Наши герои-любовники, естественно, решили воспользоваться такой редкой возможностью и с комфортом разучить доставшийся им на два дня индийский трактат "Цветок персика" в красочном штатовском издании с картинками и установочными рекомендациями. Но вот в момент "небывалого единения" внезапно раздался звук отпираемой двери и послышались голоса в прихожей. "Опять что-нибудь забыла! - простонала Надя и, набрасывая халат, распорядилась: - Будешь знакомиться! Я их задержу..." Торопливо и бестолково одеваясь, Чистяков слышал, как за дверью мамулек повествует о том, что на Ярославском вокзале случилась совершенно непонятная трехчасовая пауза между электричками и что в Загорск они решили поехать на будущей неделе, а сегодня посидеть просто дома. Надя пыталась внушить им, что существует еще, например, Коломенское, куда можно добраться на метро, работающем бесперебойно... Держать мамулька и ее друга жизни в прихожей дольше было неприлично, дверь начала медленно приоткрываться, одевшийся Валера заранее изобразил на лице радость знакомства с родственниками девушки, за которой имеет счастье ухаживать, а в руки, чтобы скрыть дрожь и волнение, машинально взял "Цветок персика". На супере красовалась цветная фотография юной индийской пары, заплетенной в некий непонятный сладострастный узел. "А это - мой коллега Валерий Павло...- светски начала Надя, но, увидев обложку, осеклась и, давясь от хохота, смогла добавить только одно слово: - Апофегей!" Профессор Желябьев добил воображаемого идейного противника большой ленинской цитатой и под ровный аплодисмент зала сошел с трибуны.

- Спасибо, Игорь Феликсович! - державно улыбнувшись, сказал Бусыгин и несколько раз энергично ударил в ладоши, показывая залу, как нужно благодарить докладчика за интересное выступление. "Ковалевский, конечно, тоже воздал бы должное докладчику, но сначала глянул в программу сверить имя-отчество, а этот на память шпарит, душегуб!" - подумал Чистяков, мгновенно возвращаясь из Надиной "хрущобы" в большой зал ДК. "Я очищу район от всей коррумпированной дряни! - Эти слова БМП произнес сразу после своего прихода, на первом же бюро райкома партии.- Кто не хочет работать по-новому, пусть уходит сам. Сам! Когда за дело возьмусь я, будет поздно..." Чистякова коробила даже не показательная жестокость нового шефа, странная для нынешнего поколения аппаратчиков, а святая уверенность Бусыгина в своем праве определять тех, кто нужен, и карать тех, кто не нужен. Словно прибыл БМП не из подмосковного городишка, где, извините, та же Советская власть со всеми ее достопримечательностями, а из некоего образцового царства-государства, эдакого Беловодья, которое сам создал и которое дает ему право учить прогнивших столичных функционеров уму-разуму... "А может быть,- размышлял Валерий Павлович,- нас просто всех порешили убрать, вроде того как меняют поколения компьютеров или телевизоров? Такое уже было... А для удобства прислали эту, как точно выразился дядя Мушковец, машину для отрывания голов. Но почему же тогда просачиваются слухи, будто у БМП напряглись отношения с благодетелем и однокашником, посадившим его в райком? Что это? Надерзил по врожденной хамовитости или приобрел слишком большую популярность? Народу ведь нравится, когда летят головы, люди и бокс-то любят за то, что на ринге кого-то лупят по морде, кого-то, а не тебя... Или совеем другое: Бусыгин сам запускает дезу, чтобы расшевелить и выявить прикинувшихся друзьями ворогов?.. Впрочем, нет, для него это слишком тонко..." - Проснись и послушай! - Мушковец толкнул Чистякова в бок. Валерий Павлович очнулся и напряг слух. - Вот поэтому-то,- вещал БМП,- я и попросил профессора Желябьева написать свой доклад так, как подсказывает ему партийная совесть, и не показывать никому, даже секретарю райкома. А то, знаете, начеркают, насоветуют, люди потом слушают и ничего не понимают... Зал захлопал. И докладчик пробирался на свое место в президиуме сквозь бесчисленные поздравительные рукопожатия. Желябьев всегда отличался нервической интеллигентской дисциплинированностью: приказывали - бегал согласовывать каждое слово, приказали быть самостоятельным - выполнил. Только откуда знать Бусыгину, что вчера вечером Игорь Феликсович тайно звонил Чистякову и слезно умолял просмотреть докладец хотя бы по диагонали, так, на всякий случай... - Итак,- продолжал БМП,- научная база для серьезного разговора у нас имеется. Хорошая база. Без науки мы сегодня никуда. Но и без живого практического опыта тоже никуда. А носитель опыта - человек, конкретный человек! Вот давайте людей и послушаем. Разучились мы, по-моему, за последние годы людей-то слушать!.. Зал снова зааплодировал. Начались прения. Первым выступил директор Дворца культуры завода имени Цюрупы. У них там в актовом зале недавно вдребезги грохнулась большая хрустальная люстра, висевшая с прошлого века. Так вот, оратор сравнил падение культурных запросов трудящихся с падением этой самой люстры. Всем очень понравилось, и Бусыгин, пошептавшись с Иванушкиным, сделал какую-то пометку в блокноте. Хмурый официант, похожий на огромного стрижа, менял стаканы с теплым чаем, менялись на трибуне и люди. Наконец объявили перерыв, и участники конференции метнулись к буфетным стойкам и лоткам книготорга, а президиум проследовал в комнату за сценой. Там в отличие от недавних времен не было севрюжно-икорного разврата, но имелись бутерброды с югославской ветчиной и крепкий чай. Бусыгин нехорошо обвел взглядом стены, обшитые темным деревом, мягкую финскую мебель, задержался на авторской копии известной картины "Караул устал", усмехнулся и бросил:
- Прямо-таки апартаменты... - Стараемся, Михаил Петрович,- по-китайски закивал головой директор ДК. - Оно и видно,- не по-доброму согласился БМП, надломив правую бровь.- Умеет столица жировать! Всю страну прожрет и не заметит... Сказав это, Бусыгин подошел к столу, положил в чай один-единственный кусочек сахара и стал прихлебывать, не притронувшись к бутербродам. Остальные последовали его примеру. Мушковец постарался очутиться вблизи первого секретаря и, воспользовавшись случаем, завел разговор о задуманной вместе с Чистяковым серии мероприятий под условным названием "День рождения дома". В двух словах: молодые ребята из неформального объединения "Феникс" по субботам и воскресеньям восстанавливают ветхий жилфонд, имеющий историко-культурную ценность, а потом вокруг как бы возрожденного из пепла здания устраиваются народные гуляния с выступлением фольклорных и роковых ансамблей, лекциями краеведов, продажей прохладительных напитков и выпечки. БМП кивал, но лицо его было непроницаемо. - Понимаете, Михаил Петрович,- канючил Мушковец,- на каждом таком доме теперь будут две мраморные таблички. Обычная: построен... архитектор... охраняется государством... И наша, особенная: дом восстановлен тогда-то, такими-то ребятами... Не дослушав Василия Ивановича и даже ничего не сказав, Бусыгин вдруг широко распахнул объятия, дружественно заулыбался и пошел навстречу щупленькому пареньку-"аф- ганцу", который наконец-то решился съесть бутерброд и от неожиданности уронил его на скатерть. Стакан чая из рук первого секретаря ловко перехватили, он крепко обнял "афганца", похлопал по спине и. начал расспрашивать,.когда тот воевал, ранен ли, за что получил "Красную Звезду", как идет жизнь, нет ли проблем? Проблемы были: парень недавно женился, обзавелся ребенком, а жить негде... БМП оглянулся на Мушковца и со словами: "Ну-ка, птица Феникс, лети сюда!" - поманил его пальцем. Когда через минуту-другую Василия Ивановича отослали прочь и он обреченно подошел к Чистякову, лицо зампреда исполкома было покрыто сиреневыми пятнами. - Все понял? - тихо спросил он и начал нервно поедать бутерброды.

- Понял,- кивнул Валерий Павлович, отлично знавший, что в районе десятки неустроенных "афганцев" и что проблема эта не решится, даже если Мушковца прилюдно расстреляют в скверике перед райкомом партии. - Надо катапультироваться! - промямлил набитым ртом Василий Иванович.- Теперь пора - по белой нитке ходим! - Нашел что-нибудь? - Да так... Тебе тоже советую. Не слушал дядю Базиля. Сейчас бы шнырк на кафедру и отсиделся в науке! Уже много лет опытный Мушковец твердил Чистякову, что тот делает огромную ошибку, не работая над докторской диссертацией, ибо кандидатов нынче столько развелось, плюнь за окно - попадешь в кандидата. Но легко сказать: защищайся! А если к концу рабочего дня в голове полумертвая мешанина да одно-единственное желание - доползти домой и смыть скорее с лица это изматывающее выражение доброжелательной заинтересованности и государственной озабоченности. И если вместо того, чтобы выпить свои законные двести граммов, без чего Чистяков уже много лет не засыпает, а потом расслабиться у камина или телевизора, каждый божий вечер садиться за книги, то однажды тебя выведут из Исторички тупо улыбающимся и завернутым в смирительную рубашку. Кстати, о камине... Это была совершенно идиотская, застойная выходка: в городской квартире! Со спецдымоходом!! В счет капремонта!!! И ведь Чистяков как чувствовал, до последнего отнекивался, мол, и с батареями не мерзну, а Мушковец стыдил, настаивал, других приводил в пример. БМП наверняка уже все знает, но помалкивает, потому что погреться у живого огонька захотелось не только Валерию Павловичу, и пока его теплолюбивые соседи будут сидеть на своих должностях, все будет тихо... - Пойду прогуляюсь в фойе,- сообщил Чистяков и поставил стакан. - К этой? Не ходи! - взмолился Василий Иванович.- Валера, я тебя прошу!.. Направляясь к двери, Чистяков лицом к лицу столкнулся с профессором Желябьевым, который даже поперхнулся чаем, сообразив, что вот сейчас прямо на глазах Бусыгина опальный секретарь может по старой дружбе обнять основного докладчика или в лучшем случае шумно поздравить его с прекрасным выступлением. И, как бы подтверждая это опасения, Валерий Павлович немного замедлил шаг, но, увидев на потомственном профессорском личике смертельный испуг, презрительно усмехнулся и прошел мимо. В фойе люди разминались перед новым двухчасовым сидением. Одни с недоумением разглядывали товар, только что сгоряча схваченный в околоприлавочной толчее, другие, собравшись группками, обсуждали ход конференции и очень хвалили Бусыгина. Сквозь толпу активистов Чистяков продвигался медленно, многие знали его в лицо, бросались навстречу, тискали руку, он допускал, но любые попытки на ходу решить какой- нибудь горящий вопросик пресекал в корне: иначе до заветного стенда не добраться никогда. "Не-ет, люди меня знают, уважают! - думал секретарь райкома, чуть морщась от очередного крепкого рукопожатия.- Не-ет, мы еще поборемся!" Впрочем, краем глаза Чистяков заметил, что некоторые вхожие в райком низовые деятели, еще недавно кидавшиеся к нему с сыновней преданностью во взоре, подходить и здороваться не стали... "Вот она-: желябьев-щина!" - вздохнул Валерий Павлович и с гордостью припомнил, как сам он все-таки зашел в кабинет к "освобожденному" Ковалевскому проститься. Правда, зашел поздно вечером, когда в райкоме, кроме дежурного милиционера и шоферов, никого не осталось...
Надя Печерникова стояла возле стенда и, казалось, внимательно рассматривала диаграмму роста количества культурных учреждений в районе с 1917 года по настоящее время. С абсолютного нуля кривая взмывала вверх, потому что еще совсем недавно на месте Краснопролетарского района стояли там и сям деревеньки, а божьи храмы диаграммой не учитывались. Чистяков не видел Надю больше десяти лет, с того самого вечера, когда они на квартире Желябьева отмечали защиту чистяковской диссертации. Валерий Павлович почему-то готовился увидеть поблекшую, ярко накрашенную даму, которая, гримасничая увядшим лицом, будет намекать на их прошлые отношения, а потом что-нибудь обязательно попросит. Друзья молодости к нему просто так давно уже не ходят. И еще ему представлялось почему-то, что Печерникова непременно растолстела, оплыла и приобрела тот наступательный вид, какой замечаешь у людей, хорошо поработавших в школе или правоохранительных органах. Но Надя почти не изменилась. Только вместо стянутого аптечной резинкой хвостика была модная короткая стрижка, а вместо затертых вельветовых джинсов - хороший темно- серый костюм, вроде тех, что были недавно в райкоме на выездной торговле: юбка, жакет и тонко подобранный легкий шарфик. Присмотревшись повнимательнее, Чистяков отметил, что она похудела, научилась интересно пользоваться косметикой, а глаза ее, прежде вызывающе несерьезные, погрустнели... И еще в ней появилась та очевидная замужняя строгость и недоступность, которая делает совершенно нелепыми и даже кощунственными воспоминания о том, будто некогда эта же самая женщина без сил лежала рядом с тобой на влажных от любви простынях и шептала тебе на ухо какую-то нежную и счастливую чепуху... - Здравствуй, товарищ! - неожиданно для себя заговорил Чистяков.- Сколько же лет мы не виделись? - Здравствуйте, Валерий Павлович,- тихо ответила Надя и протянула руку - пальцы у нее были такие же хрупкие и прохладные, - А я записку получил и все тебя в зале высматриваю...- смутился Чистяков, чувствуя, что по привычке заговорил так, как если бы оказался в заводском цеху или на строительной площадке во время плановой встречи с рабочим классом. - Мы сидим на балконе,- объяснила Надя. - Понял. Как жизнь? В школе работаешь - сеешь разумное, доброе, вечное? - Доброе... - Как супруг? Олег... Правильно?- энергично спрашивал Чистяков, злясь на себя за то, что теперь впал в стиль вечера встречи выпускников.

- Правильно. У мужа вышла книга. В прошлом году... - Молодец - настырный мужик! А вот ты, товарищ, науку зря забросила. На кафедре долго не могли поверить, что Печерникова сбежала! Заславский все твердил, что ты самая талантливая его аспирантка. А Заславский, царствие ему небесное, как Собакевич, мало кого хвалил...- Чистяков все говорил, а сам ждал, когда же она, наконец, ободренная этими теплыми воспоминаниями о давних временах, решится и выложит свою просьбу. "Очень интересно, что она попросит. Просто очень интересно!" - думал Валерий Павлович, а вслух продолжал:- И Желябьев, основной наш докладчик, тоже тебя недавно вспоминал. Надумаешь вернуться в большую науку- поможем... - Не до науки, Валерий Павлович,- ответила Надя. - Дети? - понимающе улыбнулся Чистяков и почувствовал внезапно горькую обиду, которую сам себе объяснил так: как кошки, понародят ораву на двадцати метрах, а потом решай им жилищный вопрос - "афганцев" селить некуда! Надя кивнула и прикусила губу, но не так, как раньше, чтобы скрыть ненужную улыбку, а совсем по-другому... - Сколько же вы с Олегом настрогали? - усмехнулся Валерий Павлович. - Сын...-вымолвила Надя, и по ее щекам покатились слезы.- Один... У него ХПН в терминальной стадии... И он совершенно не переносит гемодиализа... - Не понял.;. Что? - оторопел Чистяков. Оказалось, у Надиного сына хроническая почечная недостаточность в практически безнадежной стадии. Спасение одно - гемодиализ, регулярная перегонка, очищение крови через специальные фильтры. Но ребенок неизвестно почему от этих процедур просто чахнет на глазах, кости стали такие хрупкие, что за последний год трижды ходил в гипсе. Врачи в один голос говорят: трансплантация! А очередь на пересадку в Нефроцентре, который находится в Краснопролетарском районе, расписана на полтора года вперед и, главное, почти не движется из-за отсутствия донорских почек. - Сочувствую... Надо подумать... Ну, не плачь, пожалуйста...- бормотал Чистяков, а сам горько жалел, что не пришла она к нему полгода назад, при Ковалевском, когда Валерий Павлович решил бы этот пустячный вопрос одним звонком в партком Нефроцентра, да еще с прибауточками, с аппаратным матерком.- Где же ты раньше была, товарищ? - Мы добивались... Мы писали... А там все без очереди идут. Если он умрет, я сойду с ума...
- Прекрати! - твердо приказал Чистяков.- Нерешаемых вопросов не бывает. Давай встретимся в следующем перерыве здесь же. Выше голову, товарищ! - Правда? - переспросила Надя и посмотрела на него почти так же, как в тот давний день, когда он принес ей в "бунгало" лекарства и мед. А может, ему и показалось. ...После перерыва первым выступал ветеран труда, потомственный хлебопек, и очень жаловался, что поэты и композиторы до сих пор не написали ни одной песни о людях, регулярно доставляющих к нашему столу свежий душистый хлеб. - Что же это получается - хлеб есть, а песен нет? - улыбнувшись, поинтересовался Бусыгин и шутливо погрозил пальцем сидевшему в первых рядах и представлявшему на конференции творческую интеллигенцию известному компо-' зитору, а тот в ответ многообещающе закивал: мол, сделаем! - По белой нитке ходишь, Валера! - наклонившись, проговорил Мушковец. После перерыва он не стал отсаживаться от Чистякова, видимо, рассчитав, что в таком случае факт их временного соседства станет еще заметнее.- Чего она от тебя хочет? - Мы вместе учились в аспирантуре,- ответил Валерий Павлович. - Тер ее, небось, по молодому делу? - осклабился Василий Иванович. - Пошел к черту! - рассердился Чистяков.- Пацан у нее умирает. Почки. Пересадка нужна... - Так я и знал,- поскучнел Мушковец.- БМП Нефро-центр лично на контроле держит. Доворовались, мазурики! Чистякову не нужно было объяснять, насколько трудно, невозможно выполнить сегодня Надину просьбу. Состоялось специальное заседание бюро райкома партии, на котором поперли из рядов заместителя директора и влепили строгача секретарю парткома Нефроцентра за нарушение порядка госпитализации и очередности оперирования больных. Директор Нефроцентра своевременно перешел на другую работу, прислали нового - принципиального до тупости. Думали, этим кончится, так нет: по просьбам трудящихся пригнали жуткую комиссию, начали копать глубже, и всплыли факты чудовищных взяток (не последний человек в этом мире, Валерий Павлович даже не представлял себе, что бывают такие деньги!) - в общем, для нескольких граждан в белых халатах дело запахло совершенно иной спецодеждой.
Еще на том, разоблачительном бюро Бусыгин сказал, что берет под личный контроль "этот опозорившийся Нефро-центр" и будет зорко следить за тем, чтобы исключения, без которых, увы, наша жизнь пока еще невозможна, делались действительно в исключительных случаях. Обратиться к БМП с нижайшей просьбой посодействовать госпитализации сына одной знакомой - значило тут же, на ковре, получить оскорбительный, грубый отказ, а такого в своем нынешнем положении позволить себе Чистяков не имел права, ведь отказ - очень удобный способ проверить, твердо ли стоит на ногах тот, кто просит. Сумеет настоять, надавить, решить через голову - значит, твердо и с ним нужно считаться. Не сумеет... Профессору Заславскому позвонили из толстого журнала и попросили порекомендовать кого-нибудь, кто мог бы написать развернутый отклик на "Малую землю", и он порекомендовал аспиранта Чистякова. Валера начал было отнекиваться, но ему ясно дали понять, что это - задание кафедры. Отклик сочиняли вместе с Надей, лежа в постели, в паузах между небывалыми единениями, благо Убивец отъехал за харчами. Пили сухое вино и хохотали как сумасшедшие, потому что текст наговаривали, подражая заплетающейся брежневской дикции. Надя придумала гениальную концовку: "Если в сердце твоем поселились сомнения, если душа ослабела в творческом полете, а тело устало в созидательном труде,- поезжай на эту опаленную огнем великую "Малую землю", где сражался отважный политрук. А не можешь поехать, сними с полки эту небольшую книгу, которая - лучше и не скажешь - "томов премногих тяжелей". Отклик напечатали за подписью Чистякова, заменив слово "сомнения" на слово "уныние", и выплатили гонорар шестьдесят четыре рубля 37 копеек. Надя сказала, что деньги эти подхалимские и что у них есть единственный способ загладить свою вину перед историей - гонорар срочно пропить! Сначала они роскошествовали в ресторане "Узбекистан", потом перебрались в кафе-мороженое, а в завершение, купив на сдачу бутылку шампанского, поехали к хорошим знакомым, где их давно уже воспринимали как законную пару,- и там куролесили до глубокой ночи. Наконец им постелили на кухоньке: головами они касались теплой батареи, а ногами - холодной эмали холодильника, шумно вздрагивавшего через равные промежутки времени. Хмельной и размякший, Валера страстным шепотом клялся Наде в любви и описывал свои чувства с такой бессовестной восточной цветистостью, что "единственная и судьбой посланная" смеялась, предлагала даже разбудить хозяев, чтобы были свидетели, но сама при этом гладила Валеру по волосам и прижимала его голову к своей груди. "Надя! - вдруг сказал Чистяков.- Давай поженимся!"- Но в этот самый момент холодильник прямо-таки подпрыгнул на месте и завибрировал с необыкновенным грохотом... Мамулек с другом жизни уехала в дом отдыха по бесплатной профкомовской путевке, и наши любострастники, ставшие, как выразилась Надя, счастливыми обладателями однокомнатной явочной квартиры, довели себя до полного головокружения от успехов. На очередном заседании кафедры профессор Заславский долго разглядывал совершенно одинаковые круги под глазами у двух сидящих в разных концах комнаты и почти не разговаривающих между собой аспирантов. "Надежда Александровна, голубушка,- наконец с укором спросил он.- О чем вы все время мечтаете?" "Что?"- встрепенулась Надя. "Понятно..."- вздохнул профессор. Однажды на явочной квартире они лежали в состоянии глубокого энергетического кризиса, и Чистяков с расслабленным недоумением сообщил Наде, что его срочно вызывают в партком. Она- пропустила эту информацию мимо ушей, потому что вообще относилась к руководящей силе общества с вызывающим пренебрежением. А Валера-то не однажды наблюдал, как увенчанные сединами и почетными званиями мастодонты науки, ворочающие в уме целыми историческими эпохами, на худой конец - периодами, входя в аудиторию, где назначено партсобрание, сразу превращались в кучку нашкодивших соискателей, которых может учить жизни любой взгромоздившийся на трибуну инструкторишка, еще год-два назад с трепетом протягивавший им - мастодонтам - свою зачетную книжку, униженно клянча "удик". Но вся штука заключается в том, что он, инструкторишка, уже прочитал проект готовящегося постановления бюро райкома партии, чего мастодонты не читали. А кто знает, что там, в этом постановлении? Может быть, решили подкрутить гайки и проверить политическую зрелость профессорско-преподавательского состава кафедры истории СССР педагогического института?! Но что есть политическая зрелость? Сегодня, скажем, договорились считать политически зрелыми блондинов, завтра, наоборот, брюнетов, послезавтра рыжих... А вот этот самый инструкторишка, он-то как раз и знает еще не выпавшую, грядущую масть! "Ну что ты ворочаешься? - рассердилась Надя.- В суд тебя, что ли, вызывают?" "Лучше бы в суд...- вздохнул Чистяков.- Меня Желябьев на факультетском собрании за безынициативность критиковал..." "Твой Желябьев - сексуальный маньяк, а ты..." "Что я?" "Ты... Послушай, Валера,- вдруг совершенно серьезно проговорила Надя,- может, ты свой партбилет потерял? Ты давно его последний раз видел?" "Позавчера. Я взносы платил..."- посерел Чистяков и метнулся к пиджаку, повешенному на спинку стула. Билет с вложенной в него аккуратной промокашечкой был на месте. "Ты, Чистяков, станешь большим человеком,- грустно предсказала Надя.- У нас любят пуганых..." Разобидевшийся Валера вскочил и стал одеваться. "Это разрыв?" - тоскливо спросила Надя, но он ничего не ответил, а только засопел в ответ. "Все кончено, меж нами связи нет!" - трагически продекламировала она.- Валера, если это разрыв, то можно обратиться к тебе с последней просьбой?" "Можно",- сквозь зубы ответил Чистяков. "Валера, переодень, пожалуйста, трусы! Они у тебя наизнанку..." Чистяков захохотал первым, но обида осталась. В партию Валера вступил в армии, потому что служил нормально, свою специальность вычислителя освоил, офицерам не хамил, в праздники со сцены полкового клуба пел под гитару песни военных лет или декламировал стихотворение "Коммунисты, вперед!": Есть в военном уставе такие слова, На которые только в тяжелом бою, Да и то не всегда получает права Командир, подымающий роту свою...

Однажды после развода секретарь полкового парткома майор Мищенко вызвал Валеру из курилки, приказал застегнуть воротник, поправить ремень, критически посмотрел на его ефрейторскую лычку, а также значок классного специалиста и спросил, не думает ли Чистяков о вступлении в ряды Коммунистической партии Советского Союза. Мищенко нажал почему-то именно на слово "коммунистической", словно был еще какой-то выбор. Валера с врожденным тактом запел, что о такой чести даже и не помышлял. Майор с удовлетворением выслушал и, в свою очередь, подчеркнул: партийный билет не только большая честь, но прежде всего огромная ответственность. Одно дело - читать стишки со сцены, и совсем другое дело - быть впереди в ратном труде. Валера покорно кивал и понимал, что отказаться нельзя - просто не поймут, согласишься - весь оставшийся год, когда "старичку" надо бы отдохнуть и со вкусом подготовиться к "дембелю", пробегаешь, как последний салабон, оправдывая высокое доверие. Мищенко приказал Чистякову прибыть в партком и заполнить фиолетовыми чернилами все необходимые формы "согласно вывешенных образцов". И еще он приказал начиная с завтрашнего дня читать "Правду" от корки до корки. Вместе с Валерой кандидатом в члены вступал молоденький лейтенант, недавно пришедший из училища: видимо, Мищенко получил разнарядку на солдата и офицера. Правда, лейтенантик отсеялся на дивизионной парткомисии, что произошло давеча на Багамских островах. Он начал было что-то крутить о борьбе национально-освободительных сил Багам с засильем транснациональных монополий, выступающих в союзе с местной феодальной знатью и крупной буржуазией, но его резко оборвали: "Правду", товарищ лейтенант, нужно читать!" Оказывается, на Багамских островах произошло извержение вулкана, в результате чего погибли несколько рыбаков и американский военнослужащий. Получив кандидатскую карточку, Чистяков был вскоре произведен в младшие сержанты, потом в сержанты и до увольнения в запас неизменно избирался в президиум на комсомольских собраниях роты. А вместо лейтенантика приняли в партию тихого сверхсрочника Кулика из города Николаева, куда майор Мищенко два отпуска подряд выезжал на отдых со всей семьей и гостил в большом доме Куликовых родителей. Еще до армии, сразу после десятого класса, Валера поступал на истфак пединститута. На экзамене по специальности ему повезло: он вынул билет, который знал так, что от зубов отскакивало. Но экзаменаторы слушали его вдохновенный рассказ о походе Разина за зипунами с брезгливым равнодушием и в результате поставили гибельную четверку, заметив: "Бойко, но поверхностно". Глубоким, видимо, оказался ответ сдававшего перед Валерой расфуфыренного дебила, тот спотыкался на каждом слове и все время забывал, на какой вопрос отвечал, но получил "отлично". В общем, как в анекдоте: выходит ректор к возмущенным абитуриентам и говорит: "Товарищи, экзаменов не будет!". Ему орут "Почему?!" А он отвечает: "Потому что все билеты проданы!" Когда же сразу после армии Чистяков прибыл на собеседование в приемную комиссию того же самого пединститута, к нему отнеслись, просмотрев анкету, совершенно по-другому. "Современной школе,- сказали,- очень нужны мужчины, тем более молодые коммунисты!". И поставили на анкете какую-то закорючку. Экзамены Валера сдал, сам не заметил как. Его не только зачислили в институт, но, учитывая стесненные жилищные условия в семье, в порядке исключения дали место в общежитии, предупредив, между прочим, что на него имеются дальние виды в смысле общественной работы. Но тут-то и произошел сбой. В общаге проживал некто Шуленин, как это ни странно, студент филологического факультета, у которого была странная привычка в- минуты дурного настроения вламываться в первую попавшуюся комнату и бить морду любому подвернувшемуся под руку собрату по альма-матер. Про эту особинку Шуленина каждому вновь прибывшему на жительство первокурснику рассказывали с той эпической обстоятельностью, с какой осведомляют о местоположении туалета, графике работы душевых комнат и буфета... И вот однажды начинающий историк Чистяков, воспользовавшись отсутствием троих своих соседей, гудевших на четвертом этаже у девчонок, сидел, склонившись над столом, и с горделивым прилежанием, улетучивающимся обычно сразу после первой сессии, готовился к семинару по пропедевтическому курсу. Вдруг с грохотом распахнулась дверь, и на пороге, словно в фильме ужасов, возник страшный в своем беспричинном гневе Шуленин. Теперь, пожив и понаблюдав людей, Чистяков мог с определенностью сказать, что у налетчика было какое-то нервное заболевание, выражавшееся прежде всего в буйной реакции на самые незначительные дозы алкоголя. Шуленин подошел к столу, сбросил на пол настольную лампу и, клокоча от ненависти, спросил: "Учишься, гадина?" "Учусь",- миролюбиво ответил Валера, встал и сбил психического гостя с ног ударом в челюсть. Для грозы общежития все это было очень неожиданно, потому что обыкновенно его жалобно просили уйти, не брать греха на душу, и, нападая, он, по сути, не готовился к настоящей схватке. Но сказалось еще и то, что в армии, особенно на первом году, Валере приходилось драться почти каждый день, и он приобрел некоторые доведенные до автоматизма навыки. Когда же, рыча и отплевываясь, Шуленин начал подниматься с пола, Чистяков размахнулся, точно молотобоец с первого советского серебряного рубля, и "ахнул" неприятеля по загривку сложенными вместе кулаками. Оставалось только перегрудить бесчувственное тело за порог и закрыть дверь.

Но, как говорится, "кумир поверженный - все бог!". Слух про то, что ужасного Шуленина отделал какой-то сопливый первокурсник с истфака, оказавшийся просто монстром рукоприкладства, пошел гулять по этажам и комнатам, дошел до совета общежития, рассматривался на очередном заседании, оттуда перекочевал в деканат и комитет комсомола института, а там сидели люди, которым, вероятно, ни разу в жизни не приходилось получать в глаз без всякой на то причины. Они постановили, что Чистяков превысил необходимые меры самообороны, зарекомендовал себя драчуном, а с такой репутацией о серьезной общественной работе и думать нечего. В результате членом институтского комитета комсомола стал Юра Иванушкин, принявший незадолго до этого две чудовищные шуленинские затрещины с подлинно христианским смирением. Но с Убивцем Валера близко познакомился много позже, когда они оказались соседями в аспирантском общежитии. Судьба Шуленина тоже любопытна. Он не то чтобы по-притих, но комнату, где жил Чистяков, обходил стороной, а на майские праздники выпал из окна четвертого этажа и грохнулся в цветочную клумбу. В больнице, очевидно, потрясенный полетом, он начал писать стихи, тонкие, нежные, по-хорошему чудноватые, перевелся в Литературный институт, и недавно Валерий Павлович видел в книжном магазине его новый сборничек - "Прогулки по дну бездны". Разминувшись с большой общественной карьерой и очень этим довольный, Чистяков трудился в факультетском научно-студенческом обществе, являясь при этом заместителем командира добровольной народной дружины, и однажды лично задержал бежавшего из мест заключения опасного рецидивиста, который напился и уснул на лавочке возле детского кинотеатра. Что еще? На втором курсе Валера влюбился в шикарную девушку по имени Лиза Рудичева, одевавшуюся так, что, увидав ее, дамы-преподавательницы поджимали губы и отводили глаза. Чистяков, все еще ходивший в своем единственном сереньком костюмчике, купленном к школьному выпускному вечеру, а в качестве альтернативного варианта имевший синие брюки, пошитые из офицерского отреза, и зеленый свитер, связанный матерью по модели из журнала "Крестьянка", шикарных женщин робел и чурался. Пока он собирался с духом и средствами, подрабатывая на почте, за Лизой стал ухаживать хлыщеватый мгимошник, подкатывавший к разваливающемуся флигелю истфака на темно-кофейной "трешке". Лиза выходила к нему, царственно садилась в машину, подставляла щеку для ленивого приветственного поцелуя и черным пристяжным ремнем перечеркивала все Балерины надежды. Весенне-летнюю сессию Рудичева сдавала под другой, мужниной, фамилией и, затрудняясь с ответом на вопрос, не строила уже преподавателям глазки, но скорбно опускала их на выпиравшее под платьем плодоносное чрево. Нельзя, конечно, сказать, что Чистяков влюбился в Лизу, будучи совершенным будденброком в сексе. В общежитии, как выразился один преподаватель на разборе очередной аморалки, царили "раблезианские" нравы, имелась компания общедоступных девиц (в основном почему-то с ин-фака и факультета физкультуры), которые слетались по первому зову, сами приносили выпивку да еще норовили остаться ночевать, совсем не смущаясь того, что на остальных трех койках храпят соседи. Была одна вообще странная "лялька" по прозвищу "Карусель", любившая пропутешествовать за ночь по всем четырем кроватям. После окончания инфака она стала профессиональной путанкой, пользовалась ошеломительным успехом, особенно у посланцев третьего мира, а совсем недавно заявилась к Чистякову на прием и просила помочь с жильем: детей у нее трое, и все разного цвета... Это "раблезианство" Валере быстро наскучило: надоело по утрам выгонять из комнаты капризничающих помятых девиц, осточертело являться в институт ко второй паре, лелея в туманной голове единственную мечту о кружке пива, утомили ночные студенческие споры до хрипоты, в которых иногда удавалось с блеском доказать, что твой оппонент еще больший дурак и невежа, нежели ты сам. Валера решил учиться, учиться и учиться, потом поступить в аспирантуру и стать научным работником, даже доцентом. Осуществлением своего плана он занялся серьезно и с настырностью паренька из заводского общежития. Чистяков смутно чувствовал: тот факт, что смолоду ему приходилось стоять в очереди в уборную, дает ему некие, еще самому не понятные преимущества в борьбе за существование. На пятом курсе Чистяков считался готовым аспирантом, написал работу, занявшую второе место на республиканском конкурсе, успешно руководил факультетским научным студенческим обществом. Однокурсники женились, разводились, уходили в академические отпуска, мучились смыслом своей двадцатидвухлетней жизни, запивали горькую или, разинув рты, сидели на диссидентских сходках, а Валера, прозванный Чистюлей, гнул свою прямую линию. Однажды по какой-то методической надобности его пригласила к себе домой занудливая преподавательница философии и познакомила со своей дочкой, очень начитанной и трогательной гусыней, которая сразу же посмотрела на Валеру такими глазами, будто хотела сказать: "Ну зачем это нужно, я же все равно вам не понравлюсь..." Без пяти минут аспирант, понимая, что становится перспективным женихом, спел маме и дочке под гитару парочку жестоких романсов, выпил коньяку из каких-то лабораторно-крошечных рюмок, откланялся и от дальнейших приглашений уклонился. Большая наука могла соседствовать в его душе только с большой любовью! В аспирантуру Чистяков не поступил, точнее, его не приняли из-за отсутствия мест, которые проданы, кажется, не были, но предназначались так называемым "целевикам", а те по странному стечению обстоятельств оказались исключительно детьми разных крупных боссов, включая и племянницу ректора института. Со своим красным дипломом и восторженной рекомендацией ученого совета Валера бодро вошел в класс и сказал: "Здравствуйте, дети, я ваш новый учитель истории". В аспирантуру он попал на следующий год: у больших начальников случилась какая-то демографическая ниша, недобор по части детей и внуков, а может быть, Валере выпала счастливая карта своим рабоче-крестьянским происхождением олицетворять равные возможности всех категорий советской молодежи или же снова сработала партийность?.. Неизвестно, но директриса школы в голос рыдала, отпуская в большую науку единственного своего педагога-мужчину. Любопытно, что Наде Печерниковой с аспирантурой помог отец, в молодости друживший с ректором, чего она не скрывала, но когда однажды Валера не то чтобы упрекнул ее, а как-то слишком настойчиво намекнул на то, как трудно торить себе путь без всякой поддержки, Надя со свойственной ей прямотой посоветовала своему любимому вытатуировать на заднице слова: "Я сын трудового народа", и предъявлять их обществу в качестве последнего довода. Таким образом, размолвка, случившаяся между ними в связи с вызовом Чистякова в партком, не была ни первой, ни последней. Валера даже привык к Надиной резкости и, чем сильнее обижался на нее, тем больше вожделел. Согласитесь, в обладании умной и язвительной женщиной есть особая острота...

Секретарем партийного комитета пединститута в ту пору был доцент Семеренко Алексей Андрианович. Во времена борьбы с Зощенко он защитил кандидатскую диссертацию о созидательной функции советской сатиры, затем работал в горкоме партии, потом во главе комиссии прибыл в опальный педвуз, разогнал, искоренил (времена были крутые!) половину профеесорско-преподавательского состава и оздоровил идеологическую обстановку настолько, что на бюро горкома рассматривали вопрос о фактах неоправданного избиения кадров высшей школы. Институт нужно было возрождать, и на это важное дело послали снова Алексея Андриановича. Лет десять он проработал ректором, а потом его с тихим почетом передвинули в секретари парткома, а ректором поставили заслуженного специалиста в области сельскохозяйственной химии. Но без Семеренко все равно ни один вопрос в институте не решался: ректор, если ему на подпись приносили документы, к которым не была подколота скрепкой бумажка с резолюцией "Я - "за". А. С.", начинал жалобно браниться и отсылал просителя в партком. Увидав на пороге смущенного Чистякова, Алексей Андрианович сделал ход конем - вышел из-за стола и двинулся навстречу Валере, крепко пожал руку и постучал твердой ладонью по спине: "Читал, читал: "Если в сердце твоем поселилась усталость...". Молодец! И таких гвардейцев маринуют! Вот мелкобуржуазное болото!..". Семеренко прямо-таки лучился, на столе у него лежал раскрытый толстый журнал; рецензия, доставившая Валере и Наде столько веселых минут, была совершенно серьезно отчеркнута красными чернилами и испещрена плюсами и восклицательными знаками. До Чистякова постепенно начало доходить, что гвардеец - это он сам, а мелкобуржуазное болото - это партийная организация факультета. "Будем тебя, парень, выдвигать! Хватит им чужой век заедать! Молодежь у нас талантливая, хорошая у нас молодежь!" Все это Семеренко говорил, широко улыбаясь, а улыбка у него была зубастая. Потом секретарша принесла два стакана чаю, и Алексей Андрианович стал расспрашивать о житье-бытье, о детстве, о родителях, в кою Валера удался такой темненький и кучерявый, трудно ли было служить в Забайкалье, понравилось ли работать в школе. По вопросам было ясно: личное дело Чистякова Семеренко проштудировал досконально. "Происхождение, парень,- - это великая вещь!" - говорил Алексей Андрианович и наклонялся так близко, что Чистяков чувствовал тяжелое табачное дыхание секретаря парткома. Они пробеседовали почти два часа, Валера в основном слушал и кивал, мало что понимая. А происходило вот что: цепкая и твердая рука Семеренко всем в институте порядочно надоела, и составился заговор, о котором, вероятно, знал и ректор, тоже тихо томившийся диктатурой Алексея Андриановича. Путчисты (в основном это были члены парткома) понимали: просто так горком своего человека в обиду не даст, а на общем собрании Семеренко свергать нельзя - сегодня спихнули институтского секретаря, завтра- еще кого-нибудь, повыше... Тогда разработали хитрый план: как ни в чем не бывало, на хорошем уровне провести отчетно-выборную кампанию, переизбрать на новый срок партийный комитет, пребывавший в одном и том же составе, если не считать естественной убыли членов, уже лет десять, а вот на первом, организационном заседании парткома спокойненько избрать секретарем не Семеренко, а профессора Елисеева, физика-акустика, которому за риск обещали выделить дополнительное помещение для лаборатории. Но мятежники не учли главного: Алексей Андрианович во время войны руководил особым отделим партизанского соединения. И пока на вопрос председателя отчетно-выборного собрания, какие будут предложения по новому составу партийного комитета, один из заговорщиков разевал рот и шарил по карманам в поисках отпечатанного на машинке списка, на трибуну твердым шагом вышел доцент Желябьсв и железным голосом зачитал такой составчик, что вес ахнули: из прежних там осталось только три человека - ректор, Семеренко и профессор Елисеев. Из молодежи в новый список попали Чистяков и Убивец. Выступая с разъяснениями, инструктор горкома строго заметил, что членство в парткоме - не потомственное дворянство, что с белой костью мы покончили еще в 17-м году и что обновление выборных органов - ленинская норма жизни. Собрание возликовало... На первом, организационном, заседании Валера, к своему изумлению, стал заместителем по идеологической работе, а вот профессор Елисеев наотрез отказался от портфеля зама по оргвопросам и просил ограничить нагрузку разовыми поручениями, так как нужно ремонтировать и оборудовать выделенные дополнительные помещения для акустической лаборатории. Замом по оргработе стал Убивец. Ректор, присутствовавший при всем этом, прямо-таки светился от радости и приговаривал: "Ну, Алексей Апдрианович, ну, молоток! С таким боевым парткомом мы теперь горы сдвинем!" Но сдвинули самого ректора, через полгода он ушел в министерство не то чтобы с понижением, но и без особого повышения, а институт возглавил профессор Елисеев, которого, кроме акустики, больше ничто не интересовало. "Полный апофегсй!" - воскликнула Надя, узнав о том, что приключилось с ее другом, и поинтересовалась: зачем Чистякову все эти игры во главе с бывшим начальником особого отдела? "Нужно",- насупился Валера. "А больше тебе ничего не нужно?" "Нужно оформить наши отношения..." Надя в ответ захохотала и сообщила, что еще недостаточно политически грамотна и моральна устойчива, чтобы стать женой такого большого человека и коммуниста. Чистяков обиделся и заявил ей, что она вообще никогда не понимала его по-настоящему, но очень надеется, что, наконец, поймет, когда ему все-таки утвердят "эсеров", а ей окончательно завернут ее любимою Столыпина. Поймет, что разумный компромисс - признак ума, а глупое упрямство- свидетельство ограниченности и что, как известно, жить в обществе и быть свободным от общества невозможно! "Спиши слова", - попросила Надя. В общежитии решили: негоже двум членам парткома тесниться в одном помещении и выдели Чистякову и Убивцу по отдельной комнате. Валере досталась на третьсм этаже, с окнами в садик, а комендант лично проследил, чтобы комнату обставили новой, только полученной со склада и еще пахнущей фабрикой мебелью, занавески же подобрарали под цвет обивки, чего еще никогда в общежитии не случалось. Вахтерша теперь звала Чистякова к телефону не с руганью и попреками, мол, нечего казенную линию посторонней болтовней

занимать, но приглашала "к трубочке", величая по имени-отчеству, а буфетчица обслуживала вежливо и накладывала порции побольше. Изменилось и его положение на кафедре: профессор Заславский, поздоровавшись, стал заводить с Валерой вежливые разговоры и бессмысленно льстил, а доцент Желябьев несколько раз аккуратно выпытывал, сильно ли осерчал аспирант Чистяков на ту давнюю товарищескую критику во время факультетского партсобрания. В довершение Валере неожиданно предложили прочитать пропедевтический курс, и это благотворно сказалось на его финансовом положении.
Когда во Дворце бракосочетания подавали заявление, Надя совершенно серьезно спросила у неприветливой тетки: если, например, за те три месяца, которые нужно ждать ритуала, она найдет себе другого жениха или, скажем, Чистяков найдет себе другую невесту, сохраняется ли тогда назначенный день регистрации? А может быть, очередь нужно занимать снова?.. Тетка что-то невнятно пробурчала и с сочувствием поглядела на Валеру. В институте решили пока ничего никому не рассказывать. Однажды Валера обсуждал в парткоме с Семеренко перспективный план занятий в системе партийного просвещения: тогда как раз входил в моду единый политдень, который Надя называла прививками от задумчивости. Алексей Андрианович вслух обдумывал кандидатуры докладчиков, темы рефератов и прочее, и вдруг ни с того ни с сего спросил, какого черта молодой партийный активист общеинститутского масштаба занимается разными паршивыми эсерами, начисто сметенными с лица земли народным гневом? Чистяков покраснел и осторожно ответил, что, мол, мы обязаны знать идейное оружие и внутрипартийную практику наших, пусть и побежденных, недругов... Семеренко серьезно похвалил за умный ответ и сообщил, что посоветовался и подобрал Валере новую замечательную тему - "Уральское казачество в боях за Советскую власть. На материале боевого пути Первого Красного казачьего полка имени Степана Разина". Валера заблеял, что он-де уже много наработал, что его интересуют именно эсеры как политический феномен... Алексей Андрианович успокоил: эсеров на Урале было до хреновой матери, поэтому наработанный материал не пропадет, зато тема диссертабельная, глубокая, в самый раз! В следующем году - шестидесятилетие славного полка, а его легендарного командира Николая Томина, слава богу, басмачи в 24-м шлепнули, а не свои в 37-м... Нужно срочно съездить в командировку: Челябинск - Верхнеуральск - Свердловск, посидеть в архивах, потом - рука к перу, перо к бумаге... Освободим от всего, кроме политпросвета! А через годик, пожалуйста: "Уважаемые члены ученого совета!". ВАК, где защищенную диссертацию могли продержать до матрениных заговений, Семеренко тоже брал на себя: месяц - два, не больше! Чистяков попытался раскрыть рот, но Алексей Андрианович не дал: "Благодарить потом будешь! У меня на тебя, парень, большие виды. Я не вечный, моторчик последнее время барахлит, в случае чего вверенное мне хозяйство должен в надежные руки передать. Иванушкин - хлопец активный, но, чую, были у него в роду кулаки или еще какие-нибудь мироеды. А ты, Валера,- наш, рабочая кость, и за то, что в эсеровском дерьме копаться будешь, спасибо никто не скажет... Даже если тему утвердят..." Когда Чистяков, чуть не плача, рассказал Наде о своей новой теме, она вздохнула, погладила его по щеке и успокоила, мол, гражданская война на Урале, если писать честно, тоже интересный, почти не тронутый по-настоящему материал. Между прочим, с недавнего времени они стали реже встречаться, а "дружить", одно из Надиных словечек,- и того реже. То ли потому, что Чистяков сделался странно занятым и метался между кафедрой и парткомом, то ли потому, что друг жизни мамульку достался квелый, постоянно бюллетенил, и даже "скоротечный огневой контакт" на явочной квартире стал практически невозможен, а в общежитие к Чистякову, пусть даже в отдельную комнату, Надя приходить мягко отказывалась, объясняя, что она теперь невеста и должка к свадьбе нагулять хоть немножко невинности. Как-то раз в комнату к Валере заглянул бывший "сокамерник", а ныне "партайгеноссе" Иванушкин. Он уже потихонечку защитился, женился и получил московскую прописку, но из общежития покуда не съезжал, так как затягивалось строительство кооперативной квартиры, на которую дал ему деньги отец. "Бояре, а мы к вам пришли!" - с порога пропел он и достал из полиэтиленового пакета бутылку водки. Сначала говорили о благополучной защите Убивца: всего три черных шара и те наверняка в отместку за активную жизненную позицию, потом долго ругали ВАК за то, что по году тянут оформление кандидатского диплома, затем перешли на первокурсниц, в нынешнем году на удивление прыщавых и худосочных... Наконец, когда уровень в бутылке опустился ниже этикетки, Иванушкин издалека начал про то, что Семеренко, конечно,- прекрасный мужик, настоящий боевой батя, но время его, увы, прошло, особистские методы работы вызывают изжогу не только в институте, но и в райкоме партии; до недавней поры он держался благодаря своему фронтовому дружку, окопавшемуся в горкоме, но того неделю назад выперли на пенсию, и скоро полетит наш Алексей Андрианович, как фанерка над Парижем! Возможно, все решится в ближайший месяц, тогда возникнет вопрос о преемнике, им традиционно становится заместитель по оргвопросам, но все-таки желательно, чтобы эта плодотворная идея родилась в недрах парткома, а в райкоме, слава богу, есть кому поддержать. "А ты будешь моим первым замом! - пообещал Убивец.- Мы должны держаться вместе, поодиночке нас просто сожрут!" Разумеется, спохватился Иванушкин, все это он говорит на тот случай, если батю будут задвигать, так сказать, на печальную перспективу, а сам всей душой желает Алексею Андриановичу долгих лет жизни и плодотворной руководящей работы. Судя по тому, как Убивец лихо делил портфели, о планах Семеренко и его видах на Чистякова он ничего не знал. И Валера ответил так: оба они очень обязаны Алексею Андриановичу, батя их заметил и вытащил, поэтому пусть все идет своим чередом. Если Семеренко решит сам уйти на покой - тогда и надо будет думать, а пока, честно говоря, его, Чистякова, больше волнует история красного казачества на Урале. Такая, например, проблема: почему главком Иван Каширин порешил верного ленинца, члена партии с 1898 года Павла Точисского? "А кто он был, Каширин?" - спросил Убивец. "В каком смысле?" - не понял Валера. "В политическом" "Понимаешь, в источниках путаница, но есть сведения, что поначалу был анархистом..." "Так что тебе не понятно?" - удивился Иванушкин. А потом было свадебное путешествие до свадьбы, та злополучная поездка в ГДР на конференцию молодых историков братских стран. Руководителем назначили Чистякова, и он высунув язык мотался между институтом, министерством, райкомом и ОВИРом, согласовывал темы рефератов, утрясал состав делегации, оформлял документы и получал инструкции - такие строгие, словно готовилась не делегация научной советской молодежи, а спецформирование для тайной засылки за рубеж и совершения там теракта. За неделю до отъезда слегла с аппендицитом аспирантка кафедры истории КПСС, и Валере удалось скоренько воткнуть в список Надю Печерникову. "Как там у нее с морально- политическим обликом?" - полюбопытствовал, просматривая выездные документы, Семеренко. "Устойчива",- улыбнулся Чистяков. А Надя потом сказала, что в свадебные путешествия - она просто убеждена - нужно ездить до свадьбы! Как только поезд "Москва - Берлин" миновал окружную дорогу, выпили по первой, пролетая Здравницу, маханули по второй, закусили и начали спорить. Обо всем. Но как-то незаметно уперлись в Сталина. Надя, горячась, стала доказывать, что Сосо панически боялся перемещения центра коммунистического движения в Европу, на родину этого самого марксизма, именно поэтому он и стравливал Тельмана с социал-демократами до тех пор, пока фашисты не пришли к власти. Почему? Да потому, что ему не нужна была Германия победившего социализма, ему была нужна Германия, побежденная социализмом, то есть побежденная им, Сталиным. Гитлера же он просто хотел перехитрить. Очухался наш кот-игрун летом сорок первого, сидел, гад, ждал: вот сейчас войдут, наган к лобешнику и мозги на стенку. Но некому было войти, боевых ребят он еще с двадцатых годов начал замачивать: Камо шарахнул единственный в Тифлисе автомобиль, Котовского пристрелил взревновавший муж- рогоносец, Фрунзе на хирургическом столе прирезали... Ну, и так далее... Но к нему все-таки вошли, вползли: спаси, отец! И тогда он понял, что теперь с этим народом можно делать все, хоть дустом посыпать, ибо уже в минуту зачатия будущий человек заражается страхом перед властью! Вы никогда не задумывались о том, что сумасшедший героизм наших на войне - это кровавый способ хоть как-то возместить свою рабскую униженность в собственном Отечестве?.. Чистяков, как руководитель группы, во время дорожных споров соблюдавший немногословное достоинство, тут уж не вытерпел и упрекнул коллегу Печерникову в передержках и, повторяя слышанные инструкции, строго-настрого приказал, чтобы после Бреста подобных разговоров не было. Надя ответила, что приказ командира - закон для подчиненного.

А ночью, когда все уснули, они прошли в другой вагон, стояли в тамбуре, смотрели на убегающие ночные огоньки и целовались, Чистяков нежно упрекал ее за доверчивость и неосторожность, а она смеялась и говорила, что только в одном деле, которым они редко стали заниматься в последнее время, неосторожность может принести женщине неприятности. Валера, смеясь, твердо пообещал при первом же удобном случае изловчиться и сделать Надю матерью, а себя самого - отцом. "Да? - изумилась она.- Вот с этого места, пожалуйста, подробнее!" Дело в том, что ребенка-то пока не хотел именно Чистяков. Ну, подумайте сами, куда он повезет его из роддома? В однокомнатную "хрущобу", где томятся семейным счастьем мамулек и спутник жизни? Или, может быть, в аспирантскую общагу, чтобы первыми жизненными впечатлениями детеныша стали длинный грязный коридор, вонючая кухня и коммунальный сортир?! И будут они блаженствовать втроем на двенадцати квадратных метрах среди казенной мебели и развешанных пеленок. Но ведь живут же так другие люди, в том же аспирантском общежитии!.. Ну и пусть себе живут... А он, Чистяков, понял, слава богу, что плохо жить - унизительно, а человек не имеет права унижаться! Обнимая Валеру, Надя никогда не думала о последствиях, и все предосторожности Чистяков добровольно брал на себя, называлось это у них - "бдеть". Обычно Надя из последних сил приподнималась на локте, целовала Валеру в щеку и говорила: "Спасибо за бдительность, товарищ!" В Берлине Чистякова поразили две вещи: во-первых, естественно, стена. Он шел по какой-то улице, параллельной Унтер-ден-линден, и уткнулся. Стена была довольно высокая, бело-голубоватая, с мягко закругленным верхом. Валера попытался себе представить, что такая же стена разделяет нашу Москву, рассекает, например, так, что высотка на площади Восстания - наша, а вот здание МИДа на Смоленке - уже заграница. Или наоборот... Попытался представить и не смог. Во-вторых, его удивило, что в городе есть дома, точнее, останки домов, еще не восстановленных со времен войны. Нет, не мемориальные развалины, так сказать, в назидание себе и другим, а просто обыкновенные руины, на которые не хватает ни рук, ни денег. "Ну, и нечего было лезть к нам!" - твердил он себе, стараясь освободиться от этого неудобного впечатления. Началась конференция молодых историков братских стран: доклады, сообщения, дискуссии... Все это было похоже на встречу добрых родственников, разговаривающих о погоде, здоровье детей, планах на отпуск и старающихся не касаться ни своих, ни чужих семейных неприятностей. Чистяков, как глава делегации томившийся в президиуме между носатым чехом и улыбчивым вьетнамцем, внезапно получил записку из зала, надписанную по- немецки. Он с внутренним холодком развернул листок и прочитал по-русски: "Чистюля, не спи - замерзнешь! Н. П.". Последний день в Берлине был у них свободный, только вечером планировался банкет по случаю закрытия конференции, и поэтому Чистяков отпустил молодых ученых отоваривать валюту. Надя растратила свои деньги очень быстро - накупила в дорогом магазине тряпок и косметики себе и мамульку. Она выходила из примерочной кабинки, завлекательно поводила плечами и спрашивала у ничего не понимавшего в женских нарядах Валеры: "Ну как, правда, роскошно?". Чистяков хотел было и на свой обмен купить что-нибудь для Нади, но она совершенно серьезно заявила, что совместного хозяйства они еще пока не ведут, а брать деньги, тем более валюту, за роскошь человеческого общения, как это делают некоторые прагматические женщины, она не приучена. И тогда Валера без лишних мучений вложил весь обмен в сервиз "Мадонна" со сценами из пейзанской жизни. Такой же, даже победней, он видел у Желябьева. Потом они на последние марки набрали замечательного пива и соленого печенья, поднялись в чистяковский полулюкс (остальные члены делегации жили по двое) и прекрасно провели время. Надя отправилась в ванную, но через минуту выглянула оттуда и сказала Валере, засовывавшему бутылки в морозилку: "Иди лучше ко мне! Хочешь, я тебя помою, как маленького!" А вечером руководитель делегации стоял в холле гостиницы и памятливым взглядом встречал запыхавшихся, увешанных свертками молодых ученых-историков, опоздавших к урочному времени. Прощальный банкет хозяева организовали в большом рыцарском зале, в центре которого стояла бочка халявного пива, да еще официанты обносили гостей вином и шнапсом. На шведском столе теснилось совершенно безобразное изобилие закусок. Воспитанный в гастрономическом аскетизме, Чистяков даже и не предполагал, что существует столько сортов колбасы. Начались тосты и спичи. Сначала говорили хозяева и с немецкой основательностью благодарили гостей за прекрасное. участие в семинаре. Потом, как выразилась Надя, в порядке "алаверды", гости славили хозяев за организацию замечательного симпозиума. Дали слово и Чистякову, он к тому времени хватанул уже две кружки пива, дупелек шнапса и бокал шампанского, поэтому вдохновенно и раскованно - знай наших! - заговорил о великой исторической науке, которая не только познает минувшее, связывая воедино прошлое с настоящим, но и сближает людей и народы, разрушая все стены и преграды меж ними... Выступление Валеры понравилось, ему хлопали, но два самых главных немца удивленно пошептались и пытливо поглядели на Чистякова. Надя, когда он с победой вернулся к шведскому столу, сжала его локоть и прошептала: "Здорово ты им про стену впарил! Полный апофегей! Я тебя уважаю!.." "Про какую стену?" - не понял Валера и, пожав плечами, стал слушать, как щуплый кореец славит гиганта исторической мысли великого вождя и полководца Ким Ир Сена. После той поездки Чистяков потом много "раз бывал за рубежом, но до сих пор помнит, как мучительно медленно полз поезд последние сто километров, как они, собравшись в одном купе, пели "Дорогая моя столица, золотая моя Москва!", как кричали "ура", пересекая окружную дорогу, как вышли с чемоданами на площадь Белорусского вокзала и с ностальгическим умилением прочитали огромный плакат "Экономика должна быть экономной". А хмурый таксист, наотрез отказавшийся везти Надю в Свиблово, так тот просто показался родным человеком. Готовясь к отчету о поездке в ГДР, Валера вручил всем членам парткома по сувениру - брелоку в виде маленькой пивной кружки, а Алексею Андриановичу персонально - подарочно оформленный спиртометр. Отчитался Чистяков быстро и складно: доклады членов делегации были сделаны на высоком идейно-теоретическом уровне и хорошо прозвучали, в дискуссии твердо отстаивали четкий историко-мате-риалистический метод, на который, впрочем, никто и не покушался, разве что немножко югославы. Один реферат отмечен дипломом, каковой и прилагается к письменному рапорту. Семеренко благостно покивал и предложил было запротоколировать положительную оценку работы делегации молодых историков на берлинском симпозиуме, но тут неожиданно для всех слово попросил Убивец. Он встал и, поигрывая подаренным брелочком, спросил, глядя Валере прямо в глаза. Первое. Правда ли, что во время зарубежной поездки велись разговоры, порочащие роль партии в советской истории? Второе. Правда ли, что уважаемый Валерий Павлович, воспользовавшись своим руководящим положением, включил в состав делегации собственную любовницу - аспирантку Печерникову и во время поездки они даже не скрывали своих интимных отношений? Третье. Правда ли, что заместитель секретаря парткома по идеологии, выступая на закрытии симпозиума, призвал разрушить Берлинскую стену, защищающую первое немецкое социалистическое государство, от посягательств НАТО? Члены парткома посмотрели на Валеру так, как смотрят на ошметки человека, попавшего под экспресс.

Чистяков почувствовал, что лицо его стало багровым, а между лопаток потекла щекочущая струйка пота. Он до дурноты четко ощущал, как непоправимо затягивается пауза, и наконец мысленно выстроил фразу о том, что споры о неоднозначной роли Сталина в становлении социализма не есть очернение партии, что его слова об исторической науке, ломающей преграды между народами, ничего общего не имеют с призывом разрушить Берлинскую стену, обладающую, без сомнения, важным военно-политическим значением, и что его отношения с аспиранткой Печерниковой никого не касаются, что они подали заявление и скоро поженятся... Скажи тогда Валера эту длинную, продуманную фразу - и жизнь его пошла бы совсем по-другому: он никогда бы не стал секретарем райкома, он бы женился на Наде и у их ребенка, в это Чистяков твердо верил, были бы самые здоровые почки. Но тогда, одиннадцать лет назад, прежде чем раскрыть рот, Валера глянул сначала на Семеренко, а тот, сурово нахмурившись, а упор смотрел на своего любимца и медленно шевелил губами, точно жевал что-то. И Чистякову показалось, что эти беззвучно шевелящиеся губы произносят одно-единственное - "клевета". "Клевета! - твердо повторил Валера.- Клевета от начала и до конца!" "Откуда, парень, у тебя такая информация?" - тяжело спросил Семеренко у Иванушкина. "Был сигнал. Я разговаривал с членами делегации. В райкоме партии уже знают",- четко ответил Убивец. "А вот не надо, парень, меня райкомом пугать!- осерчал Алексей Андрианович.- Ладно, учитывая серьезность выдвинутых обвинений, составим комиссию. Председателем буду я. Возражений нет? Свободны..." После того как все ушли, Чистяков остался сидеть за длинным столом. Несколько минут Семеренко расхаживал по кабинету и матерился, почти до дна исчерпав бездонные ресурсы меткого народного слова. "Но ведь не так было!" - пытался оправдываться Валера. "Но ведь было?" "Было..." "А не должно быть! Ничего! - крикнул Алексей Андрианович... По-твоему, Иванушкин сам допер? Не-ет, подсказали! Ты думаешь, парень, они тебя сожрать хотят? Не-ет! Я ж тебя, раздолбая, в кадровый резерв записал, документы в райком заслал. Ты - мой тыл, поэтом/по тебе ударили. И время как удачно выбрали - прикрыть теперь некому. А ты, сопляк, дал повод! Так что, извини, накажу я тебя. В мои времена за такие дела в порошок стирали и по ветру развеивали, а я тебя даже из партии не погоню, дам строгача с прицепом. В аспирантуре останешься, защитишься, но из парткома я тебя шугану так, что они там в райкоме надолго заткнутся. А жаль... Хороший из тебя, парень, комиссар мог получиться! - Семеренко с досады хватил ладонью по столу, потом достал из маленькой пробирочки крупинку нитроглицерина и, болезненно улыбнувшись, спросил: - Девка-то хоть стоящая?.." В институтской раздевалке гардеробщик, дедуля с купеческим пробором, выдал Валере его плащ, помог надеть и даже смахнул со спины и плеч перхоть специальной щеточкой. До избрания в партком он просто кидал чистяковскую одежду на барьер и отворачивался. "Ничего, скоро снова начнет швырять!" - подумал Валера, и грядущее пренебрежение этого несчастного подавальщика показалось ему самым обидным во всей этой унизительной истории. На кафедре Чистякову сказали, что все давно разошлись, дольше всех сидела Печерникова, но и она ушла полчаса назад. Валера вспомнил, что у нее сегодня примерка. Надя поначалу хотела просто купить свадебное платье в комиссионке, но мамулек обозвала ее дурой и собственноручно отвела в ателье. Сам не зная зачем, Валера поехал к родителям. Они недавно получили в том же общежитии комнату побольше, метров восемнадцать, чем отец несказанно гордился. Надя однажды сказала: если у человека сначала отобрать все, а потом кидать ему крошки, то он будет благодарить и лобызать кидающую руку, не вспоминая даже, что она, эта рука, некогда все и отобрала. Чистяков-старший работал токарем-расточником на заводе "Старт", уходил из дому затемно, в шесть утра, и с детства Валера запомнил: во время завтрака на столе неизменно стояла еще не вымытая матерью глубокая тарелка, словно покрытая изнутри бордовой плесенью. По утрам отец всегда ел первое, обычно борщ. Возвращался он с работы тоже рано, выпивал свою четвертинку, ужинал и дремал возле врубленного телевизора, но стоило выключить ящик или просто убавить звук - сразу просыпался. В десять отец окончательно укладывался спать и очень злился, когда Валера продолжал читать при свете ночника, ругался, обзывал всех дармоедами, вставал и выключал лампочку. Тогда сообразительный сын на деньги, сэкономленные от завтраков, купил себе фонарик и стал читать под одеялом, но суровый родитель обнаружил это и разбил фонарь об пол... Одним словом, путь к знаниям у Чистякова был такой же крутой, как у Горького. И только совсем недавно, лежа, уткнувшись лицом в теплое Надино плечо, он ни с того ни с сего догадался, что своим дурацким чтением в двенадцатиметровой комнатушке просто-напросто мешал родителям любить друг друга. Ну конечно! Поэтому-то минут через пятнадцать после того, как гасили свет, мать спрашивала: "Валерик, ты не спишь?" А еще через некоторое время вставала и подходила к сыну, якобы поправить постель... Сестра-то была совсем маленькой и засыпала сразу после того, как ее напоят сладкой водой из соски. И еще Валера заметил: возвращаясь из пионерлагеря, он находил родителей веселыми и дружными. Как, оказывается, все просто! Отец в майке сидел перед включенным телевизором и ужинал, а сестра за письменным столом делала уроки, по многолетней привычке совершенно не обращая внимания на шум. Передавали футбол. Папаня при каждом остром моменте подскакивал и орал: "Ну!" Под это "ну!" и прошло детство Чистякова. Он вынул из портфеля бутылку коньяка и поставил рядом с наполовину пустой законной четвертинкой. "Коньяк?" - разочарованно спросил отец и полез в сервант за второй рюмкой. Валера подошел к сестре, дернул ее за косу, а когда она сердито обернулась, протянул ей плитку шоколада. Сестра взяла и пробурчала: "Лучше бы "Сюрприз" купил. Стоит столько же, а в десять раз больше!.." "Ты и так толстая",- ответил он и пальцем показал ей грамматическую ошибку в тетради.

Отец принялся рассказывать последние новости: постепенно семьи из общежития разъезжались в отдельные квартиры, на их место заселяли лимитчиков, а те - хоть убей - отказывались выполнять коммунальные обязанности по уборке общественной кухни и туалета; пришлось одному умнику морду набить, теперь коридор как миленький подметает... "А ты-то чего пришел?- вдруг спросил отец.- Неприятности, что ли?" "Почему неприятности?" - удивился Валера. "Потому... Между прочим, вырастил тебя, дармоеда, и знаю как облупленного!" Чистяков не удержался и скупо поведал, что партийной работой больше заниматься не будет, весь уйдет в науку. Отец покачал головой, поцокал и рассказал, как у них на заводе секретарь парткома получил новую квартиру третьим - после директора и главного инженера. Когда уговорили коньяк, из бельевого отсека желтого гардероба, который Чистяков помнил почти всю жизнь, на свет явилась бутылка портвейна "777" - тайные запасы. Вскоре Валера не выдержал и в подробностях рассказал о поездке, о происках Убивца, о решении, принятом Семеренко. Отец слушал все это, качая головой, между делом поинтересовался, правда ли наше пиво по сравнению с немецким моча, а потом заявил, что, мол, Надька твоя тоже дура - нечего было ехать... Разоткровенничавшись, он даже рассказал один случай из своей жизни, очень похожий. Хотели его однажды сделать бригадиром, вместо Пашехонова, а тот пронюхал, что отца в конце смены хочет начальник цеха на беседу вызвать, и уговорил в обеденный перерыв выпить сухого винца. Руководство сразу почувствовало запах и уже больше никогда не обращало на отца кадрового внимания, но Пашехонова все равно из бригадиров погнали... Валера так и не дождался, когда с вечерней смены вернется мать. С помощью сестры он уложил отца спать, поставив на всякий случай рядом тазик... "Куда будешь поступать после восьмого?" - нетвердо спросил Валера сестру, путаясь в рукавах плаща. "В кулинарный техникум!" - зло ответила она. Из уличного автомата Чистяков позвонил Наде и попросил ее срочно приехать в общежитие, потому что произошли страшные неприятности. Через полчаса она сидела у него в комнате, и он снова, уже с каким-то пьяным остервенением, рассказывал о случившемся. "И всего-то,- пожала Надя плечами.- Стоило из-за такой ерунды напиваться!" Она усадила Валеру на кровать, устроилась рядом, положила его голову себе на колени и, поглаживая ему волосы, принялась успокаивать, мол, все к лучшему в этом лучшем из миров, и теперь он не будет тратить драгоценное время на разную ерунду, а займется наукой, он же талантливый, а все эти партигры - для посредственностей, которым, к сожалению, в нашей непонятной стране живется привольнее всех, и даже удивительно, что основоположники этого перевернутого общества сами были людьми недюжинными... "Но откуда, откуда он все узнал?!" - вдруг всхлипнул Чистяков. "Ты еще зарыдай! - рассердилась Надя, но тут же спохватилась: - Валера, разве можно так распускаться? Какой же ты после этого грозный муж? Послушай, платье будет роскошное..." "Откуда он узнал!"- повторил Чистяков. И Надя стала терпеливо объяснять, что про их отношения давно уже знает весь институт, поэтому не нужно иметь особо извращенное воображение, чтобы догадаться, чем занимались они на немецкой земле. "А разговоры в купе?" - не унимался Валера. Ну, это совсем просто, отвечала она, симпозиум был занудный, и кто-нибудь из делегации мог рассказать Иванушкину, что в поезде споры были намного интереснее. "А про стену!" - застонал Чистяков. "Только ты не сердись,- попросила она,- про стену я ему сама рассказала... В шутку! Я же не знала, что он подлец..." "Ты?! В шутку?!!" - заорал Валера, вскочил с кровати и затрясся. "Не кричи, я же нечаянно..." "Нечаянно?"- передразнил он, гримасничая. "Если хочешь, считай, я сделала это нарочно, чтобы испортить тебе карьеру. Генсеком ты уже не будешь!" Чистяков размахнулся и ударил Надю так, что голова ее мотнулась в сторону и стукнулась о стену. Она закрылась ладонями и сидела неподвижно, пока кровь, просочившись между пальцев, не начала капать на джинсы. Тогда Надя достала платок, намочила его водой из графина, вытерлась, потом откинулась на подушку и прижала влажный платок к переносице. Чистяков ходил по комнате и твердил себе, что поступил совершенно правильно, что она продала его Убивцу и теперь заслуживает ненависти и презрения. Надя дождалась, пока перестанет идти из носа кровь, припудрилась перед зеркалом и ушла, так ничего и не сказав. Чистяков лег спать, ничуть не раскаиваясь в содеянном, а ночью, часа в три, вскочил от ужаса. Такое с ним случалось в детстве, он просыпался от внезапного страха смерти и начинал беззвучно, чтобы не разбудить родителей, плакать. Нет, это была не та горькая, но привычная осведомленность о конечности нашего существования, а какое-то утробное, безысходное предчувствие своего будущего отсутствия в мире, делавшее вдруг жестоко бессмысленным сам факт пребывания на этой земле. В такие минуты он очень жалел, что не верит в бога. На этот раз Валера проснулся не от страха смерти- от ужаса, что он потерял Надю... Когда на следующий день Чистяков, с трудом проведя семинар и отпустив студентов, принялся туповато проставлять оценки в свой кондуит, к нему подошла Ляля Кутепова. "Валерпалыч,- сказала она.- Я давно хотела вас попросить, не нужно завязывать галстук таким широким узлом, это не комильфо..." "Что?"- оторопел он. "Да не переживайте вы так! Ничего они вам не сделают, стукачи проклятые!.." А когда Валера, тяжело неся похмельную голову, вышел за ворота института, то увидел Надю: она смотрела на него с обычной усмешкой, и только плотный слой пудры придавал ее лицу странное выражение. "Надо поговорить!" - начала Надя, и сердце Чистякова на радостях споткнулось и пропустило положенный удар. Они дошли до набережной и побрели вдоль Яузы. Оказалось, Печерникову вызывали в партком, допрашивал лично Семеренко в присутствии Убивца и еще какого-то гладкомордого мужика из райкома. "Я пыталась объяснить им, как все было на самом деле, но, по-моему, их больше интересовало то, что у меня под джинсами..." "Спасибо...- Валера невольно улыбнулся и попытался взять ее за руку.- Ты знаешь, я вчера..." "Да ты что, Чистяков! - Она даже отпрянула.- Наш роман закончился. Совсем. Все кончено, меж нами связи нет..." "А платье?"- как полный дебил, спросил Валера. "Пригодится..." Но обиднее всего было то, что он никак не мог вспомнить, откуда Надя взяла эту строчку: "Все кончено, меж нами связи нет!" На очередном заседании парткома, к всеобщему изумлению, Семеренко зачитал письмо отсутствующего по болезни Иванушкина, который, ссылаясь на недобросовестность своих источников, брал назад все обвинения в адрес Чистякова и слезно просил прощения, объясняя свою трагическую ошибку самыми лучшими побуждениями. Убивца, так после этого ни разу и не показавшегося в институте, вскоре забрали инструктором в отдел пропаганды Краснопролетарского РК КПСС. А Валере в конце концов объявили благодарность за высокий профессиональный и политический уровень, проявленный во время загранкомандировки. "Ну, ты, парень, даешь! - потрепал его Алексей Андрианович, задержав после парткома.- Как же ты, хитрован, на Кутепова вышел?" Через неделю Ляля, подкараулив Чистякова у дверей факультета, поздравила Валерпалыча с благополучным окончанием всех неприятностей и пригласила отобедать у них в ближайшую субботу. Жили Кутеповы в замечательном доме, сложенном из бежевой "кремлевки", недалеко от стеклянных уступов проспекта Калинина, в трехкомнатной квартире с огромным холлом, двумя туалетами, большой розовой ванной и специальным темным помещением для собаки. В общаге, где Валера провел детство, в таком помещении существовала целая семья. Квартира была обставлена и оснащена добротными, но недорогими и потому особенно дефицитными вещами, исключение, пожалуй, составлял японский видеомагнитофон, воспринимавшийся в те годы как домашний синхрофазотрон. Стены холла от пола до потолка были скрыты стеллажами, полными книг: подписка к подписке, серия к серии, корешок к корешку...

Николай Поликарпович Кутепов встретил Чистякова дружелюбно, но с церемониями, а пожимая руку, смотрел в глаза с какой-то излишней твердостью. Кутепов носил чуть притемненные очки в интеллигентной оправе, имел высокую, зачесанную назад шевелюру с интересной, словно специально вытравленной, седой прядью и был одет в строгий костюм, белую рубашку, и только чуть распущенный галстук свидетельствовал о том, что крупный партийный руководитель пребывает в состоянии домашней расслабленности. "Лялюшонок, иди помоги маме!" - распорядился он, и Ляля, демонстрируя дочернюю покорность, ушла на кухню. Кутепов пригласил Валеру к журнальному столику, на котором стояли обметанная золотыми медалями бутылка и серебряное блюдечко с тонко нарезанным лимоном. Повинуясь приглашающему жесту, Чистяков провалился в велюровое кресло, такое мягкое и податливое, что возникло опасение удариться задом об пол. Прихлебывая, точно щупая губами, коньяк, Николай Поликарпович расспрашивал об институтских делах своей дочери, заметил вскользь и про Семеренко: мол, испытанный боец, но время его прошло; потом ни с того ни с сего похвалил Валеру за мудро избранную тему диссертации и высказал соображение, что для профессионального партийного работника историческое образование, а тем паче кандидатская степень - в самый раз. Сегодня ведь науку матерком на открытия не подвигнешь, изнутри нужно знать проблемы, изнутри! Говорил Кутепов медленно, выстраивая законченные и выверенные предложения, хорошо держал паузу и только иногда - очень редко - простонародно путал ударения. С пирогом из кухни появилась мама - Людмила Антоновна, полная, даже расплывшаяся женщина с красным и потным, наверное, от духовки, лицом. Перед тем как протянуть Валере ладонь, она тщательно вытерла ее о передник, а потом поинтересовалась, не озорничает ли ее Лялюшонок на занятиях. Стол был хорош и напоминал выставку продуктов, давно уже исчезнувших из торговой сети. Нет, вы поймите правильно, по отдельности, если постараться, севрюгу, например, или греческие маслины, крабов, допустим, или судачка раздобыть и поесть можно, но так, чтобы все это непринужденно сошлось на одном столе во время рядового субботнего обеда,- такого Валере еще видеть не приходилось. Застольная беседа состояла из деловитых вопросов Николая Поликарповича, вежливых ответов Чистякова, Лялиных хихиканий и причитаний Людмилы Антоновны по поводу якобы плохого аппетита у гостя, хотя Валера лично сгваздал добрую треть пирога с начинкой из белых грибов. Кутепов снова завел речь о диссертации, расспрашивал о гражданской войне на Урале и очень удивился, узнав, что Советскую власть там поддерживали всего три процента казачества. "Как чувствовали!" - засмеялась Ляля. А Николай Поликарпович очень серьезно заметил: "Когда бранят Сталина за жестокость, забывают про то, как трудно брали власть!" К вечеру подъехал еще один гость - зампред Краснопролетарского райисполкома Василий Иванович Мушковец, земляк или дальний родственник Людмилы Антоновны, которую он звал почему-то "Людша", а Ляля, в свою очередь, величала его "дядя Базиль". Дядя Базиль с ходу предложил выпить за тылы, за любимых жен, без которых мужчины, как партия без народа. Николай Поликарпович, становившийся от спиртного только рассудительнее и государственнее, согласился с этим тостом и добавил, что в женщине, как и в военной технике, главное не красота, а надежность. "Не скажи,- заспорил Мушковец,- одно другому не мешает. Людшу-то небось не за одну надежность брал! А Ляльку свою и вообще шехерезадой вырастил". Лялька хмыкнула и ушла на кухню помогать матери мыть посуду. "Дочь - молодчага!" - проводив ее взглядом, директивно отметил Кутепов и нежно улыбнулся. "А ты, значит, тот самый барбос, который хотел Берлинскую стену развалить!" - вдруг захохотал дядя Базиль и с такой силой заколотил Валеру по спине, словно хотел выбить смертельно застрявшую кость. "Клевета!" - автоматически ответил Чистяков. "Райком в игры играет,- заступился Николай Поликарпович,- а хорошие ребята страдают. Мы товарищей поправили..." "Вот ведь кошкодавы! - посуровел Мушковец и предложил почему-то на английский манер: - Давайте уыпьем уиски!" Потом смотрели по видеомагнитофону "Белое солнце пустыни", и когда Верещагин- Луспекаев произнес свое знаменитое "За державу обидно!" - дядя Базиль всплакнул, а Кутепов, подумав, сообщил, что теперь понимает, почему космонавты так любят именно этот фильм. Вскоре из кухни вернулась Ляля и решительно изъяла захмелевшего Чистякова из общества Николая Поликарповича и Василия Ивановича, уже готовых запеть и шумно обсуждавших, с какой песни начать. Она повела Валеру в свою комнату, все еще чем-то похожую на детскую, и показала толстенный каталог, недавно привезенный из Нью-Йорка. Эта книжища наверняка издавалась и засылалась к нам исключительно с подрывными целями, ибо в действительности такого обилия и разнообразия промтоваров не может быть, потому что не может быть никогда! Когда они, трогательно сблизив головы, листали многостраничный раздел дамских бюстгальтеров, в дверь тихонько заглянула Людмила Антоновна и, умильно вздохнув, скрылась.

Расходились поздно, после того, как Николай Поликарпович, поддавшись долгим уговорам дяди Базиля, поиграл на баяне. Оказалось, еще один такой же инструмент хранился у него в горкоме в комнатке для отдыха рядом с кабинетом: в трудные минуты он запирался, брал баян в руки и отдыхал душой. "Поиграю минут десять - и давление в норме!" - улыбнулся Кутепов. Провожая Валеру до двери, он задержал его руку в своей и, медленно подбирая слова, потребовал, чтобы начиная с сегодняшнего дня на правах доброго знакомого Чистяков поблажки Ляльке не давал, а спрашивал с нее "по всей строгости и даже еще строже". Людмила Антоновна мигала добрыми глазами и приглашала заходить запросто. На воздух вышли вместе с Мушковцом. У подъезда ждала черная "Волга", которую вызвал Кутепов, водитель спал, надвинув на лицо ондатровую шапку. Дядя Базиль заботливо решил подвезти ослабевшего Валеру и всю дорогу шумел о том, что окружающая гнусная жизнь просто кишит кошкодавами и такие изумительные мужики, как Николай Поликарпович, встречаются один на миллион, а таких замечательных девушек, как Ляля, попросту не бывает! Когда машина остановилась возле подъезда с освещенной вывеской "Общежитие педагогического института", Мушковец удивленно помотал головой, словно отгоняя наваждение, и тихо сказал: "Заходи как-нибудь, порешаем твой жилищный вопрос..." Ночью Валере приснился сон, будто бы он снова пришел к заболевшей Наде в "бунгало", принес мед и лекарства, но она почему-то накрылась с головой, лежала неподвижно и не отзывалась. "Гюльчетай, покажи личико!" - попросил он и стал стаскивать с нее одеяло, а когда стащил, увидел не Надю - Лялю, она улыбалась и показывала ярко-малиновый язык. Честно говоря, до того самого дня, когда они должны были идти во Дворец бракосочетания расписываться, Чистяков надеялся на примирение, он втайне думал, что Надя просто воспитывает его, дабы никогда больше в их грядущей семейной жизни не смел он поднимать на нее руку! Валера несколько раз пытался объясниться, но она смеялась в ответ или называла его занудой - человеком, которому проще отдаться, чем втолковать свое нежелание это делать. Чистяков позвонил даже мамульку, та всхлипывала в трубку и спрашивала, из-за чего они поссорились. Объяснять он не стал. Миновал день их несостоявшейся свадьбы, наступила весна, и однажды возле факультета он увидел Надю в компании тощего и неряшливо одетого очкастого малого, очень похожего на тех, что в довоенных фильмах изображали до идиотизма рассеянных талантливых молодых ученых. "Это - Олег! - представила Надя.- Он пишет прозу..." "Про заек?" - скаламбурил остроумный Валера. "Прозаик,- кивнула Печерникова.- А это Валерий Павлович Чистяков - заместитель секретаря парткома по идеологии!" - сказала она это с той интонацией, с какой объявляют гостям любимца семьи, юного дауна с грушевидной головой и ясными бессмысленными глазами. Малый с усмешечкой кивнул, и Чистяков понял: неизвестно, как там у них в койке, но на предмет руководящей роли партии в обществе они поладили. Прощаясь, Валера пристально посмотрел на свою бывшую невесту, давая понять, мол, если так уж замуж невтерпеж, могла бы найти преемника и получше, чем этот засушенный богомол! Надя же ответила ему улыбкой, полной превосходства и тайной женской греховности. Через несколько дней Ляля днем после лекций затащила Валерпалыча к себе, чтобы показать по "видику" новый, тайный штатовский фильм. Дома никого не было, оказывается, Людмила Антоновна, идентифицированная им как домохозяйка, тоже работала - преподавала античную литературу в Полиграфическом институте. Ляля поставила кассету и, пока тянулся нудный американский пролог с длинными разговорами и страдальчески наморщенными лбами, переоделась в обалденное черное кимоно, сварила кофе и приготовила тосты с сыром. А когда на экране началась эротическая сцена со стонами и непонятным мельканием многочисленных конечностей, студентка Кутепова расстегнула Балерину рубашку, провела коготками по его груди и подставила губы для поцелуя. Обмирая от смущения и прислушиваясь к шорохам в прихожей, Чистяков с педагогической сдержанностью поцеловал ее и почувствовал себя чуть ли не растлителем. Не давая опомниться, Ляля повлекла его руку под кимоно: там оказалось совершенно голое тело и крепкие, как бицепсы, груди. Кожа была покрыта твердыми пупырышками и напоминала книжку для слепых. А в самый проникновенный момент, задыхаясь, Ляля прошептала: "Ну, милый, здравствуй!" Кто ее выучил этому странному приветствию, неизвестно. Возможно, выудила из какого-нибудь видеофильма. Между прочим, несколько позже Чистяков все-таки поинтересовался приблизительным количеством своих предшественников, с которыми она здоровалась подобным образом. Спросил не из ревности, из любопытства. Ляля не моргнув глазом заявила, что в девятом классе у них образовалась дружная шведская семейка, но что с тех пор она поумнела и поняла преимущества индивидуального секса перед групповым; и, глядя на поглупевшее от неожиданности лицо Валерпалыча, студентка Кутепова долго и радостно хохотала. Через полгода Чистяков защитился - ни одного "черного шара", а в выступлениях оппонентов - прямое указание: половина докторской диссертации уже есть, только работай! Поздравляя новоиспеченного кандидата наук, профессор Заславский тонко заметил, что в лице Валерия Павловича счастливо соединен талант исторического исследователя и общественного деятеля... "Поэтому не повторяй ошибки тех дураков, которые руководили нами до тебя! - сказал от себя сидевший рядом Желябьев и озабоченно добавил: - Пятнадцати может не хватить..." Поясним: только-только вышло постановление, запрещавшее устраивать официальные банкеты по случаю защиты диссертаций, и застолья, естественно, переместились из ресторанов и актовых залов институтов в квартиры. Желябьев еще за месяц предложил Валере в полное распоряжение свою квартиру, сообщив, что у него имеется для таких случаев девочка из заводской столовой, которая режет салаты с капиталистической скоростью, и что от Чистякова потребуется только "горючее" - бутылок пятнадцать. О предстоящем товарищеском ужине знала, конечно, вся кафедра, предвкушала, и, когда после объявления итогов тайного голосования Надя тепло поздравила Чистякова и хотела уйти, доцент Желябьев занервничал и сказал, что своим поведением аспирантка Печерникова ставит в неудобное положение их всех, ибо постановления власти нужно или нарушать всем вместе, или вообще не нарушать. Надя покорилась. Первый тост подняли за историческую науку, второй - за свеженького кандидата, третий - за научного руководителя, четвертый - за южноуральских казаков и их славного командира Николая Томина, счастливо павшего от басмаческой пули и не харкавшего кровью в подвалах Лубянки, к которой даже Железный Феликс стоит сегодня спиной... Потом профессор Заславский стал горько корить Надю за то, что она, умница, написала прекрасную, но совершенно непроходимую первую главу и отказывается, скверная девчонка, исправить хоть одно слово. "Столыпин - великий государственный деятель! Но, голубушка, Надежда Александровна, время этой аксиомы еще не пришло. Только не надо тонко улыбаться и считать меня старым олухом... Под видом критики можно тоже сделать немало. Немало! Вспомните, милая, средневековых богословов..." И в подтверждение твоего тезиса профессор Заславский стал рассказывать осточертевшую всем встречу с монархистом Шульгиным. Вскоре заведующего кафедрой вынесли и уложили в такси.

В тот вечер Валера рюмок не считал и был в ударе. Оглушительный успех имела история, которую сам Чистяков слыхал от одного специалиста по казачеству. Однажды Буденному к очередному юбилею решили поднести его портрет, конный. Живописец, получивший этот почетный заказ, стал просматривать старые фотографии, чтобы получше подобрать прототип для маршальского скакуна, благо с иконографией самого Семена Михайловича было все в порядке. И вот очень уж понравился художнику скакун под наркомом Ворошиловым, когда тот принимал один из парадов на Красной площади. На полотне благородное животное выглядело, как живое, хорош был и маршал, особенно усы! Автор уже просверлил дырочку для лауреатского значка. Повезли портрет Буденному, показали, а он как заревет: "Так-вас-распротак! Меня, Буденного, на Климкиной кобыле нарисовать! Вон отсюда!.." "Вранье, конечно, но очень смешно!" - похвалил, вытирая слезы, доцент Желябьев. Между прочим, все были уверены, что именно в этот торжественный день Валера и Надя - а про их ссору знала вся кафедра- обязательно помирятся. Весь вечер Чистяков ловил на себе ободряющие взгляды доброжелателей, мол, давай-давай, другого случая не будет... И он чувствовал себя мальчишкой - школьником, написавшим девочке записку, про которую вдруг узнал весь класс. Помогая Наде тащить грязную посуду на кухню, где орудовала неутомимая девушка из заводской столовой, Чистяков заплетающимся языком, но гордо сообщил, что строчка "Все кончено, меж нами связи нет" - это, кажется, из Брюсова! Печерникова улыбнулась и сказала, что теперь видит перед собой настоящего кандидата наук... Отключился Валера на оттоманке под Мурильо. Проснувшись среди ночи, он почувствовал во рту пресную сухость, а язык ворочался с каким-то наждачным скрежетом. В ванной комнате Чистяков включил почему-то душевой смеситель и стал пить, припоминая, что однажды уже пил так, в детстве, в пионерском лагере,- из садовой лейки, и привкус воды был такой же металлический... Возвращаясь назад к оттоманке, Валера заблудился: в спальной дрыхли Желябьев и повариха, она так странно закинула на доцента голую ногу, словно хотела перебраться через него; в библиотеке на кожаном диване, застеленном простыней, под клетчатым пледом лежала Надя, наверное, она допоздна помогала наводить . в квартире порядок после кафедрального разгула и осталась ночевать. Чистяков тихо подошел к дивану, встал на колени и заплакал по своей утраченной любви. Темнота за окном начинала приобретать предрассветный серебристый оттенок. Возможно, Надя не спала, а может быть, ее разбудили рыдания несчастного диссертанта, она выпростала из-под пледа руку, погладила Валеру по мокрой щеке и прошептала: "Все было так хорошо, а ты все так испортил". Утром Чистяков очнулся на кожаном диване, раздетый и заботливо укрытый пледом. Рядом никого не было, но подушка пахла Надиными волосами, на белой простыне чернел загадочный иероглиф потерянной шпильки, а в больной голове крутилась странная фраза: "А раньше ты был бдительным, товарищ!" На свадьбу по предложению остроумного Желябьева Наде подарили набор китайского постельного белья и двухтомник Шолохова "Поднятая целина". Секретарша Люся, представлявшая на торжестве кафедру и вручавшая общественные подарки, рассказывала потом, что на Печерниковой было восхитительное платье, что жених по имени Олег произвел занюханное впечатление, что на свадьбе было много поэтов и они замучили всех своими стихами. Весной Надя ушла из аспирантуры и стала работать в школе. С тех пор Валера ее не видел. Алексей Андрианович сдержал свое слово: в ВАКе диссертация пролежала два с половиной месяца. Получение кандидатского диплома, ужасно нескладного, коричневого, с дурацким розовым бумажным вкладышем, праздновали у Кутеповых, в семейном кругу. Между тушеной парной бараниной и десертом Чистяков сделал официальное предложение Ляле. Николай Поликарпович задумчиво сообщил, что, по его мнению, прочная семья - единственный залог жизненных удач и успешного служения обществу, а присутствовавший при сем дядя Базиль заявил, что у двух таких замечательных барбосов, каковыми являются Валера и Ляля, будут очаровательные барбосики. Людмила Антоновна в этот исторический момент находилась на кухне и вынимала из духовки торт, а когда обо всем узнала, то прочитала жениху и невесте стихотворение Степана Щипачева "Любовь- не вздохи на скамейке"... Свадьбу играли в хорошем загородном ресторане. Медовый месяц провели в Болгарии на Золотых Песках: путевки в конверте преподнес дядя Базиль. Ляля водила Валеру на нудистский пляж, и он имел возможность удостовериться, что у его юной супруги отличная фигура, особенно на фоне обвислых западных теток, которые, вставив фарфоровые зубы, полагают, очевидно, будто у них помолодело и все остальное. Жили молодые в великолепном двухкомнатном люксе с видом на море и акробатически-широкой кроватью. "Ну, милый, здравствуй!" Воротившись в Москву, Чистяков узнал о скоропостижной смерти Семеренко: в вестибюле института висел выполненный на ватмане черной тушью некролог. Алексея Ан- дриановича, оказывается, пригласили в Белоруссию на слет старых партизан, он поехал, повидался с боевыми друзьями, побродил по местам, где пришлось воевать, поспорил с некоторыми горлопанами, недооценивающими значение особых отделов во время войны, выпил за Победу... Прибыл назад бодрый, на одном дыхании провел партком, посвященный итогам сессии, и умер ночью во сне, как умирают любимые богом люди.

Новым секретарем парткома, разумеется, стал Валерий Павлович Чистяков. Во время второго перерыва снова пили чай с бутербродами, и Бусыгин рассказывал о том, как организовано детское питание в том районе, где БМП псрвосекретарил, пока его не призвали в столицу искоренять коррумпированных перерожденцев. Мушковец слушал с приторным интересом и дотошно уточнял систему бесперебойного снабжения школ горячими завтраками. В течение этого разговора Чистяков изо всех сил старался сохранить на лице гримасу почтительного внимания, а сам все ждал хоть сколько-нибудь приличной паузы, чтобы броситься к стенду "Досуг в районе", где его ждала Надя. Однако БМП без всякого перехода вдруг заговорил о своей недавней поездке в Америку и, кривя тонкие губы, рассказал о том, как в клозете редакции "Вашингтон пост", куда их привели на экскурсию, он, Бусыгин, лично попользовался туалетной бумагой с изображением улыбающегося вице-президента и даже оторвал на память несколько метров, чтобы в Москве показывать недоверчивым друзьям; он пообещал на следующее бюро захватить кусочек и продемонстрировать всем. Воспользовавшись тем, что члены президиума, забыв про чай, стали шумно обсуждать этот своеобразный факт заокеанской демократии, решительно не находя ему достойного применения в советской действительности, Чистяков бочком двинулся к служебному входу и, уже притворяя за собой дверь, перехватил удивленный взгляд БМП, как бы говоривший: "А тебе, значит, неинтересно? Ну-ну..." Надя стояла на том же месте. - А как тебе конференция? - зачем-то спросил Валерий Павлович, подходя к ней. - Ты же знаешь, как я отношусь ко всему этому... - Знаю... Зачем же тогда пришла? - Я пришла к тебе. - А иначе бы не пришла?
- Пришла бы... На школу прислали разнарядку: два учителя старших классов и один начальных. - Какую разнарядку? - оторопел Чистяков, лично проводивший организационное совещание, где три раза повторил: "Никакой обязаловки! Это требование товарища Бусыгина!" - Какую такую разнарядку?! - Обыкновенную,- усмехнулась Надя.- По-другому не умеете. - Научимся! - Не научитесь! - с былой, насмешливой непримиримостью отозвалась она, потом словно спохватилась и уже другим, жалобным голосом спросила: - Валера, ты нам поможешь? Ты должен... - Должен! - перебил он.- Я всегда всем что-то должен! - Ты сам выбрал себе такую жизнь,- тихо сказала Надя. - А ты какую выбрала? -- А я вот такую... Валера... - Подожди! - - снова оборвал ее Чистяков.- У меня иногда такое ощущение, что я кручусь в огромном хороводе. Если хочешь что-нибудь сделать, нужно сначала высвободить руки, но тогда ты сразу выпадаешь из круга и твое место тут же занимает другой...
- Я тебя об этом когда-то предупреждала. - А почему ты только предупреждала? - так громко, что на них оглянулись, спросил Валерий Павлович.- Ты могла же делать со мной все... - Нет, не все... - А я говорю: все! Ты просто не хотела! - Валера, в той жизни, какую ты выбрал, тебе нужна была другая женщина,- спокойно ответила Надя. - Откуда ты могла знать, какая мне была нужна женщина?! - почти крикнул Чистяков. Он настырно возвращался к одной и той же теме, чувствовал, что Наде это неприятно, но она терпит и будет терпеть, так как в его руках жизнь ее ребенка... - Валера, ты нам поможешь?..- опустив глаза, повторила она. - Не знаю,- ответил он и ощутил ужаснувшее его удовольствие от того, что может по отношению к Наде быть таким же несправедливым, как и она по отношению к нему самому.- Нет, не помогу. В Нефроцентре новый директор, работает комиссия, госпитализируют по центральному списку. Будь это даже мой ребенок, я ничего не смог бы сделать... - Валера, это твой ребенок,- сказала Надя. Тут раздались мелодичные удары гонга, и следом - приятный мужской голос, похожий на тот, что в метро предупреждает о закрывающихся дверях. Это было одно из нововведений директора ДК "Знамя", он решительно в связи с перестройкой поменял старый, дребезжащий звонок на мелодичное "бом-бом-бом" и проникновенные призывы диктора: "Уважаемые товарищи, перерыв окончен. Просим не опаздывать в зал! Уважаемые товарищи..."
Надя молча достала из сумочки цветной снимок с надписью в узорной рамочке: "1-е сентября 1984 г.". На фотографии был изображен маленький Валера Чистяков, но не с козлиным чубчиком по моде 60-х годов, а с полноценной современной шевелюрой, к тому же на нем был надет не тот давешний мешковатый школьный костюм цвета использованной промокашки, а нынешний, темно-синий, приталенный, с блестящими пуговицами; наконец, в руках этот мальчик-двойник держал не здоровенный нескладный портфель из коричневого пссвдокрокодила, а маленький разноцветный ранец с картинкой из "Ну, погоди!". В фойе несколько раз зажгли и погасили свет, но очередь возле прозрачной буфетной витрины продолжала стоять даже после того, как толстая продавщица с каким-то общепитовским кокошником на голове вышла из-за прилавка и, костеря настырного покупателя, принялась шумно собирать со столиков пустые бутылки и грязную посуду. Мимо просеменил полузнакомый комсомольский инструктор, назначенный дежурить в холле, и удивленно поглядел на районного партийного полубога, болтающего с земной женщиной в то время, когда районный партийный бог вот-вот начнет отвечать на вопросы актива... - После конференции никуда не уходи! - приказал Чистяков и нехотя отдал Наде фотографию.- Никуда не уходи, поняла?! Когда Валерий Павлович вышел из-за кулис и, виновато улыбаясь, сел на свое место, Бусыгин уже взошел на трибуну и, как пасьянс, разложил перед собой многочисленные записки. Мушковсц посмотрел на Чистякова с безмолвным упреком. - - Не волнуйтесь, товарищи! - задорно сказал БМП.- Пока не отвечу на вес ваши вопросы, не уйду! - А если до ночи будем спрашивать? - кто-то весело крикнул из зала. - Нам, функционерам, по ночам работать - дело привычное! ответил Бусыгин. Слово "функционер" очень понравилось активу, и зал одобрительно зашумел. - Я тут рассортировал ваши записки,-- продолжал БМП. - Встречаются две крайности. Одних интересуют глобальные вопросы, например, возможна ли перестройка при однопартийной системе? Других беспокоят чисто бытовые проблемы, например, будет ли в магазинах мясо? Так с чего начнем с многопартийности или с мяса? - С мяса! крикнули из зал:!.

- Проголодались, видно! - усмехнулся Бусыгин, и ; ктив взорвался хохотом и аплодисментами. Инструктор Голованов встал, подошел к полированному ящичку и высыпйа. целую пригоршню новых записок. Аллочка, скучавшая возле столика стенографисток, встрепенулась и с плавностью в движениях, сводящей с ума мужиков, двинулась на сцену. Телевизионщики врубили свои "юпитеры" на полную мощь, и зал сразу превратился в переговаривающуюся, смеющуюся, хлопающую темень... - Ты где ходишь, барбос? - сердито прошептал Мушковец, как только Чистяков сел рядом, - Это мой ребенок! - ответил Валерий Павлович. - Какой ребенок? - С больными почками... - Я так и знал! А больше тебе эта аферистка ничего не напела? Внуков с простатитом у тебя случайно нет? - Это мой ребенок,- твердо повторил Чистяков. - Точно? - погрустнел дядя Базиль. - Точно. - Ну, ты и кошкодав! Лялька ничего не знает?
- Нет. Это было до свадьбы...- ответил Валерий Павлович и добавил: - Я завтра пойду к Бусыгину. - Обязательно! - зло подхватил Мушковец.- Иди и скажи: у меня вчера неожиданно появился ребенок с больными почками и другой фамилией. Нужно положить в Нефроцентр... - Не юродствуй! - Это ты не юродствуй! Он же только ждет повода. Кому ты будешь нужен, когда тебе голову оторвут, Валера?! - Неужели ничего нельзя сделать? - Не знаю... Я пробовал месяц назад засунуть туда знакомого мужика. Так новый директор сразу БМП накапал. Завернули. А мне по шее... В зале снова раздались аплодисменты. Бусыгин отложил отработанную записку и взял другую. - Жилье. Вопрос, товарищи, сложный, больной вопрос. Все, что можно, делаем: каленым железом выжигаем кумовство и взяточничество, ставим на место тех, кто привык хапать в обход очередников. Тут в записке спрашивают, какая у меня самого квартира,- Бусыгин пристально поглядел в зал и усмехнулся,- секрета никакого нет. В Подмосковье, где я раньше работал, была трехкомнатная. Теперь двухкомнатная... - Правильно, двухкомнатная на двоих,- прошептал осведомленный дядя Базиль,- кухня четырнадцать с половиной метров и холл двадцать два. Мне бы такую двухкомнатную! - Я с вашего позволения, товарищи, продолжу свою мысль,- холодно сказал БМП и долгим взглядом посмотрел в темный зал.- На особом контроле у нас воины- интернационалисты, им будем помогать при первой возможности! Подробнее о перспективах жилищного строительства в районе, если пожелаете, расскажет зампред исполкома товарищ Мушковец. Вон тот, что так оживленно беседует со своим соседом. Мы его специально позвали. Не волнуйтесь, Василий Иванович, мы дадим вам слово! Позже.
Дядя Базиль мгновенно замолк и только как-то странно щелкнул зубами, точно хотел поймать пролетающую мимо муху. Вернувшись с Золотых Песков, молодые поселились в квартире Кутеповых, в Лялиной комнате. На стенах висели многочисленные фотографии, в совокупности дававшие некоторое представление о том, как из глазастого младенца с погремушкой в пухлой ручонке постепенно получилась та самая юная женщина, которая теперь носит твою фамилию и просыпается по утрам рядом с тобой. Кстати, в первое же утро Чистяков встретился с тестем возле ванной: оба в сатиновых трусах, взлохмаченные, с помятыми после сна лицами. Вечером того же дня тонкая Ляля подарила отцу и мужу по роскошному адидасовскому спортивному костюму, купленному в "Березке": Валере - красный, а Николаю Поликарповичу - синий. Так они с тех пор и завтракали, точно флаг Российской Федерации. Костюм, между прочим, хорошо послужил Валере, особенно когда он начал заниматься большим теннисом, чтобы подтянуть полезший было наружу животик и завести полезные знакомства, потом, постепенно износившись, превратился в спецовку для хозработ на тестевой даче, там он и остался, после того как, насмерть перепуганный новыми временами и бесчисленными отставками, Николай Поликарпович сдуру сдал дачу в пользу инвалидов с детства, но это уже не помогло... И еще одна неловкость, запомнившаяся с тех приймацких времен: Ляля имела обыкновение любить в полный голос, и хотя их комната располагалась на отшибе бескрайней квартиры, временами Валера просто холодел от мысли, что Николай Поликарпович и Людмила Антоновна, готовясь к незатейливому пожилому сну, слышат доченькины вопли и недоуменно переглядываются. Чистяков умолял молодую жену быть посдержаннее, она обещала, крепилась, но внезапно забывалась, и тогда у нее вырывался такой пронзительный крик, что казалось: вот сейчас его подхватят и разнесут по городу застойные собаки. Постепенно Лялька сублимировала вопли в зубовный скрежет, да так и осталось. Сегодня в их большой бездетной квартире, где при желании можно обораться, она в минуты довольно-таки редких объятий только громко скрипит зубами, отчего у Чистякова пробегает по спине озноб... Через год институт дал своему партийному секретарю приличную двухкомнатную квартиру в Орехово-Борисове. Не въезжая даже, Валера с помощью дяди Базиля поменял ее на другую - со спецпланировкой, возле метро "Новокузнецкая". Ступив на свежеотлакированный паркет и оглядев чудовищные фиолетовые обои холла, Чистяков начал излагать свою долговременную, рассчитанную на много лет вперед программу благоустройства семейного гнезда, сообщив с гордостью, что мать обещала одолжить деньжат. "Не бери в голову!" - ответила Ляля. Вскоре Людмила Антоновна привезла цветной каталог импортной мебели (такие бывают!) и долго спорила с Лялькой. Валера только слышал непонятные названия "Мираж", "Элла", "Раттенов", "Жича", "Сабина"... Потом теща ползала по полу и мерила портняжьим метром длину стен, расстояние от батарей и дверных косяков до углов. Потом снова спорили. Валера уехал на курсы повышения квалификации секретарей парткомов педагогических вузов страны в Ригу, а когда через две недели вернулся, то обнаружил свою квартиру обставленной, даже шторы были подобраны в тон нежной заморской обивке. В маленькой комнате встал чудный финский спальный гарнитур с широченной кроватью - "сексодромом", по Лялькиному выражению. Большая комната была оборудована под библиотеку-кабинет, и в центре на ворсистом ковре стоял сработанный под ампир письменный стол, причем в одной тумбе был ящик для бумаг, а во второй - музыкальный бар. Застекленные шкафы на гнутых ножках точно присели под тяжестью книг: подарок тестя. Николай Поликарпович в течение многих лет покупал издательскую продукцию по специнформсписку, но читать ему, собственно, было и некогда, а для душевного отдыха у него, как мы уже знаем, имелся баян. В большом холле теща и Лялька поставили мягкую мебель, золотисто-велюровую, с изысканно-бесформенными очертаниями. На журнальном столике помещалась необыкновенная лампа: матерчатый абажур на гигантской бутылке из-под кьянти. Кухня была похожа на операционную. Непонятно, почему Чистякову так крепко запало в память то давнее возвращение в свою преображенную квартиру? Он потрясение ходил следом за серьезной, словно экскурсовод в Музее революции, Людмилой Антоновной и даже забыл поставить на пол чемоданчик. Однажды Балерина мать решила купить новый шифоньер - трехстворчатый, полированный, взамен желтого, обшарпанного, с ободранной местами фанеровкой. Сначала ей пришлось долго уговаривать отца, потом, сломив его сопротивление, она начала копить деньги, далее около месяца ходила по утрам под магазин отмечаться в каких-то списках, наконец, неделю караулила момент, когда привезут контейнеры с мебелью... Но так и не уследила, шифоньеры ушли к участникам другой, альтернативной очереди, деньги постепенно разошлись; У них так и остался тот желтый гардероб, который Валера помнил всю жизнь. Первым, кого Чистяков пригласил в гости, был доцент Желябьев.

В парткоме педагогического института Валерий Павлович профункционировал четыре года. Если нормальный человек двенадцать месяцев прожитой жизни называет прошлым годом, то Чистяков называл их отчетным периодом. Когда большевики вышли из подполья и обрели политическую власть, они вдруг с удивлением увидели, что строить социализм людям мешает масса глупых и мелких проблем, связанных с добыванием хлеба насущного, устройством жилья, плотской любовью, деторождением, наконец, смертью... Даже ошарашенный совершенно палеозойским сталинским террором, народ все равно больше интересовался своими бытовыми заморочками, нежели воплощением великой идеи. Тогда-то и был найден компромисс: любой партийный работник, в том числе и Чистяков, похож на двуликого Януса, одно лицо обращено в светлое будущее - соцсоревнования, торжественные заседания, митинги, лозунги, демонстрации, призывы, другое - повернуто к конкретному человеку: бесконечные конфликты, в которых принимают участие деканаты, кафедры, преподаватели и даже студенты, квартирные свары, семейные скандалы, аморалка, а в последнее время с ростом льгот фронтовикам прибавились еще разборы с ветеранами- воевал ли, где и сколько... Особенно дорого Валерию Павловичу досталась история старшего преподавателя Белогривова, носившего на груди целую коллекцию орденов и медалей. Его хотел вывести на чистую воду еще покойный Семеренко и даже откомандировал за институтский счет надежного человека по местам боевой славы липового ветерана. Выяснилось, что Белогривов никакой не командир взвода бронебойщиков, а тыловик, начпродсклада, к тому же чуть не отданный под трибунал за воровство. Выручила Белогривова его тогдашняя подружка, служившая в полевой парикмахерской и упросившая одного генерала, любившего у нее побриться и освежиться, спасти непутевого интенданта. Получив такой роскошный компромат, Семеренко собрался провести партком и стереть в порошок проходимца, но тут раздался звонок с такого заоблачного уровня, что Семеренко помертвел лицом и гаркнул: "Так точно!" Паршивец остался целехонек, только перестал открывать торжественный ежегодный митинг возле мраморной доски с именами преподавателей и студентов, павших на фронте. Рассказывали, у себя на складе Белогривов устраивал веселые вечеринки с девочками, на огонек к нему заглядывали и те, о ком нынче без верноподданнической дрожи в голосе и говорить-то не принято! Дело Белогривова снова всплыло наружу уже при Чистякове, поводом послужило составление списков для награждения очередной красивой юбилейной медалью, а подлинной причиной - тот факт, что бывший интендант отхватил единственную выделенную на институт "Волгу". Деньги у него водились: он составлял бесконечные сборники воспоминаний фронтовиков. Чистяков, дай ему волю, своими собственными руками удавил бы этого прохвоста с лоснящейся сутенерской рожей и серебрящейся академической бородкой, тем более что институтская масса яростно вопила: "Распни!" Но с заоблачных высот тем временем доносился усталый, но властный голос: "Не трожь!" Валера попал в ту очень характерную для аппаратчика ситуацию, когда он горел в любом случае. Спас тесть. Он нашел Беловгривову место в солидной конторе, занимавшейся укреплением дружбы с народами зарубежных стран: хороший оклад, лечебные и три гарантированных выезда за рубеж в год. Доверчивая институтская общественность восприняла удаление проходимца как торжество справедливости и блестящую победу молодого принципиального секретаря парткома. Но сам-то Чистяков из всей этой истории сделал для себя важный вывод: главное - избегать конфликтных ситуаций, потому что разрешить их по-божески в конкретных общественно-исторических условиях чаще всего невозможно... И вот еще одна забавная подробность: Валера долго не мог научиться полноценно сидеть в президиумах, у него от природы было живое лицо, реагировавшее на каждое слово или улыбкой, или гримасой, или зевотой... Однажды старенький, на ходу рассыпающийся профессор, боявшийся пенсии больше, чем смерти, влетел в предынфарктное состояние из-за того, что Чистяков якобы недовольно нахмурился в то время, когда он выступал на факультетском партсобрании. Бедное поколение, выросшее и жившее в эпоху, когда человеческая жизнь висела на кончике хозяйского уса! Постепенно Валерий Павлович научился цепенеть в президиуме и впадать в анабиоз, надежно закрепив на лице выражение доброжелательного внимания. Кстати, первый, кто посоветовал ему выработать этот жизненно важный навык, был опять-таки любимый тесть Николай Поликарпович, сочинявший все свои брошюры ("Наука - производительная сила общества", "Наука и социализм" и т. д.) исключительно в президиумах, а дома быстренько надиктовывавший текст Людмиле Антоновне, в молодости работавшей секретарем- машинисткой в исполкоме. За это время Чистяков понял еще одну важную вещь: защитная окраска существует не только у насекомых или, скажем, зверушек, у людей она тоже имеется: это очевидная преданность существующему жизнеустройству. Отираясь в коридорах райкома или горкома, общаясь с тестевыми дружками на рыбалке или в домашнем застолье, Валерий Павлович постепенно усвоил и освоил эту непередаваемую собранную раскованность (или раскованную собранность) номенклатурных мужиков. Ведь можно смолчать, а все равно поймут: не наш человек! Можно рассказать кошмарный политический анекдот или покрыть матерком чуть ли не ЧПБ, а потом, когда все отхохочутся, добавить одну только фразу или как-то особенно дрогнуть лицом, и сразу станет ясно: а все-таки дороже партии у тебя ничего нет! "Научись иногда расслабляться! - учил Валеру дядя Базиль.- Если б Поликарпович не блямкал на своем баяне, то давно бы схлопотал инфаркт. А я вот кузнечиков рисую..." Но Чистяков тоже уже нашел свое: он медитировал в президиумах. Именно так он пережил ужасную Лялькину беременность, два месяца она пролежала на сохранении, чуть не загнулась от интоксикации, а в результате все равно выкидыш, да еще с осложнениями по женской части. "Экспериментируй на других крысах! - сказала она, вернувшись из больницы, тощая и пожелтевшая.- Если потом очень захочется, возьмем из детского дома, а пока я еще жить хочу!" И Лялька начала жить. Николай Поликарпович издал какой-то здоровенный цитатник, получил кучу денег и подарил ребятам "Жигуль". Валере было некогда заниматься на водительских курсах, права получила Лялька. У нее появились новые подруги: одна - дочка крупного общепитовского начальника, другая - молоденькая жена какого-то эмвэ-дэшного хмыря с лицом постаревшего наемного убийцы и третья - отставная, запойная манекенщица, похожая на грациозную мумию. Манекенщица была у них за бандершу. Таким вот миленьким квартетом они мотались по кабакам, нагоняя страх на директоров ресторанов и вызывая зоологическую ненависть у официантов, которых заставляли крутиться почти так же, как крутятся их коллеги в мире чистогана. Самой изысканной забавой у подруг считалось погримасничать и построить глазки какому-нибудь пьяному мужику за соседним столиком, а когда тот, вдохновясь и надувшись, как на конкурсе мужской красоты, подойдет представиться и осуществить знакомство, отбрить его с аристократической брезгливостью, мол, от вас, любезный, пахнет курицей! Постепенно за подружками укрепилась слава компании развлекающихся феминисточек.

Лялька перевелась на заочное отделение, и отец устроил ее работать в Художественный фонд, а там то вернисаж, то юбилей, то встреча зарубежной делегации, то прием. По пьяному делу Лялька два раза била машину, но эмвэдэшница все устраивала. Это были беспроблемные времена, когда можно было позвонить, пошутить - и бесследно исчезали протоколы дорожно- транспортных происшествий, свидетели брали свои слова назад, а "Жигуль", отремонтированный в каком-то спецавтохозяйстве, через день стоял в гараже новенький, сияющий, без единой царапины. Потом Лялька связалась не то с кришнаитами, не то с саньясинами -
Чистяков, занятый предсъездовской идеологической вахтой, особенно не вникал,- но их любимого гуру замели, или за растление малолетних, или за политику, и секта распалась. Наконец, Лялька попала в компанию скульпторов-монументалистов, тесавших памятники богатеньким покойникам и заколачивавшим бешеные деньги, даже по мнению манекенщицы, немало повидавшей. Вот тут-то терпение Валеры лопнуло, потому что ваятели покуривали травку, и Лялька возвращалась домой с дурацкой ухмылкой и стеклянными глазами, а поутру лежала трупом и стонала: "Воин-освободитель, спаси!" "Воин-освободитель" собрал чемодан и уехал жить, нет, не к родителям, уже получившим к тому времени стараниями дяди Базиля приличную квартиру в Нагатино, а к доценту Желябьеву, которого успел сделать своим замом по идеологии. Он в тот период методично осваивал девчушек из отдела мягкой игрушки "Детского мира". Объясняться приехал тесть. Николай Поликарпович имел известное представление о своеобразном характере и образе жизни своей дочери, но то, что порассказал ему зять, потрясло Кутепова до глубины души. "Я приму решительные меры! - пообещал он.- А ты, Валера, сегодня же возвращайся домой! Я от Людмилы Антоновны никогда не съезжал, хотя, знаешь, тоже разное бывало..." Валера вечером вернулся домой, но жены там не обнаружил, а позвонив Николаю Поликарповичу, узнал, что тесть забрал ее на перевоспитание. Вернулась Лялька через две недели совершенно покорная и удивила его тем, что приготовила утром завтрак: яичницу с помидорами. Работала она теперь не в Художественном фонде, а во Всероссийском обществе слепых - референтом. "Ну, милый, здравствуй!" А вскоре на тестевой даче, сидя за столом под большой яблоней и попивая домашнее винцо, которое прекрасно изготовляла Людмила Антоновна, Кутепов задумчиво поинтересовался, не засиделся ли Валера в своем педагогическом институте, не пора ли ему, как бы это выразиться, подрасти, что ли. "Да вроде не засиделся!" - ответил Чистяков, успешно проведший очередную отчетную конференцию и теперь плавно въезжавший в роман с новой, интересной преподавательницей кафедры английского языка. "Правильно,- кивнул Кутепов,- каждый должен добросовестно работать на своем месте. И так у нас прыгунов развелось..." Через месяц Валерия Павловича утвердили заведующим отделом агитации и пропаганды Краснопролетарского райкома партии. Оказалось, к нему уже давно присматривался первый секретарь Ковалевский; поначалу его смущала молодость Чистякова, но неожиданно эти сомнения рассеялись. Кстати, в отделе, который возглавил Валерий Павлович, культурой по иронии судьбы заведовал - кто бы вы думали? - Убивец. Вот такая, понимаете, встреча в горах... После первой же планерки Чистяков попросил Иванушкина задержаться. Грустно глядя исподлобья, Валерий Павлович произнес дружеское "сколько зим, сколько лет" и предложил покурить. Они вспомнили институт, свои "сокамерные" времена, замечательное сало, которое привозил Убивец от родителей, ту знаменитую поездку "на картошку", где Иванушкина и прозвали Убивцем... О злополучной гэдэ-эровской истории не было сказано ни слова. "Ну что, Юрий Семенович, будем работать!" - докурив, радостно сказал Чистяков и хлопнул своего врага по плечу. "Еще как будем!" - преданно ответил человек, однажды чуть не сломавший Валере хребет. Как к тому времени понял Чистяков, уничтожение врагов и выдвижение друзей в аппаратной игре называется решением кадровых вопросов. Ты можешь аннулировать человека, стереть его в пудру, развеять по ветру, но если в глазах соратников это будет выглядеть по правилам, работать на интересы дела, все скажут, что ты укрепил кадры; в противном случае сочтут, что ты просто сожрал отличного мужика. Но Убивца Валерий Павлович не тронул по иной причине: он простил его. Так по крайней мере Чистякову казалось. С Ковалевским Валерий Павлович сработался. Для начала навел порядок в отделе, и теперь ухе не случалось, как при бывшем заведующем, отлично ушедшем директором издательства, чтобы цифра занимающихся в системе политпросвещения коммунистов, заявленная в докладе, оказывалась больше численности всей районной партийной организации. Кстати, о докладах. Их для Ковалевского сочинял в основном чистяковский отдел. Валерий Павлович довольно быстро схватил незамысловатую манеру своего первого секретаря и научился, посидев вечер-другой, придавать кускам, написанным инструкторами, необходимое стилистическое единообразие. Особенно удавались ему характерные для Ковалевского грубоватые колкости в адрес руководителей, не выполняющих плановых заданий. Выходя на трибуну с текстом, сочиненным Чистяковым, Владимир Сергеевич Ковалевский чувствовал себя легко и надежно, словно сам его и написал... Еще руководя парторганизацией пединститута, Чистяков понял важную вещь: окружающие люди, как ни крутись, видят в нем пока всего лишь зятька могучего деятеля городского уровня, особо приближенного к столичному лидеру, и, естественно, ждут от Валеры или откровенного хамства, или той утонченной спеси, каковую являют наиболее умные и дальновидные родственники сильных мира сего. Однако ни того, ни другого в этом молодом, энергичном мужчине с хорошей белозубой улыбкой и ранней сединой они при всем желании усмотреть не могли. Чистяков держал себя так, словно его единственной опорой и поддержкой в этом яростном мире был только папа-заводчанин, выпивающий каждый вечер свою законную четвертинку. Однажды, в розовощеком детстве, был вот какой случай. В пионерском лагере Валера задружился со здоровенным шпанистым пацаном по имени Ренат, две недели союзники держали в страхе весь отряд и жили, как хотели, а потом Ренат обожрался зеленых яблок, заболел дизентерией и был увезен на лечение в Москву. Дни, оставшиеся до окончания смены, Чистяков прожил кошмарно: его били почти каждый день...

Между прочим, Николай Поликарпович был чрезвычайно доволен выбором своей дочери: страшно подумать, какого шалопая Лялька при своей доверчивости могла привести в дом! А Валера... Его не нужно было тащить за уши, доказывая, например, что нерасторопность - это не тупость, а привычка к обдуманности и обстоятельности, не нужно было вытаскивать из нехороших историй, объясняя, будто все они подстроены с исключительной целью - навредить ему, Кутепову... А нужно было просто делать так, чтобы наверху, там, достоинства Чистякова были всегда на виду, а промахи по возможности неведомы... Отдел Валерию Павловичу достался сложный: попробуй пропагандировать то, чего нет, и агитировать за то, чего никогда не будет! Чем занимались, боже мой, чем занимались?! Всего за одну ночь установили самый большой в столице портрет Брежнева. Размах бровей - два метра! Установили сразу же после присуждения Ленинской премии. В других районах еще неделю чесались, а у них в Краснопролетарском: вечером сообщила программа "Время", а утром уже вывесили портрет с новенькой лауреатской медалью на неестественно широкой груди, специально нарисованной так, дабы уместились все награды. А когда по "вертушке" позвонил помощник Генерального и передал добрые слова от Самого, у Ковалевского, который явно недолюбливал бро-веносца со всей его шайкой, даже сердце на радостях прихватило- неотложку вызывали... А вот с Убивцем пришлось расстаться. Случилось это неожиданно. Семейный человек, Иванушкин по случаю обрюхатил Аллочку Ашукину: поехал, пакостник, с молодежью на выездную учебу и, как говорится, отметился, а девчонка втрескалась со всего юного разбега и захотела, декабристка, рожать. Любовь! Убивец ее, правда, уболтал, положил в больницу, а когда чистили, как водится, занесли инфекцию - девчонка под капельницей лежала. Конспиратор Убивец, конечно, ее не проведал - и она, бедненькая, понимала: нельзя! Но не послать даже букетика или пары бутербродов с севрюгой из райкомовской столовой!.. Помнится, тогда к Валерию Павловичу пришел посоветоваться первый секретарь райкома комсомола Шумилин, надежный парень, который погорел потом на дурацкой истории с хулиганами, залезшими в зал бюро и устроившими погром... Он принес гневное коллективное письмо работников комсомольского аппарата и актива. Чистяков вызвал к себе Убивца, положил перед ним "телегу" и грустно сказал: "Извини, старик, самое большое, что могу для тебя сделать, это дать лучшие референции. Ищи, Юра, себе место!" "Это ты зря...- отозвался Иванушкин.-'Я бы на твоем месте не упускал случая - добил бы!" "Вот поэтому ты на своем месте, а я на своем!" - миролюбиво ответил Валера. Убивец перешел в Дом политпросвещения и даже выиграл четвертак в зарплате, но это было тупиковое, гиблое место, откуда обычно выносили под звуки казенного оркестра, а впереди, на подушечке - единственная медаль "За -трудовую доблесть", полученная на заре жизни, когда над головой было небо. Кто же мог подумать, что Иванушкин отсидится там, оботрется, подшустрит и организует первый в стране кабинет компьютерной грамотности совпартработников?! И уж никто не мог предположить, что на открытие этого чуда советского двадцатого века приедет новое городское руководство, озабоченное кадровыми проблемами, заметит Убивца и возьмет его в аппарат горкома сразу зам. зав. отделом, аккурат под любимого Валериного тестя Николая Поликарповича... Но это случилось потом, а пока все шло весело и слаженно, как пионерское приветствие районной партийной конференции. За окнами райкома текла обыкновенная жизнь, которой Валерий Павлович якобы управлял. Но он-то понимал: если из тех людей, что толпятся на остановках, выходят из магазинов, стоят возле газетных стендов, сидят на скамейках, хотя бы каждый десятый похож на Надю Печерникову, то все эти потуги на руководящую роль - просто чепуха на постном масле! Кстати, о Наде Чистяков вспоминал довольно часто. Не скроем, она (воспоминания о ней) очень помогала Валере в те трудные полусонные минуты, когда приходилось-таки проявлять к опостылевшей Ляльке определенный супружеский интерес, а интереса-то не было - была только какая-то холодная изжога в душе... Однажды Валерия Павловича срочно вызвал Ковалевский и, матерясь, достал из сейфа номер молодежного журнала. Чистяков подумал о том, что, вероятно, шеф начинает потихоньку сдавать, если прячет в спецсейф журналец, каковым завалены все киоски "Союзпечати". Перенапрягшееся поколение!.. "Библиографическая редкость!"- объяснил Ковалевский. "Раритет!" - подхватил Чистяков руководящую шутку. "Я тебе серьезно говорю! Весь тираж "под нож" пустили. Осталось несколько штук- вещдок..." "А в чем дело?" - посерьезнел Валерий Павлович. "А ты почитай! Страница пятьдесят четвертая. Завтра на бюро будем исключать" "Автора?" "Автор беспартийный, его по писательской линии накажут. Исключать будем заместителя редактора... Выступишь- и разнесешь по науке..." Рассказ назывался "Провокатор". На фотографии чернело изуродованное родной полиграфией лицо автора - некоего Олега Соломина, а чуть ниже стояло посвящение, естественно, дамочке, из чего Чистяков сделал заключение, что этот щелкопер печатается недавно и еще не успел через прессу отблагодарить всех своих приятельниц. "Другу Наденьке",- усмехнулся Валерий Павлович и внимательно, с карандашом в руке принялся читать художественное произведение, из-за которого пустили "под нож" целый тираж и гонят из партии приличного, заслуженного мужика. Чистяков сразу же подчеркнул двусмысленную фразу, пометил сбоку свое непримиримое отношение к ней и постарался запомнить ее - настолько была хороша и остра. А переворачивая страницу, Валерий Павлович вдруг понял, что Олег Соломин- это тот самый засушенный богомол... Ну да- муж Нади... А "друг Наденька"- это сама Надя... Надя Печерникова... И он начал читать сначала, и читал уже не с политической бдительностью и не с тайным удовольствием - ас болезненной ревностью. Рассказ был вот о чем. Россия. Начало века. Губернский город Н. Юному студенту, члену подпольной организации Валериану Винчевскому поручено убить местного генерал- губернатора, совершившего чудовищное преступление - он приказал выпороть арестованного революционера! В тайной лаборатории, законспирированной под зубоврачебный кабинет, где священнодействует Химик, гениальный ученый, выгнанный из университета за то, что плюнул в лицо жандармскому полковнику, изготавливается бомба. На сей рач Химик обещал создать совершенно необыкновенный метательный снаряд, способный разнести царского сатрапа по молекулам. Валериан Винчевский (он, между прочим, прямой потомок польских патриотов, сосланных за участие в восстании Костюшко) начал выслеживать подлеца-губернатора, дабы поточнее определить место, наиболее удобное для возмездия. Выяснилось: каждое воскресенье под присмотром до зубов вооруженного терского казака злодей-генерал подъезжает к воротам городского сада, отпускает охрану покататься на карусели, а сам неторопливо прогуливается по аллеям и поглаживает по головкам попадающихся навстречу детишек.

Карать постановили в городском саду. Но среди подпольщиков разгорелся жаркий спор: наиболее яростный, несгибаемый боевик Булатов требовал любой ценой взорвать негодяя, пусть даже погибнут невинные младенцы, принадлежащие, между нами говоря, к классу эксплуататоров и кровопивцев. Валериан же еще не ожесточился сердцем и хотел привести приговор в исполнение так, чтобы никто другой не пострадал. Под видом коробейника он продолжал наблюдения и даже случайно попал в руки жандармов, но его спасло умение показывать карточные фокусы: от души потешившись, цепные псы царизма отпустили его на все четыре стороны. Однажды Валериан, теперь уже загримированный под ка-лику перехожего, заметил любопытную закономерность: во время каждой своей воскресной прогулки генерал-губернатор неизменно подходит к гордости городского сада - вековому дубу, выжидает момент, когда кругом никого нет, и торопливо засовывает руку в дупло. Таким романтическим образом старый повеса обменивался нежными посланиями со своей замужней любовницей - известной провинциальной актрисой. И Виичевский решил убить сановного насильника возле заветного дуба, Никто не понимал, как это произошло... Или гениальный Химик запутался в ингредиентах, или сам юный террорист от волнения замешкался, но бомба взорвалась у него прямо в руках. Когда, соскочив с карусели и выхватив шашку, терский казак примчался на место преступления, то увидел опаленные бакенбарды смертельно испуганного, но живого и невредимого генерал-губернатора. А вот от покушавшегося не осталось ничего: ни клочка, ни кусочка, ни горстки праха... Валериан Винчевский очнулся возле того же самого дуба. Ему казалось, что все его тело подобно сосуду, некогда разбитому вдребезги, а теперь вот склеенному из мелких осколков. Знакомое дерево выглядело обветшавшим и стояло теперь не в городском саду, а посередине мощеной площади, неподалеку от белокаменного здания с развевающимся красным флагом на крыше. Дуб был огорожен узорчатой решеткой и оснащен табличкой: На этом месте 16 октября 1902 года студент-революционер В. В. Винчевский (1883- 1902) совершил героическое покушение на одного из царских палачей. Слава павшим героям! Ничего не понимая, юный террорист огляделся окрест и увидел, что окаем закрыт дымящимися трубами и высокими, похожими на пчелиные соты, домами, что в небе тяжело плывет серебряный летательный аппарат и что на фронтоне белокаменного здания трепещет лозунг: "Пятилетке качества - рабочую гарантию!" И тогда Винчевского осенило: да-да, в результате непостижимого взрыва бомбы он в мгновение ока перенесся в светлое будущее, где победивший народ установил, как некогда и во Франции, новую форму исчисления времени, в данном случае- пятилетками... Чтобы утвердиться в своей догадке. Валериан стремглав бросился к белокаменному дому, впоследствии оказавшемуся облисполкомом. Возможно потому, что он начал жадно расспрашивать выходящих оттуда серьезных товарищей, каково нынешнее политическое устройство России, а может быть, одет он был точно студент с известной картины Ярошенко: глухой плащ и надвинутая на глаза шляпа... Одним словом, Валериана забрали в милицию. Юный революционер попытался обрести свободу при помощи своих чудесных карточных фокусов, но его похлопали по плечу, посоветовали не зарывать талант в землю и отправили в камеру. Никаких документов при себе у Винчевского, естественно, не было, а рассказать всю правду он не отважился, ибо понимал: его правда фантастичнее всякого вымысла. В камере наш узник познакомился с местным краеведом Кулеминым, севшим на пятнадцать суток за то, что в сердцах обозвал вандалом главного областного руководителя, предлагавшего спилить исторический, дуб и воздвигнуть взамен гранитный обелиск "Вы жертвою пали!". Оказалось, Кулемин давно уже занимается историей неудачного покушения Винчевского и не один год бьется над загадкой, куда все-таки подевалось тело отважного террориста. Из глубин истории доходили слухи один нелепее другого. Известный дореволюционный фольклорист даже записал в торговых рядах сказ о том, как злой "енерал- убиватор" закатал тело отважного юноши в стеклянную бочку с "зеленым вином" и спрятал у себя в подвале. Однако даже видный подпольщик Булатов, возглавлявший после революции кожевенную промышленность губернии и написавший интересные мемуары "Рядом с легендой. Мои встречи с Валерианом Винчевским", обошел загадочное исчезновение тела стороной. Расхаживая по камере, краевед с увлечением рассказывал о том, что поднял даже учетные книги мертвецких - никаких обнадеживающих сведений! Только через месяц после покушения на пустыре за трактиром был найден мертвый юноша с огнестрельной раной в области сердца, опознать его не смогли и похоронили в безымянной могиле. "Через месяц..."- прошептал Валериан. "Через месяц,- подтвердил Кулемин и впервые вгляделся в лицо своего товарища по несчастью.- А вы знаете, молодой человек, вы очень похожи на Винчевского... Случайно не родственник?" "Я его родной внук! - неожиданно для себя выпалил Валериан.- Решил побывать на месте гибели деда, а документы украли в поезде..." "Так что же вы молчите!" - вскричал Кулемин и принялся яростно колотить кулаками в железную дверь камеры. ...Валериану Винчевскому было плохо, а почему- непонятно. Он уже пришел в себя после шумной, с бесконечными застольями двухнедельной поездки по трудовым коллективам региона и оправился от простуды, которую подхватил во время ноябрьской демонстрации, стоя рядом на трибуне с главным руководителем области, по иронии судьбы носившим ту же фамилию, что и недобитый генерал-губернатор. Он даже успел полюбить молодую красивую учительницу словесности Марию Васильевну, пригласившую Валериана на свой открытый урок. Сегодня утром, после безумной ночи любви, она наконец согласилась стать его женой!

И все-таки Валериану было плохо... Он вышел на воздух из гостиницы, где проживал, покуда достраивался обкомовский дом, где ему обещали двухкомнатную квартиру и где он собирался счастливо зажить с Марией Васильевной, вышел и направился к краеведческому музею. Позавчера Винчевский стал директором этого музея вместо несчастного Кулемина, госпитализированного с неприятным диагнозом; краевед стал кричать на всех перекрестках, будто труп того неизвестного юноши и есть пропавшее тело революционера. Путь Валериана лежал мимо исторического дуба, точнее, мимо того места, на котором еще недавно росло знаменитое дерево, а теперь вот светлел свежий спил... Винчевский горячо поддержал идею строительства на месте сорившего желудями дуба прекрасного мемориала в честь павших борцов! Смертельно уставший террорист присел на широкий пень, вздохнул и внезапно ощутил во всем теле страшную боль, он почувствовал себя неким хрупким сосудом, и этот скудельный сосуд некто огромный и сильный со всего маху хрястнул о мостовую, так что только брызнули осколки... Рассказ, как сейчас помнил Чистяков, заканчивался донесением тайного агента охранки Булатова, внедренного в подпольную организацию с целью подготовить покушение на генерал- губернатора, не сработавшегося с кем-то там из петербургского начальства. Булатов нижайше доносил, что примерно через месяц после неудачного теракта на тайную квартиру, единственную оставшуюся после повальных арестов, явился собственной персоной Валериан Винчевский. Одет он был в странный шуршащий плащ, вероятно, американский, и шапку, похожую на те, что носят бедные селяне и называют "треухами", но только пошитую из ондатры. Воскресший террорист заявил немногим уцелевшим членам некогда мощной подпольной организации, что якобы благодаря взрыву бомбы, попал в будущее, воротился назад и теперь знает, к чему приведет их борьба! "Так вот кто, значит, предал нашу организацию!" - вскричал Булатов, опасавшийся черт знает откуда взявшегося Винчевского. "Я был там... я все понял! - твердо ответил Валериан.- Слушайте!.." "Смерть провокатору!"- оборвал его Булатов, выхватил револьвер и выстрелил юноше прямо в грудь. Ночью завернутое в холстину тело осторожно вынесли из дома и бросили на пустыре за трактиром... Заместителя главного редактора из партии не погнали, ограничились строгим с занесением, хотя Чистяков в своем выступлении говорил и о "ложной идейно-художественной концепции рассказа "Провокатор", и о прямой клевете на историю нашего освободительного движения". Стоя перед членами бюро, седой мужик с орденскими планками на пиджаке расплакался, как мальчик. Выяснилось, что он страдает запоями. Страдает давно, с войны, а началось все с тех самых "наркомовских ста грамм". Привозили из расчета на роту, а от роты после атаки и взвода не оставалось... Вот с тех пор он так и живет: полгода как человек, а потом вдруг на неделю точно в яму с помоями проваливается. Спасибо, хоть сослуживцы всегда с пониманием относились, прикрывали - запрут в кабинете и отвечают: отъехал, вышел, вызвали наверх... Потом пришел новый ответственный секретарь, который сразу же прицелился на место заместителя, он-то и подсунул тот дурацкий рассказ для ноябрьской книжки: мол, все тип-топ, про революционеров... Кому взбредет, что про революционеров можно как-то не так... Ну, не читая подписал... А у цензора в тот день было отчетно-выборное профсоюзное собрание, он у них там в Главлите культурно-массовой работой занимается, торопился и тоже проштамповал не глядя... "Простите, товарищи, если сможете! До пенсии полгода осталось!" Наверное, его все-таки погнали б из партии, но всех возмутило выступление редактора, гладкощекого демагога, выкручивавшего из тонкого молодежного журнала себе столько, сколько не выкручивали старорежимные латифундисты из орловского чернозема! Он сообщил, что, к сожалению, когда случилось это безобразие, находился в Австралии на конференции "Детство в ядерный век", а то, разумеется, прочитав одну только строчку, сразу бы снял рассказ... И вот теперь, уезжая в Штаты на симпозиум, он просто не решается оставить журнал на пьющего и небдительного человека. "А вы не оставляйте!" - побагровев, посоветовал Ковалевский - последний раз он был за границей два года назад, в Венгрии. "Что?" "А то самое! Разъездился... Вы редактор журнала или путешественник Пржевальский?" Путешественник только дрогнул усами... Потом, когда Ковалевского катапультировали, друг детей припомнил ему этот разговор и в газете "Правда" в разгромной статье "Мастодонты застоя" хорошенько поплясал на косточках Владимира Сергеевича. В общем, историю с рассказом спустили на тормоза: заму - строгача, главному - на вид. А вот имя Соломина попало в какое-то закрытое письмо о бдительности и идеологическом чутье. С тех пор Олегу не то что рассказ, объявление в бюллетене обмена жилой площади было не напечатать... Чистяков представил себе, как Надя утешает своего засушенного богомола, разозлился и выбросил из головы всю эту историю. Заведующим отделом Валерий Павлович проработал три года. Однажды, сидя под яблоней на даче и попивая домашнее вино, Николай Поликарпович задумчиво спросил: "Валера, а не пора ли тебе подрасти?" Через месяц Валерий Павлович стал секретарем райкома по идеологии, самым молодым в городе... Теперь отвозила его на работу и привозила домой черная "Волга", обедал он теперь не в большой общей зале, а в специальной обшитой деревом комнате вместе с Ковалевским, другими районными боссами и заезжими величинами. Вчерашние коллеги - заведующие отделами - резко перешли с "ты" на "вы", и даже дядя Базиль, продолжая называть Чистякова "барбосом", стал вкладывать в это слово особый, уважительный смысл. Теперь Валера не переписывал доклады за нерадивых инструкторов, а только тоненьким карандашиком помечал, где и как нужно переделать. И даже Кутепов стал иногда обращаться к Валере за помощью: один раз, чтобы устроить на работу в районе дочь одного хорошего человека, другой раз - чтобы пробить гараж известному массажисту- экстрасенсу. Конечно, трезво мыслящий Чистяков понимал, что пока еще остается обыкновенным малозаметным муравьем в этой огромной всесоюзной куче, но одновременно он ощущал, как трепещут и разворачиваются на ветру недавно выросшие, нежные, прозрачные крылышки. Еще немного - и полетишь! Увы, Валера размяк и не сумел по достоинству оценить опасности, связанной с роковым приходом БМП. Да, Чистяков немного расслабился. У него завязался хороший, спокойный романец с разведенной журналисточ-кой, одиноко существовавшей в уютной кооперативной квартире, куда можно было приехать, предварительно позвонив, в любое время, чтобы отдохнуть телом и душой. Семейная жизнь тоже наладилась. Все то, за чем раньше Лялька бегала к папе, теперь можно было получить от мужа. Она успокоилась, поступила в очную аспирантуру, занялась влиянием Бердслея на русскую графику начала века, и Чистяков через Академию художеств устроил жене трехмесячную стажировку в Лондоне. Единственное, что осталось у Ляльки от былых загульных времен,- это увлечение разной чертовщиной: например, спиритизмом. Подружек она своих растеряла, отношения поддерживала только со вдовой эмвэдэшника (он застрелился на следующий день после падения Щелокова), вдвоем они частенько по вечерам крутили блюдечко, и однажды Лялька взволнованно сообщила Чистякову: "Знаешь, что сказал нам сегодня дух Чапаева?!" "Что?" "По коням!" Ковалевского и Кутепова освободили от занимаемых должностей в один и тот же день, на одном и том же заседании бюро горкома партии. Случилось это через месяц после прихода БМП. Николай Поликарпович держался молодцом, выйдя из зала, он пошутил со случившимися рядом аппаратчиками про отставку без мундира, прошел в свой кабинет, заперся, достал баян и полчаса играл вальс-каприз: заканчивал и начинал снова. Потом он позвонил домой и сказал Людмиле Антоновне, с самого утра томившейся неизвестностью: "Сняли". Людмила Антоновна только в ответ захрипела и начала, как рассказывала потом присутствовавшая при сем Лялька, медленно заваливаться на бок - сердечный приступ... В больнице Людмила Антоновна не хотела даже видеть Николая Поликарповича и отворачивалась к стене, когда он приходил ее проведать: не могла простить Кутепову, что за месяц до роковой развязки тот сдал дачу под профилакторий для инвалидов с детства. Чистяков понял, что положение нужно исправлять, и организовал своему поверженному тестю шесть соток в хорошем садово-огородном товариществе где-то под Чеховом. Сам же Валерий чувствовал себя прочно и даже однажды на совещании удостоился похвальной реплики нового городского руководства, которому понравилась чистяковская молодость...

Бусыгин обрушился на Краснопролетарский райком, как ураган "Джоанн" на курорты атлантического побережья. Знакомясь с аппаратом, он сразу заявил: "Кто не чувствует сил работать в новых условиях, пусть поднимет руку!" Никто, разумеется, не поднял, ибо последним человеком, осознавшим, что не может работать в новых условиях, был отрекшийся от престола государь- император Николай Александрович. Из райкома стали исчезать люди. Заведующий промышленным отделом, три года назад перетянутый Ковалевским из парткома производственного объединения, а ранее бывший начальником лучшего цеха,, проговорив с Бусыгиным пять минут, вышел из кабинета со слезами на глазах и тут же написал заявление... А БМП, как Гарун аль-Рашид, благо в лицо его покамест не знали, ходил по магазинам района и невинно интересовался у продавцов, куда девались мясо и колбаса, точно и в самом деле не знал, куда они подевались! Продавцы отвечали дежурным хамством, тогда Бусыгин скромно стучался в кабинет директора магазина, снова выслушивал торгашеское хамство, но уже на руководящем уровне, а в тот самый момент, когда, призвав на подмогу дюжего продавца мясного отдела, его начинали вытряхивать из кабинета, доставал свое новенькое удостоверение - и владыка жизни, директор продмага, распадался на аминокислоты. Бусыгин на встрече с избирателями пообещал закрыть в райкоме спецбуфет и закрыл. Пообещал провести праздник района и провел: с тройками, скоморохами, лоточницами, сбитеньщиками... "Народ покупает, кошкодав!" - сказал об этом дядя Базиль. Было у БМП еще два пунктика: тиры, чтобы пацаны не шастали в подворотнях, а готовились к службе в армии; и бани-сауны, чтобы рабочий человек после трудового дня мог передохнуть и попариться... И если какой-нибудь директор завода, не выполнявшего план, закладывал у себя на территории тир и баню, то сразу же попадал в число любимцев нового районного вождя... Бусыгин невзлюбил Чистякова с самого начала: Валера оплошал и опоздал на церемонию знакомства нового первого с аппаратом. В тот день Чистяков участвовал в открытии интервыставки "Роботы в быту", говорил спич и поэтому оделся соответственно - в отличную импортную велюровую "тройку" с аристократически зауженными плечами. "Тройку" прикупила ему Лялька, сначала врала, что в "Березке", а потом случайно выяснилось: костюмчик ранее принадлежал покойному эмвэдэшнику, но поносить его он так и не успел... Чистяков вошел в конференц-зал в тот самый момент, когда БМП начал свою тронную речь, громя коррупционеров и перерожденцев, променявших первородство социалистической идеи на чечевичную похлебку личной благоустроенности. И тут словно талантливая иллюстрация к гневным словам нового босса на пороге возник Валера, в своем унаследованном костюме, с красным супермодным галстуком, сам чем-то похожий на фирмача или советского перерожденца. Бусыгин на мгновение замолк, надломил бровь и сказал: "Когда я работал учителем, то за пятиминутное опоздание вызывал родителей! В следующий раз позвоню вашему тестю!" Честно говоря, Валерий Павлович подобиделся, но не придал тому случаю должного значения, надеясь верной службой наладить отношения с крутым шефом. Чистяков, как, впрочем, и весь аппарат, приходил в восемь - уходил в десять, забыл про уик-энды, ловил и исполнял каждое пожелание Бусыгина и однажды, услыхав, будто первого греют массовые народные действа первых лет революции, устроил на площади перед райкомом гигантскую манифестацию с символическим сожжением чучела бюрократа застойного периода. И только однажды, когда снимали с работы заведующего роно, Чистяков, который и привел его на это место, робко заметил, что так можно и совсем без кадров остаться... БМП в ответ ничего не сказал и только глянул с нехорошим любопытством. Непонятно, почему Бусыгин до сих пор не тронул Валерия Павловича по-настоящему? Может быть, чувствовал, что к нему неплохо относится город, или не хотел, чтобы молва увязала уход Кутепова с мгновенным падением его молодого и хорошо зарекомендовавшего себя зятя, а возможно, БМП просто еще не подобрал в своем медвежьем углу человека, достойного быть секретарем в столичном райкоме, впрочем, вероятнее всего - Валеру просто оставляли напоследок, как приберегают в тарелке самый большой пельмень... А пока БМП все вопросы, которые курировал Чистяков, замкнул на себя, телефоны в Валерином кабинете молчали как мертвые, и сотрудники опасливо обходили кабинет опального секретаря стороной, точно он недавно скончался от СПИДа, а санэпидемстанция еще не успела продезинфицировать помещение. Чистяков переживал трудное время. Выписалась из больницы Людмила Антоновна, а летом Николая Поликарповича долбанул инсульт. Он, чтобы заслужить прощение жены, ввязался в строительство садового домика, добыл благодаря оставшимся связям десять кубов "вагонки" и складировал на участке, а когда приехали шабашники обшивать домик, то "вагонки" на месте не оказалось - свистнули, подогнали грузовик, покидали в кузов и увезли в неизвестном направлении, потоптав к тому же все посадки. "Я его понимаю! Разве можно спокойно смотреть, как разворовывают страну?" - молвил дядя Базиль, выходя из палаты, где лежал Кутепов. У тестя отнялась правая рука, а вместо слов получалось теперь какое-то слюнявое гуканье. Вернувшись домой, Николай Поликарпович часами сидел на тахте, поглаживая действующей рукой перламутровый бок своего любимого баяна. Лялька забросила диссертацию и спиритизм, ходила за отцом, как за маленьким, и несколько раз заговаривала с Валерием Павловичем про то, что хочет вынуть спиральку и еще раз попробовать с ребенком, а если не получится, взять кого-нибудь из детского дома... Как-то раз после совещания секретарей в буфете горкома к Чистякову подсел со стаканом чая Убивец, расспросил про здоровье тестя, рассказал анекдот про город Чмуровск, где ни хрена нет, даже антисемитизма, а потом, между делом, сообщил, что у БМП с городским руководством был о нем, Валере, очень странный разговор и что вроде бы Бусыгин получил- таки "добро" на устранение Чистякова. "Не зевай! Скоро эта сенокосилка и до тебя доедет!"

В тот вечер Валерий Павлович возвращался домой своим ходом. Машину он дал Ляльке - свозить тестя в кооперативную поликлинику: от четвертого управления Кутепова открепили, а участковый врач может поставить только один диагноз: "жив - мертв". Чистяков, оказывается, совершенно отвык от суетливых, толкающихся, потных сограждан, которые, плюхнувшись рядом на прогалину дерматинового диванчика и усаживаясь поудобней, как-то по-куриному двигают задницами; он отвык от этого дурацкого предупреждения "Осторожно, двери закрываются!", воспринимающегося теперь в некой глумливой связи со всем тем, что случилось с Валерием Павловичем за последнее время. Напротив Чистякова сидел какой-то зачуханный мужик в лоснящемся зеленом костюме с вызывающим среднетехническим "поплавком" на лацкане. Но рядом с этим чучелом стояла очаровательная девчушка, темноволосая, голубоглазая, с белым упругим бантом на макушке. Он, видимо, папаша, нудно наставлял ее, а она, видимо, дочь, послушно кивала и гладила по костлявой руке. А потом они стали как бы мириться И сцепили мизинцы - маленький, розовенький и длинный, крючковатый, с желтым загибающимся ногтем... При виде этого ногтя Чистякову стало тошно, он выскочил на остановке, дождался другого поезда, но поехал не домой, а к дяде Базилю, с которым и напился до полного собственного изумления. Благодаря многолетнему опыту Валерий Павлович очнулся и подключился к происходящему в самый нужный момент. Бусыгин читал вслух очередную записку: "Михаил Петрович, почему же раньше у нас не было таких острых конференций, а только одни занудные собрания?" - А вот этот вопрос - прямо секретарю райкома партии по идеологии товарищу Чистякову. Полагаю, на ближайшем пленуме мы поспрашиваем его... А он нам ответит! Наш принцип в кадровой политике, товарищи, такой: не умеешь работать по-новому- уходи!.. Пока БМП произносил этот приговор, Валерий Павлович равнодушно разглядывал страницу своего еженедельника, на которой красовалось дважды подчеркнутое слово "Надя" с жирным знаком вопроса. Потом Чистяков скосил глаза на листок, лежавший перед Мушковцом,- на нем был изображен очень странный кузнечик, скорее всего какой-то мутант: яйцеклад зазубрен, как пила, передние лапы похожи на скорпионьи клешни, а челюсти огромны и кровожадны... Василий Иванович и Валерий Павлович обреченно переглянулись, а Бусыгин тем временем уже рассказывал про то, как борется против использования служебных машин в личных целях. В частности, сегодня вечером все работники аппарата райкома, включая и самого БМП, разъедутся с конференции своим ходом, а не на традиционных черных "Волгах"... Заодно проверят работу муниципального транспорта! Зал устроил овацию. - Нравится? - тихо спросил дядя Базиль, имея в виду нарисованное кузнечикоподобное чудовище. - Роскошно! - отозвался Чистяков. - Я, знаешь, в детстве здорово рисовал... Мне даже советовали в "Строгановку" поступать...- вздохнул Мушко-вец. Конференция закончилась почти в одиннадцать часов вечера. Но Бусыгин еще спустился в зал и продолжал отвечать на вопросы в гуще масс, как это теперь стало модно.
- На работу завтра не проспите?- тепло шутил он. - Не проспи-им! - радостно отвечали люди. БМП окружили плотным кольцом, смотрели на него с обожанием, а он удовлетворенно улыбался, подобный председателю колхоза, сфотографированному на фоне выращенного им небывалого урожая. Сотрудники аппарата сбились поодаль и, терпеливо удерживая на лицах гримасы умиления, ждали, когда же народ отпустит своего первого секретаря. - А вы рано просыпаетесь? - спрашивали люди. - В шесть! - отвечал БМП. - Ого! - Час занимаюсь физкультурой по старославянской системе. Потом бегаю от инфаркта. В восемь на работе. - Молодец... Вдруг какая-то глупенькая девочка с сахарорафинадного завода протянула Бусыгину свой пригласительный билет и робко попросила автограф. БМП в ответ добродушно рассмеялся, сказал, что он не кинозвезда, а скромный партийный функционер, но автограф дал - и тут же десятки рук протянули ему свои глянцевые картонки с золотым тиснением... Смущенно пожимая плечами, БМП принялся надписывать бесчисленные пригласительные билеты. - Вот это популярность! - Рядом с Чистяковым стоял Убивец и нежно наблюдал происходящее.- Любимец публики. К нам и то телевидение не ездит... - Да-а... Теперь .вот так...- неопределенно ответил Валерий Павлович.
- Давай-ка, Валера, я тебя домой подброшу! - предложил Иванушкин:- Ты у нас теперь безлошадный. Заодно и поговорим! Чистяков заколебался: конечно, Убивец зря не подойдет - есть у него какая-то важная информация, но, с другой стороны, вот так запросто уйти во время небывалого единения БМП с народом - это откровенная демонстрация неуважения, совершенно лишняя для Валерия Павловича в его нынешнем положении... - Брось! - заметив его сомнения, сказал Убивец.- Тебе это больше не нужно... - Не понял,- похолодел Валерий Павлович. - Поехали-объясню... - Хорошо,- решился Чистяков.- Машина у служебного? - Да. - Хорошо... Я сейчас. Он торопливо пошел, почти побежал в фойе. Свет там был уже погашен, стулья поставлены на столы ножками вверх. Только в подсобке мерцал огонек, и было видно, как толстая буфетчица, слюня пальцы, пересчитывает выручку. Надя стояла на том же месте, где еще совсем недавно имелся стенд "Досуг в районе", разобранный и унесенный сотрудниками отдела пропаганды. - Прости меня за настырность...- увидев Валерия Павловича, начала Надя.

- Ну, о чем ты говоришь! Просто у меня сейчас трудное время... - Да, я слышала... - Слышала?! - дрогнул Чистяков и понял: если вопрос о снятии секретаря райкома дошел уже и до школьных учителей, дела его действительно ни к черту... - Я слышала, как тебя Бусыгин критиковал,- объяснила она. - А-а... Тебе нравится Бусыгин?- спросил Валерий Павлович. - Нет. Он упивается властью. Это плохо кончится... - Для кого? - Для всех. Людьми может управлять только тот, кому власть в тягость. В фойе ввалилась ватага дружинников. Из-за нехватки мест народ стихийно перетащил стулья из буфета в зал, и вот теперь их возвращали на место. Завхоз показывал, куда ставить, и громко ругал самовольство активистов, однако, заметив Чистякова, замолк и принялся сосредоточенно пересчитывать стулья, за которые нес материальную ответственность. - Надя,- тихо проговорил Чистяков.- Не волнуйся. Я все устрою...- Он замялся, соображая, стоит ли говорить, какой ценой достанется ему это несчастное койко-место в Нефроцентре, но, подумав, решил не говорить.
- Спасибо, Валера... - Я тебе позвоню на следующей неделе. Раньше не получится. - У нас нет телефона,- забеспокоилась Надя. - Тогда позвони мне ты. В среду. Ладно? - Спасибо, Валера! - Выше голову, товарищ! Скоро восстанет пролетариат Германии! - Ты знаешь,- вдруг какой-то жалобно-радостной скороговоркой начала Надя,- Дима роскошно играет в шахматы. У него второй мужской! Представляешь? - Какой Дима? - не сообразил Чистяков. - Дима...- пояснила она.- Мальчика зовут Дима!.. Когда, запыхавшись, Валерий Павлович выскочил на улицу и очутился возле черной "Волги" с представительным мосовским номером на бампере, Убивец, уже сидевший рядом с шофером, посмотрел на Валерия Павловича с той грустной сердечностью, которая в отношениях между людьми их уровня означала: а мог бы и не заставлять себя ждать! Когда они выруливали из внутреннего дворика ДК "Знамя", Иванушкин попросил водителя проехать через Новокузнецкую, чтобы подбросить домой секретаря райкома партии. Улицы оказались совершенно пустынными, и просто не верилось, что всего три часа назад они были запружены плотным, неостановимым потоком словно бы прущих на нерест автомобилей. Мелькали мимо освещенные, но уже бесхозные в эту пору стеклянные милицейские будочки. Водитель включил приемник, отыскал среди эфирного воя и скрежета "Маяк" - передавали симфоническую музыку. Чистяков подумал, что, уйдя из райкома, станет жить нормальной человеческой жизнью, накупит ворох классических пластинок, будет каждый вечер их слушать, особенно Чайковского и Сен-Санса. Он никогда не понимал по-настоящему музыки, но догадывался, что она примиряет с жизнью. А БМП, конечно, отдаст Валере это койко-место для Димы, обменяет на заявление по собственному желанию. Как будто в партии бывает оно, собственное желание!..
- После отчета на бюро горкома Бусыгин тебя уберет,- спокойно, как что-то само собой разумеющееся, сообщил Убивец.- Наш не хотел тебя отдавать, но ты же понимаешь!.. - Понимаю... - Куда пойдешь? - Не знаю... - Возвращайся в науку. - Куда? Ты смеешься. - Поможем. Допустим, проректором к нам, в педагогический. А? - Спасибо за заботу. - Долг платежом...- отозвался Убивец и осторожненько спросил:- Дошло до нас, БМП вместо отчета хочет по горкому долбануть?! От имени и по поручению ширнар- масс... - Он со мной не советуется.
- Вестимо. С нами тоже. Товарищ не понимает... - Объясните. - Пробовали. Не понимает. - Странно,- пожал плечами Валерий Павлович,- он как будто с вашим вместе учился?.. - Мы с тобой тоже вместе учились,- улыбнулся Иванушкин.- А почему бы тебе не выступить на бюро? Расскажешь, как он в районе кадры гноит... - Сами вы, конечно, не знаете? - Знаем. Но объективная информация с места - совсем другое дело. От тебя нужна лишь принципиальная оценка. - Пугнуть его хотите? - Немножко. Для профилактики. - У тебя есть выход на Нефроцентр?

- Нет. На твой район вообще никаких выходов нет. Только через БМП... В это время музыка закончилась и начались последние известия, сводившиеся в основном к тому, где и сколько посеяли, выплавили, пошили, сковали, собрали, изобрели, скосили... Куда только все девается? Потом директор какого-то завода стал с классовым остервенением ругать смежников. В заключение посетительница кооперативного кафе восторженно рассказывала, что впервые в жизни обедала за столом, застеленным чистой скатертью! - Выступишь? - снова спросил Иванушкин. - Я подумаю... - Подумай. Елисееву, между прочим, скоро на покой. Через полгодика новый ректор понадобится... Чистяков дурашливо отдал честь отъезжающей черной "Волге" и вошел в подъезд своего дома. Стеклянная стена служебной комнатки была наглухо задернута розовой занавеской - консьержка опять болела. Лифт стоял с разверстыми дверями и словно специально поджидал Валерия Павловича. Кнопки пульта оказались оплавленными и закопченными, а на полированной текстуре гвоздем нацарапали: "Номенклатура е..." Второе слово, отпричастное прилагательное, было написано вполне грамотно, а вот в первом имелось ' две орфографических ошибки. Раньше ничего подобного в их респектабельном доме не случалось! Лялька оставила записку: ночует сегодня у родителей, так как "вагонку" нашли в соседнем садово-огородном товариществе, и тестю на радостях снова стало плохо. Далее она сообщала, что в холодильнике жареная печенка, в шкафу спагетти и что "Лялюшонок" целует Чистякова в ушко... На столе, рядом с запиской, лежали две новенькие книжки "Спортивные игры в семье" и "Диатез у детей". Жена в последнее время одержимо скупала все издания, рассказывающие о секретах воспитания здорового потомства. Валерий Павлович достал из холодильника початую бутылку водки и поначалу просто хотел выпить рюмочку, закусив тминной черной корочкой, но вдруг ощутил в желудке совершенно жуткий, клокочущий голод. Трясущимися руками он поставил на огонь печенку и воду для спагетти. Потом все-таки не выдержал, выпил рюмку и закусил остатками селедки, которые Лялька, с годами становившаяся все хозяйственнее, сложила в майонезную банку и залила подсолнечным маслом. Дожидаясь, пока закипит вода, Чистяков полистал книжку про спортивную семью и в предисловии наткнулся на такую вот фразу: "Однажды к древнему мудрецу пришли родители и сказали, что мечтают вырастить своего ребенка здоровым, красивым, умным. "Когда нужно начинать воспитание?" - спросили они. "Сколько лет ребенку?" - спросил мудрец. "Пять дней",- ответили они. "Вы опоздали на девять месяцев и пять дней!" - был ответ". Валерий Павлович представил себе, как в понедельник войдет в кабинет Бусыгина и, дождавшись, когда тот соизволит заметить секретаря по идеологии, положит на стол заявление: "В связи... прошу... по собственному желанию..." БМП надломит правую бровь, глянет с нехорошим любопытством и скажет, наверное, так: "Думаю, сложно будет объяснить членам бюро, почему в такой трудный момент вы уходите с партийной работы!" Скажет, а про себя, конечно, подумает: "Слава тебе, господи! Сам догадался!" Потом Бусыгин спросит, куда же он собирается уходить. Валерий Павлович ответит, что пока еще сам не знает, и в этот момент, именно в этот момент, попросит за Надино-го пацана... за Диму. "Грехи молодости?" - поинтересуется БМП. Чистяков лишь кивнет. И тот не откажет, ибо покорный уход своего врага, а также его союзническое молчание на бюро горкома точно увяжет с этой странноватой прось-бишкой. А молчание Чистякова БМП хорошо запомнит, потому что на бюро горкома будет порка, хорошая профилактическая порка районного руководителя, подзабывшего немного принцип демократического централизма. БМП вызовет по селектору секретаршу, эту лахудру, которую привез в Москву из своего Волчехренска, и скажет: "Маша, соедини-ка меня с директором Нефроцентра!.." А в среду, когда позвонит Надя, Чистяков скажет ей: "Все нормально, товарищ! Бери Диму, товарищ, и дуй срочно в Нефроцентр, товарищ!" "Спасибо, Валера!" - заплачет она. Что ж, за это Надино "спасибо" и за эти слезы благодарности стоит заплатить своей дурацкой судьбой, разбить ее об пол, точно свинью-копилку... Валерий Павлович выпил еще рюмку и вывалил в пузырящуюся воду целую пачку спагетти. В начале первого позвонил дядя Базиль.
- Ты куда, барбос, исчез? - спросил он уныло.- БМП тобой интересовался. Меня, грешного, выспрашивал, а заодно предложил за две недели найти себе новое место... Понял? - Понял... У тебя есть что-нибудь на примете? - Есть. Начальник отдела кадров управления ритуальных услуг. Все кладбища мои будут! Соглашаться? - Соглашайся,- улыбнулся. Чистяков.- Хоть похоронишь меня по- людски... - Новодевичье не обещаю, а Ваганьково гарантирую! - успокоил Мушковец.- А куда ты все-таки делся? - Да та-ак... - Ну, и что тебе это "да та-ак" по фамилии Иванушкин напело? - Предлагало на бюро горкома плюнуть в БМП. - Плюнь, Валерочка, Христом богом тебя прошу, плюнь! Хочешь, я тебе своих слюней подбавлю? - Я подумаю,- ответил Чистяков.

Спагетти разварились и лежали на тарелке вроде солитсра. Есть Валерию Павловичу расхотелось. Он побрел в спальную, прямо в одежде плюхнулся на "сексодром", и ему показалось, что кровать - это мягкий плот, медленно плывущий куда-то и тихо покачивающийся на волнах. ..."Товарищ, ты меня уважаешь?"- спросила Надя, открывая глаза. Чистяков хотел объяснить, что не просто уважает - любит ее, но не успел, ибо снаружи раздался душераздирающий младенческий вопль: очевидно, два гундевших кота все-таки решились на большую драку. Почти сразу же донесся топот и громкие, заинтересованные крики первокурсников: "Куси его, серый, куси!" Чтобы лучше видеть потасовку, студенты, грохоча, взбежали на крылечко Надиного "бунгало". И на занавеске, как в театре теней, сгрудились их живые силуэты. Счастливые обладатели друг друга опасливо косились на окно, страшились пошевелиться и оставались лежать все так же совокупно и все так же неподвижно обнявшись. Но исподволь сознание того, что буквально в метре от них, за тонкой стеночкой шумно толпятся ничего не подозревающие первокурсники, постепенно наполняло их тела боязливым и потому особенно острым желанием...

Эпилог

1. В понедельник бюро городского комитета партии, заслушав и обсудив отчет первого секретаря Краснопролетарского РК КПСС тов. Бусыгина М. П., рекомендовало освободить его от занимаемой должности за развал работы в районе. Состоявшийся на следующий день пленум райкома партии рассмотрел организационные вопросы: единодушно освободил тов. Бусыгина М. П. и так же единодушно избрал на освободившийся высокий пост тов. Чистякова В. П., работавшего ранее секретарем того же райкома... 2. Поговаривали, что выбор остановили на нем по двум причинам: во-первых, его терпеть не мог свергнутый Бусыгин (впрочем, таких людей насчитывалось немало), а во-вторых (и это главное!), Чистяков проявил необычайную дальновидность и оказался единственным, кто не стал швырять камни в БМП на том беспощадном заседании бюро горкома. Вернувшись домой с пленума райкома партии уже в новом качестве, на вопрос жены: "Как дела, Валерпа-лыч?" - он только вымолвил: "Полный апофегей!" 3. В среду, войдя в свой новый кабинет, где письменный стол уже был передвинут на другое место, а с полок убраны образцы народного творчества города Волчешкурска, откуда в свое время прибыл и куда теперь снова убывал товарищ Бусыгин, Валерий Павлович первым делом вызвал свою новую секретаршу Аллочку Ашукину, заказал себе крепкого чая с сушками и распорядился: - Алла Викторовна, ко мне сегодня будет дозваниваться Надежда Александровна Печерникова. Запишите: Пе-чер-ни-ко-ва... Если я буду на активе, скажите ей, что вопрос решается... Пусть наберется терпения. Товарищи из Нефроцентра ее сами известят... И прошу вас, Алла Викторовна, будьте с ней поласковее. У Печерниковой серьезно болен ребенок... Очень серьезно! Понимаете? - Понимаю,- кивнула Ашукина и уточнила:- Если вы будете на месте, вас соединять с ней? - А зачем?- вздохнул Чистяков и ободряющей улыбкой выпроводил Аллочку из кабинета. Юрий Поляков. Демгородок
OCR: Лев Голдин
Журнальный вариант

1

На третьем контрольно-пропускном пункте "дерьмовоз" проверили в третий раз. Шофера ассенизационной машины Мишку Курылева поставили лицом к стене и обшарили как последнюю подпольную сволочь из банды каких-нибудь там "молодых львов демократии". А сержант спецнацгвардейцев Ренат Хузин даже на всякий случай пошерудил у Мишки промеж ног автоматным стволом, чего раньше никогда не делал. - Ну, ты достал! - тихо возмутился Курылев. - Согласно приказу коменданта! - дружелюбно объяснил сержант Хузин. Никогда еще Мишке не приходилось слышать, чтобы военный человек говорил "согласно приказу". Абсолютно все, включая коменданта Демгородка генерал-лейтенанта Калманова и даже самого Избавителя Отечества адмирала Рыка, обязательно говорили "согласно приказа". Не снимая пальца со спускового крючка АКМа, Ренат ловко вскочил на "дерьмовоз", откинул крышку люка и фонариком посветил в смердящую утробу цистерны. - Никого нет? - простодушно изумился Курылев. - Если бы там кто-нибудь был, тебя уже не было бы! - мгновенно отреагировал Ренат и улыбнулся с каким-то чисто восточным пренебрежением. - Из-за письма дергаетесь? - участливо спросил Мишка. - Не дергаемся, Казанова, а служим Возрожденному Отечеству!.. Сколько раз Курылев пытался перешутить или хотя бы удачно поддеть сержанта, даже домашние заготовки придумывал, но безрезультатно... Оно и понятно: Хузин попал в спецнацдивизию "Россомон" со второго курса филологического факультета МГУ по добровольному набору в честь первой годовщины исторического рейда подводной лодки "Золотая рыбка" к берегам Японии. Он и здесь в свободное время Сен Жон Перса читает! Спрыгнув на землю, Ренат брезгливо осмотрел свой пятнистый комбинезон, поправил казаковатую папаху и достал из кармана пачку "Шипки". Сразу забыв обиды, Курылев с удовольствием принял редкостную сигаретку. - Ну и вонючее же дерьмо у демократов! - молвил сержант, закуривая. - Это добро у всех одинаковое...- с рассудительностью профессионала отозвался Мишка, втягивая в себя заморский никотинчик, которым в Демгородке баловались только спецнацгвардейцы. Остальные же довольствовались отечественным табачком, произрастающим в Абхазской губернии и продающимся на вес в сельмаге с хамским названием "Товары первой необходимости". Курылев хотел было похвастаться, как подполковник Юрятин угощал его потрясающими сигаретами под названием "Царьградские", выпущенными специально к подписанию Варненской Унии, но, подумав, делать этого не стал. - Смелый ты парень, Мишкоатль! - неожиданно сказал Ренат и хитро поглядел на Мишку. - Почему? -- Потому что любовь и смерть всегда вдвоем... - Это откуда? Из песни?.. - Из устава караульной службы,- засмеялся Хузин, бросил окурок на асфальт и растер его кованой подошвой. Наверное, это был условный знак, потому что бронированные ворота медленно раскрылись - и через минуту Курылев уже въезжал на территорию Демгородка. Для тех, кто не видел замечательный телесериал "Всплытие", получивший "Золотую субмарину" на международном московском фестивале, я в общих чертах опишу место действия. Демгородок очень похож на обычный садово-огородный поселок, но с одной особинкой: по периметру он окружен высоким бетонным забором, колючей проволокой и контрольно-следовой полосой, а по углам установлены сторожевые вышки, стилизованные под дачные теремки. На каждых шести сотках стоит типовое строение с верандочкой. Все домики выкрашены в веселенький желтый цвет и отличаются друг от друга лишь крупно намалеванными черными номерами. Строго посредине Демгородка проходит довольно широкая асфальтированная дорога, которую сами изолянты с ностальгическим юмором именуют Бродвеем. Она упирается в длинное блочное здание, украшенное большим транспарантом "Земля и не таких исправляла! Адмирал Рык". В правом крьле расположен почти всегда закрытый зубоврачебный кабинет, в левом - валютный магазинчик, а посредине - кинозал с хорошей клубной сценой. Достопримечательность Демгородка - искусственный пруд с пляжиком, присыпанным красноватым песком. За прудом - кладбище, пока еще небольшое, могил в тридцать, а за кладбищем обширное общественное картофельное поле, упирающееся, разумеется, в забор. От широкого Бродвея ответвляются дорожки поуже, но не асфальтированные, а просто укатанные щебенкой. По ним можно подъехать к любому из 984 домиков - хотя бы для того, чтобы вычистить выгребные ямы... Мишка сердито посигналил - жердеобразный изолянт, понуро тащившийся по Бродвею, испуганно встрепенулся и сошел на обочину. Это был поселенец № 236, знаменитый эстрадник, угодивший сюда за чудовищную эпиграмму на Избавителя Отечества: Какой-то пьяный адмирал Подол Россиюшке задрал... Кстати, поначалу никаких "удобств", а значит, и выгребных ям в Демгородке не было: просто-напросто в левом дальнем углу каждого участка торчала банальная дощатая будка. Один веселый вертолетчик сказал даже, что сверху поселок похож на парад дам с собачками. Но после того, как один за другим сразу шесть изолянтов (два из команды ЭКС-президента, три из команды экс-президента и один нераскаявшийся народный депутат) повесились почему-то именно в этих непотребных скворечниках, из Москвы пришло распоряжение: будки переоборудовали под летние душевые. Поначалу Демгородок был задуман как своего рода заповедник, где государственные преступники, изолированные от возмущенного народа, должны были один на один остаться с невозмутимой природой. Но в первую же зиму несколько человек померзло, а прочие истощились до неузнаваемости, хотя всем и каждому еще по весне были выданы семена, а осенью - дрова! Узнав об этом, адмирал Рык раздраженно поиграл своей знаменитой подзорной трубочкой и произнес: "А еще страной хотели руководить, косорукие! Обиходить!.." С тех пор в Демгородке появились центральная котельная, медпункт, продовольственный склад, а позже и валютный магазинчик "Осинка". Сверившись с путевкой-нарядом, Мишка свернул к домику № 186. На крылечке сидел пожилой лысый изолянт и с государственной сосредоточенностью чистил морковь. В прошлом он руководил телевидением, и в Демгородок его посадили по личному указанию Избавителя Отечества "за злостную сионизацию эфира". Как и все обитатели поселка, лысый одет был в джинсовую форму, пошитую специально для Первых Российских Олимпийских игр. Но адмирал Рык забраковал эту форму, сказав, что такие "балдахоны" можно сшить только врагам. Его поняли буквально и всю неудавшуюся спортивную одежонку распихали по демгородкам, предварительно споров олимпийские эмблемы - гербового орла, держащего в когтях пять колец. От прежнего, устаревшего, новый орел отличался тем, что головы его смотрели не в разные стороны, а друг на друга и с явной симпатией. Вместо эмблем изолянты носили на груди номера своих домиков. - Здравствуйте, дорогой! - вкрадчиво поприветствовал лысый и помахал морковкой. - Здравствуйте, № 186,- хмуро отозвался Курылев, засовывая толстую гармошчатую кишку в отверстие выгребной ямы. По инструкции охрана и персонал Демгородка обращались к изолянтам исключительно по номерам. Причем если осужденный - крайне редко! - проживал вместе с родственниками, то инструкция предусматривала прибавление к номеру соответствующей литеры. Ну, к примеру: жена - № 186-А, дочь - № 186-Б, сын - № 186-В и так далее. - Хорошая сегодня погодка, не так ли? - не обращая внимания на Мишкин тон, с неестественной задушевностью продолжил лысый. - Хорошая,- буркнул Курылев, потянул на себя рычаг, кишка дернулась - и процесс пошел. - А верно, что Стратонова застрелили в Нью-Йорке? - спросил приставучий изолянт. - Передавали, что погиб при невыясненных обстоятельствах...- уклонился от ответа Курылев, хотя доподлинно знал: бывшего президента телекомпании "Останкино" искрошили автоматными очередями прямо в супермаркете, в рыбной секции, несмотря на его фальшивый паспорт и накладную бороду. До прихода к власти адмирала Рыка лысый заведовал у Стратонова популярной программой "Результаты" и, частенько появляясь на экране, врал до изнеможения. - А ведь я его предупреждал! - почти удовлетворенно заметил изолянт.- Не достанут, не достанут! Достали... Хотите морковку? - Нет, № 186, не хочу! - резко отказался Мишка: инструкция строго-настрого запрещала любые виды неформальных контактов с поселенцами. - Извините...- смутился, поняв свою бестактность, лысый.- Я просто хотел спросить вас, что вы думаете об амнистии? Ходят слухи... - О чем? - обалдел Курылев. - Об ам... Об амнистии. Ведь И. О.- великодушная личность... - Не понял? - нахмурился Мишка. - Простите, пожалуйста, я хотел сказать: ведь Избавитель Отечества - великодушный человек, и к свадьбе, надо полагать... - Еще какой великодушный! А то бы вы уже давно червей сионизировали! - лихо сказанул Мишка и пожалел, что Ренат его не слышит. - Ну, зачем же вы так...- выронив морковку, пробормотал лысый. Тем временем гармошчатая кишка зачмокала, как если бы великан попытался через соломинку добрать из гигантского стакана остатки коктейля с вишенками. Курылев выключил насос, глянул на часы, показывавшие 15.37, но в путевке-наряде почему-то записал 16.07. Потом, даже не попрощавшись с поникшим 186-м, он вырулил на Бродвей и медленно двинулся вдоль сетчатых заборов с металлическими калитками. При этом Мишка внимательно осматривал улицу, совершенно безлюдную, если не считать попавшегося навстречу изолянта, похожего на выросшего до необъяснимых размеров крота. Он с трудом волок две туго набитые полиэтиленовые сумки с надписью "Osinka", да еще под мышками нес длинную коробку спагетти и пивную упаковку о шести банках. Поравнявшись с домиком № 55, Мишка сердито остановил машину, вылез из кабины, поднял капот и озабоченно уставился в прокопченные кишки "дерьмовоза". Разглядывал он их до тех пор, пока перегруженный человек-крот не скрылся на своем участке. - Вот зараза! - воскликнул Курылев и повернул кепку козырьком к затылку. Копавшаяся в грядках темноволосая девушка, одетая во все тот же олимпийский комплект, бросила тяпку, встала с колен и подошла к ограде. У нее была странная, запечатленная улыбка, какую иногда можно видеть на лице человека, старающегося по возможности весело рассказать о своем горе. - Извините, №55-Б,- произнес Мишка зло и отчетливо.- Можно я наберу воды? Мотор перегрелся... - Пожалуйста, - пожав худенькими плечами, ответила она. Курылев достал из кабины грязное помятое ведро и, толкнув калитку, ступил на дорожку, ведущую прямо к крыльцу. Но сначала он снова внимательно огляделся - кругом не было ни души. "Мемуары строчат!" - подумал Мишка, имея в виду ЭКС-президента и экс-президента, живущих в соседних домиках. Эту часть Демгородка изолянты между собой именовали Кунцевым - и действительно, самые крупные злодеятели периода Демократической Смуты проживали именно здесь. Курылев посмотрел на возводимую возле президентских домов будку, похожую на те, что обычно стоят возле посольств: там тоже никого не было - строители уже ушли. Будку назначили сюда совсем недавно, после того, как неделю назад в окно ЭКС-президента влетел булыжник, по-гастрономному завернутый в письмо следующего содержания: ГОТОВЬСЯ, ГАД, К СМЕРТИ! МОЛОДЫЕ ЛЬВЫ ДЕМОКРАТИИ - На кухню проходите! - громко подсказала девушка и сама пошла вперед. На маленькой веранде стоял застеленный старой клеенкой стол, а на нем - трехлитровая стеклянная банка с темно-алыми пионами. Опущенные в воду стебли были густо обметаны крошечными пузырьками воздуха. Упавшие на клеенку лепестки напоминали густые, чуть подсохшие капли крови. Курылев прошел в кухоньку, поставил ведро в раковину и включил воду. - Ржавая,- предупредила девушка. - Мне без разницы. Она покачала головой и подошла к плите, где на маленьком огоньке кипела, чуть подрагивая крышкой, кастрюлька, зачем-то приподняла пальцами крышку и тут же со звоном ее уронила. - Обожглась? - спросил он. - Чуть-чуть. Но так даже лучше... - Почему? - Не знаю. Боль успокаивает. - Выдумщица ты, Ленка! Где отец-то? - На пруду,- ответила она, подходя к нему,- рыбу ловит... - А он не вернется? - Нет... - Послушай, а он знает про меня? - Конечно. - Ну, и что он говорит? - Не переживай! Совсем не то, что Озия - Юдифи...- засмеялась Лена и обняла Курылева. Ведро в раковине наполнилось, и вода полилась через край. - Пахну я, наверное, черт-те чем,- вздохнул Мишка. - Дурачок ты! - снова засмеялась она и сильно потерлась щекой о его спецовку. Мишка поцеловал ее в смеющиеся губы, поцеловал так, как целуют только близких, уже изведанных женщин. При этом он ухитрился глянуть в окно - между занавесками виднелись калитка и часть посыпанной красноватым песком дорожки. - Тебе сегодня можно? - шепотом спросил он. - Конечно! - тоже шепотом ответила она и поцеловала его в шею.- Конечно, можно! Не думай об этом... Боже мой, Ми-ишка!.. - Тише! - Не отводя глаз от окна, Мишка закрыл ей рот ладонью.- Только тише!.. ...Потом, уже сев в машину и положив еще не успокоившиеся руки на "баранку", Курылев заметил возле большого пальца два красных, вдавленных в кожу полукружия, похожих на две скобочки,- следы от ее зубов. И он почему-то вспомнил, как по правилам школьной математики сначала нужно выполнить действия с числами, заключенными в скобки, а потом уже все остальное...

2

...Через неделю после того, как адмирал Рык объявил по телевидению, что все, имевшие отношение к низвергнутому режиму врагоугодников и отчизнопродавцев, понесут неотвратимое наказание, на Змеином болоте приземлился вертолет. Пригибаясь и придерживая руками головные уборы, из него вылезли человек в штатском, генерал и куча суетливых полковников. - Сколько отсюда до ближайшего населенного пункта? - спросил штатский, внимательно ковыряя мыском ботинка торфяную почву, похожую на отработанный "экспрессом" кофейный жмых. - Четьре километра, господарищ первый заместитель! - отчеканил совсем еще молоденький полковничек. В синих петлицах его шинели золотились маленькие двуглавые орлы, держащие в лапках щит и меч. - Близковато, - покачал головой штатский.- А до станции? - Тридцать один километр, господарищ первый заместитель! - доложил другой полковник. - Далековато... А как называется это место? - Змеиное болото, Петр Петрович, - усмехнувшись, сообщил генерал. - Да ты, Калманов, смеешься надо мной! - Ей-Богу, Петр Петрович! - Ну, если и вправду Змеиное болото, тогда подойдет! - захохотал штатский. - Доложу И. О.- не поверит!.. ...Вертолет поднялся в воздух и, чуть заваливаясь на бок, скрылся из виду. А через два дня целая колонна выкрашенных в защитный цвет КрАЗов привезла на торфяник военных строителей. Они разбили большие, похожие на шатры, походные палатки и приступили к работе. Гадюк убивали саперными лопатками и подвешивали к ветвям большой березы, которая в конце концов стала походить на некое культовое дерево каких-нибудь там друидов. На следующий день по деревне поползли слухи, будто строят на болоте не что иное, как будущую тайную ставку Избавителя Отечества адмирала Рыка. Эта версия вызвала прилив гордой радости, так как жить вблизи столь важного места почетно да и небесполезно. Во всяком случае, снабжение сельмага со свинским названием "Товары первой необходимости" улучшится непременно! Ведь адмирал Рык - человек справедливый и наверняка захочет узнать, как тут в непосредственной близости от тайной ставки обитают простые русские люди. Рассказывали, что недавно он приказал остановить свой бронированный лимузин возле Елисеевского магазина на улице Солженицына и, не обнаружив в витринах никакого сыра, пожелал посетить подсобные помещения, где вышеупомянутый продукт лежал чуть ли не штабелями. "Сыр любишь?" - ласково спросил адмирал очугуневшего в ужасе директора и заставил его есть "голландский" вперемежку со степным, пока торговый ворюга не упал замертво. Теперь, говорят, в московских магазинах сыр дают чуть ли не в нагрузку. Наверное, на этих счастливых догадках селяне и успокоились бы, не ввяжись в дело киномеханик Второв, единственный, но шумный и неотвязный алешкинский демократ, собственноручно в свое время расколотивший молотком гипсовый бюст Ильича в клубе и разметавший ленинский уголок в сельсовете. Но особенно он злоупотребил односельчанами во время августовских событий 1991 года, которые, между прочим, адмирал Рык в одной из своих речей назвал "генеральной репетицией великого избавления". Пока конечные результаты "генеральной репетиции" были еще неочевидны, Второв, забаррикадировавшись, отсиживался в своей кинобудке, изредка через проекторные окошечки посьлая проклятия в адрес командно-административной системы. Но как только исход московских игрищ стал ясен, он разбаррикадировался и стал бегать по деревне, составляя списки тех, кто не протестовал против ГКЧП. Тогда ему просто-напросто набили морду и отобрали бумажку, куда он успел вцарапать, почитай, всю деревню, включая младенцев, не способных еще выговорить "ГКЧП". И вот теперь перед показом очередного американского боевика он вышел на сцену и объявил "господам зрителям", будто бы "спецобъект" на самом-то деле - строительство Алешкинской атомной электростанции! Следовательно, через несколько месяцев все жители деревни превратятся в мутантов с непредсказуемым количеством конечностей, а мужчины вдобавок лишатся всех своих потенциальных возможностей! Наутро человек двадцать алешкинцев, в основном кормящие матери, пенсионеры и мужики, давно утратившие все мыслимые возможности в результате беспробудного пьянства, заступили дорогу военным строителям. Над головами они держали несколько торопливо и орфографически небезукоризненно сработанных плакатов: НЕ ХОТИМ БЫТЬ МУТАНАМИ! АЛЕШКИНО - БЕЗЪЯДЕРНАЯ ЗОНА! НА КОЙ БЕС НАМ АЭС?! Строители поколебались и на всякий случай вызвали по рации начальство - генерала Калманова. Он примчался часа через полтора на своем бронетранспортере, который был настолько обляпан грязью, что напоминал куриную ножку в соусе "сациви". Вместе с ним приехали два здоровенных спецнацгвардейца из дивизии "Россомон", вооруженные укороченными десантными автоматами. - Значит, демонстрируете? - строго осведомился генерал. - Да! И ляжем здесь под ваши проклятые экскаваторы! - задыхаясь от свободолюбия, крикнул Второв и махнул рукой. - АЭС не пройдет! Поупражнявшиеся вечор в клубе, алешкинцы довольно слаженно подхватили: - АЭС не прой-дет! АЭС не прой-дет! - У вас тут не то что АЭС, даже вездеход не пройдет, - хмуро отозвался генерал. - А при чем тут АЭС? И тогда деревенские, перебивая и отталкивая друг друга, заголосили про мутантов с конечностями, про утрату самого заветного, про рентгены, реакторы, радиацию и многое другое, имеющее непосредственное отношение к атомной энергетике. Генерал поначалу слушал, играя желваками, потом посветлел лицом и, наконец, просто расхохотался: - Да ведь мы у вас не АЭС строим! - А что же в таком случае? - ядовито полюбопытствовал Второв. - Демгородок. - Что-о? - изумились демонстранты. - Дем-го-ро-док. - А сам-то ты кто будешь? - Я генерал Калманов, комендант... Толпа, заступившая путь атомной угрозе, колебнулась и чуть приспустила плакаты. Так бы сразу и объявили! Что ж людей зря заблуждать! - крикнула одна очень уважаемая деревенская старушка, вдова незапамятного колхозного председателя, скончавшегося в начале шестидесятых прямо на заседании бюро райкома партии. - А у меня сестра замужем возле академгородка живет! - подхватила иная старушка.- Люди там аккуратные и снабжение хорошее! - Господа, господа, не верьте - он нагло лжет...- вскричал Второв, но пал, сраженный оплеухой крепкого еще пенсионера, у которого он некогда всех внучат записал в гэкачепистов. - В общем, расходитесь! - молвил комендант и еле заметно дернул щекой. Но приехавшие с ним спецнацгвардейцы поняли эту мимическую судорогу как вполне конкретный приказ. Они схватили Второва, только и успевшего пискнуть "Про...", и, словно мешок с картошкой, метнули его вовнутрь бронетранспортера. Весь оставшийся день сельчане гадали, что же имел в виду изъятый киномеханик: "Про..тестую!" или "Про-курора!" Но этот вопрос остался открытым, ибо Второв исчез надолго - и алешкинцы в течение трех месяцев, покуда не объявился новый кинокрут, обходились без фильмов. Оставался еще, конечно, верный друг долгих сельских вечеров - телевизор. Однако, придя к власти, адмирал Рык строго-настрого запретил пускать в эфир всякую там западную и отечественную непотребщину. Но в конце месяца, если сводки Статистического управления внушали оптимизм, по ящику показывали какой-нибудь достойный развлекательный фильм, чаще индийский или мексиканский. А каждую субботу, вечером, перед народом выступал сам адмирал Рык, он делился мыслями о текущей политике и экономике, рассказывал поучительные истории из своей морской жизни, а в заключение непременно сообщал об очередном понижении цен. Прежде чем принять какое-либо важное решение, он всегда советовался с людьми. Так и говорил, глядя с экрана в душу: "Давайте-ка, соотечественники, посоветуемся!" Однажды адмирал Рык сказал, что у капитализма и социализма есть свои сильные и слабые стороны, поэтому слабые стороны разумнее всего отбросить, а сильные, напротив, объединить и взять на вооружение. В связи с этим для начала Избавитель Отечества предложил отказаться в быту от слов "товарищ" и "господин", а вместо этого обращаться друг к другу по-новому - "господарищ", что как-то больше соответствует тому особому пути, которым двинулась возрожденная Россия. "Вот, понимаете, хочу с вами посоветоваться! Согласны?" А рано утром воскресные газеты уже сообщали о новой обязательной форме обращения граждан друг к другу. Появляясь на экране, адмирал был неизменно одет в глухой темно-синий китель с единственным украшением - значком в форме крошечной подводной лодки, а в руках обязательно держал маленькую серебряную подзорную трубу, каковую складывал и раздвигал в государственной задумчивости. Но особенно простым людям нравилось его волевое обветренное лицо со следами житейских невзгод и некоторых излишеств. Частная жизнь Избавителя Отечества давно уже обросла мифами и легендами. В очередях можно было услышать рассказы о том, что адмирал способен не моргнув выпить литр "шила" - так на флоте называют спирт; о том, что у него сейчас крепкий романец с популярной исполнительницей народных песен Ксенией Кокошниковой, но жену свою Галину и сына-нахимовца он никогда не оставит, как и подобает настоящему мужчине! ...А к Демгородку все шли и шли груженые КамАЗы. Теперь их кузова были плотно набиты яблонями-трехлетками, и машины издали напоминали огромных ежей. - Сажать будут! - догадались алешкинцы и как в воду глядели... На следующий день к Демгородку подъехали две зарешеченные машины под охраной взвода спецнацгвардейцев. Из машин вылезли два экс-президента с супругами. Бывшие лидеры старательно, лишь бы не встретиться взглядами, озирались по сторонам, точно рассматривая одним им видимые фрески. После обоюдного рукоприкладства, случившегося во время очной ставки и показанного по распоряжению И. О.- простите, Избавителя Отечества! - по телевизору всему народу, они прекратили между собой всякое сообщение.

3

Мишка Курылев объявился в родной деревне после почти восьмилетнего отсутствия. Впрочем, нет - пять лет назад, будучи еще курсантом Таллиннского (ныне Ревельского) военного училища, он приезжал в Алешкино на похороны матери, крепко запил с горя, но даже в таком беспросветном состоянии наотрез отказался продать отчий дом молодому зоотехнику, присланному из города. Правда, "отчим" этот дом называть не совсем правильно, так как сызмальства о своем отце Мишка не имел никакой информации, кроме, естественно, генетической. Воротился же на родину Курылев потому, что из армии его вычистили. По деревне витали слухи, что он крайне неуважительно спутался с дочкой какого-то генерала и был за это сурово наказан. Косвенно такая гипотеза подтверждалась довольно-таки странным поведением воротившегося Мишки. Понятное дело, как боеспособного мужчину, его сразу же захотели женить - и несколько заневестившихся односельчанок завязали с Курылевым целенаправленную дружбу. А одна, самая опытная, даже напросилась к нему на чай и дала себя попробовать, как на рынке дают попробовать тонко отрезанный кусочек соленого огурчика. Однако или Мишка не распробовал, или после своей служебной драмы вообще потерял охоту к соленому, но жениться он не стал ни на опытной, ни на какой другой. Более того, к изумлению односельчан, Мишка решил продать дом и перебраться в город, даже нашел покупателя - богатющего банкира-биллионщика, который, напротив, решил пересидеть трудные времена в деревне. А времена для вчерашних хозяев жизни и в самом деле настали крутенькие: Особый комитет по расследованию экономических преступлений (ОКРЭП) работал, как хороший снегоуборочный комбайн. Мишка и потайной биллионщик вроде бы уже обо всем договорились, ударили по рукам и даже распили бутылочку "адмираловки", но тут покупатель внезапно исчез. В итоге Мишка остался жить в Алешкине и даже подремонтировал родовую избушку, но не особенно, а ровно настолько, чтобы спать, не опасаясь быть разбуженным рухнувшей кровлей. К счастью, Курылев умел обращаться с проекционной аппаратурой и потому смог устроиться киномехаником в алешкинский клуб вместо без вести пропавшего Второва. Получал Мишка пятнадцать "субмаринок" в месяц, но этих смешных по прошлым временам средств - теперь, после реформы адмирала Рыка, сделавшего рубль самой твердой валютой в мире, - хватало, чтобы скромно кормиться и даже позволять себе необременительные удовольствия. Однако Курылеву этих денег показалось мало, и, когда в Демгородке завели выгребные ямы, он пошел на ассенизационную машину шофером-оператором сдельно:рупь - за ездку! Не успел Мишка отработать и двух недель, как его вызвал к себе новый начальник отдела культуры и физкультуры подполковник Юрятин и предложил ему должность киномеханика в демгородковском клубе. "Не ожидал?" - спросил он, пристально глядя Курылеву в глаза. "Не ожидал", - честно признался опешивший Мишка. "Думаю, справишься", - сказал подполковник. Поначалу изолянтам показывали только киножурнал "Российские новости", чтобы бывшие злодеятели имели хоть какое-нибудь представление о том, как славно зажила страна, сбросив их со своего исстрадавшегося тела. Других ведь источников информации они не имели: любые виды радиоприборов были строжайше запрещены. Но ситуация резко изменилась, когда закончила свою работу Государственная комиссия по изучению преступлений против народа и положила стовосьмидесятисемитомный отчет на стол адмиралу Рыку. Особенно Избавителя Отечества потряс тот факт, что за годы господства антинародной клики количество проституток в стране возросло в 8 раз, гомосексуалистов - в 17 раз, а скотоложцев - в 114! "Я всегда подозревал, что демократия - это всего лишь разновидность полового извращения!" - заметил адмирал по этому поводу. Через неделю Мишке, кроме обычных жестяных круглых коробок с новостями, привезли еще железный бочонок - яуф с полнометражным фильмом. Бросилась в глаза и еще одна странность: если до этого изолянты могли посещать киносеансы по своему усмотрению, то в тот памятный вечер поднятые по тревоге
спецнацгвардейцы согнали в клуб всех до единого, включая ходячих больных. Сперва, как обычно, показали новости, посвященные третьей годовщине Дня Национального Избавления. Собственно, это были и не новости, а одна большая речь, произнесенная адмиралом Рыком на Красной площади перед несметными толпами ликующих людей, которых особенно воодушевило, что Избавитель Отечества впервые стоял не на каком-нибудь мавзолее, а на капитанском мостике исторической субмарины "Золотая рыбка". Мавзолей же был демонтирован и перенесен в Центральный парк культуры и отдыха имени Александра Проханова. Ильичева усыпальница теперь стоит чуть правее популярного среди детворы аттракциона "В пещере вампира", и каждый желающий, бросив в турникет пять копеек, может зайти вовнутрь и осмотреть остатки вождя. Но детишки почему-то предпочитают вампирские кошмары этому тихо лежащему под стеклянным колпаком человеку с остренькой бородкой. Правда, одно время вокруг мавзолея закрутился ажиотаж, так как поползли слухи, будто, нуждаясь в деньгах, адмирал Рык продал мумию Ленина одному греческому миллиардеру-марксисту в обмен на два танкера красного вина, которое бесплатно раздавалось общественности в День второй годовщины Национального Избавления. Но лживость этих домыслов довольно скоро разъяснилась - и общественность снова потеряла к историческому телу всякий интерес. А для тех, кто изредка все-таки забредал в мавзолей, к стеклянному колпаку прикрепили две таблички: Не целовать! Не плевать! ...После новостей Мишка запустил фильм, а сам поставил чайничек и занялся перемоткой. Сначала он даже не обратил внимания на странный ропот, послышавшийся из зрительного зала. Потом глянул и обомлел: на экране происходило самое бесстыдное совокупление, какое только можно вообразить себе, между огромным негром и белотелой нимфоманкой. - Прекратите! Позор! Дайте свет! - заголосили в зале. Кое-кто даже рванулся к выходу, но был довольно грубо остановлен и возвращен на место спецнацгвардейцами. И тут Мишка увидел, как на сцену, тряся своим явно неуставным животом, выбежал подполковник Юрятин. На фоне безумствовавшей во весь экран парочки он был похож на лилипута, залезшего в постель к великанам. - Курылев, свет! - махнув рукой, крикнул Юрятин. Мишка выполнил приказ - негр тут же исчез, и только полувидимая нимфоманка продолжала одиноко извиваться на экране. ЭКС-президент вскочил на откидное кресло и, нелепо балансируя руками, закричал: - Требую пресс-конференции с участием зарубежных корреспондентов! - Не топчите мебель: она казенная, - довольно грубо перебил его начальник отдела культуры и физкультуры. Экс-президент, с тупым сарказмом наблюдавший нелепое поведение своего кровного врага, удовлетворенно захохотал и что-то шепнул на ухо своему любимому пресс-секретарю. Тот картинно откинул голову, похлопал себя ладонями по ляжкам и протяжно заржал. ЭКС-президент, неумело слезая с кресла, куда взлетел сгоряча, залился краской и глянул на обидчиков с беспомощным презрением. Зато его жена доверительно обернулась к своей соседке, бывшему министру социального призрения, и громко сказала: - Боже мой, и этот тип управлял нашей страной! Наметившуюся и ставшую уже привычной перепалку между сторонниками двух бывших президентов в зародыше пресек подполковник Юрятин. Он объявил, что теперь каждую субботу изолянты должны в обязательном порядке смотреть подобную кинопродукцию, чтобы на собственной шкуре ощутить тот непростительный разврат, в который они в годы своего самоуправства пытались ввергнуть Россию. Освобождение от воспитующего сеанса может дать только главврач Демгородка по согласованию с ним - начальником отдела культуры и физкультуры. Вопросы есть? Ответом ему было возмущенное молчание... Мишка свел знакомство с Леной тоже благодаря этим киносеансам. Как-то раз запустив ленту про двух братьев-некроманов, промышлявших на одном из центральных нью-йоркских кладбищ, он решил выкурить полученную от Рената заветную "шипку" на свежем воздухе, спустился вниз по шаткой металлической лестнице и присел на ступеньку. Было лето. Курылев наслаждался теплым вечером и направленными струйками дыма отгонял настырных комаров. Услышав всхлипывания, он поначалу решил, что это просто отзвук разворачивавшейся на экране некроманской жути, но потом, оглядевшись, заметил девушку - она стояла у стены и плакала. - Вы что ж, № 55-Б, по "коллективке" соскучились? - пригрозил Мишка, имея в виду принудительную работу на общественном картофельном поле. - Нет... Я пойду... - испугалась девушка. - Идите! И чтоб в последний раз! - вошел во вкус Курылев. Она медленно, держась рукой за стену, дошла до двери и пропала в сладострастно чмокающей темноте кинозала. - Послушай, Курылев, ты действительно такой верноподданный или придуриваешься? - вдруг услышал Мишка ехидный голос за спиной. Это был сержант Хузин. - Я вольнонаемный, - отрезал Мишка, давая понять, что, если ему придется выбирать между жалостью и жалованьем, он колебаться не станет. - Ладно, Кнут Гамсун, давай заказ! - поморщился Ренат. Курылев протянул ему конвертик, а взамен получил довольно внушительный сверток. Это был бизнес: Мишка незаметно вырезал из фильмов самые забористые кадры и через сержанта Хузина переправлял их изнывающим от бездеятельности спецнацгвардейцам, а взамен получал сигареты и прочие достопримечательности боевого пайка. - Придешь в воскресенье? - спросил Ренат, пряча конвертик в карман пятнистой куртки. - Ну, конечно! А ты меня опять на полполучки кинешь! - Я буду только левой кидать... - Я подумаю. - А ты еще и думать умеешь? - засмеялся Ренат. Каждое воскресенье проводились соревнования по "демгородкам". Эту игру Избавитель Отечества в одной из своих речей назвал "блестящей народной насмешкой над утеснителями", но придумал ее на самом деле советник адмирала по творческим вопросам Николай Шорохов. От классических городков "демгородки" отличались лишь тем, что вместо обычных чурок фигуры складывались из деревянных болванчиков, изображающих всех главных злодеятелей сметенного антинародного режима, и назывались "Президентский совет", "Парламент", "Конституционный суд" и так далее... Ренат был абсолютным чемпионом среди спецнацгвардейцев, а иногда играл и на деньги.

4

Сегодня во всем мире существует обширная литература, посвященная историческому перевороту адмирала Рыка. Исследователям был даже предложен новый термин "благоворот" - государственный переворот, совершенный во благо народа. Но, поскольку этот термин в науке пока еще не прижился, я им пользоваться тоже не стану. В нашумевшей книжке французского журналиста М. Бавардера "Субмарины истории" мы видим, конечно, несколько беллетризированную, но в целом довольно правдивую картину тех судьбоносных дней "...Россия сброшена к подножию геополитической пирамиды. Унижена и оскорблена. В обществе, терзаемом комплексом исторической неполноценности, зреет взрыв. Нужен лишь детонатор. И вот подводная лодка адмирала Рыка, этот троянский конь конца второго тысячелетия, появляется у берегов Японии. Появляется как раз в тот момент, когда очередной российский президент ведет там переговоры о продаже острова Сахалин. О, как быстро повернулся флюгер истории! Ультиматум... Тщетные попытки запеленговать сумасшедшую субмарину... Мир, затаивший дыхание в предчувствии атомной катастрофы. И, наконец, компьютерная мудрость хозяина Белого дома. "Российский президент мне друг, но Япония дороже!" Однако, на наш взгляд, самую точную и по-восточному образную оценку случившемуся дал знаменитый китайский поэт и публицист Ван Дзе Вей в своем замечательном романе о бабушке великого Ду Фу. Он написал. "Лучший способ вылечить больного медведя - это попытаться снять с него шкуру". ..Иван Петрович Рык появился на свет в подмосковном городе Люберцы в семье простого токаря-расточника. А своеобычная фамилия - Рык вот откуда. Когда в 1933 году был осужден и расстрелян бывший предсовнаркома Рыков, сотни и тысячи встревоженных его однофамильцев метнулись в загсы: кто-то стал Ивановым, кто-то - Петровым, кто-то - вообще Осовиахимовым. И лишь дед адмирала, в душе хохоча над тиранами, попросил вычеркнуть только две последние буквы своей чреватой фамилии. Видный исследователь Фромма и Кафки Григорий Самоедов писал по этому поводу "Прояви хотя бы каждый третий, каждый пятый, каждый десятый такое же несуетное мужество, какое проявил в то лихое время Кузьма Филиппович Рыков, - и сталинизм рухнул бы сам собой..." Важнейшая проблема сегодняшней научной рыкианы - строгое отделение зерен подлинных фактов от бесчисленных плевел вымысла и откровенных фальсификаций. Так, например, зарегистрировано более 800 человек, деливших якобы кубрик со старшиной второй статьи Иваном Рыком Что же касается людей, служивших вместе с будущим адмиралом сначала в Севастополе, а потом в поселке Тихоокеанском (в просторечии - Техас), то они просто-напросто не поддаются учету... Подписав указ о немедленном роспуске Всероссийского союза соратников Избавителя Отечества (ВССИО), Иван Петрович заметил в кругу близких "Если бы у меня на самом деле было столько друзей и товарищей, я бы спился насмерть уже в Техасе, а может быть, еще и в Севастополе". Но вернемся к работам западных исследователей. Итальянский профессор из Милана Б. Кьяккерони в своей монографии "Разум истории, или История безумия" пишет: "Без сомнений, на обостренное восприятие адмиралом Рыком происходящих внутри страны процессов серьезное влияние оказали два субъективных момента: личная драма и знакомство с идеями прогрессивного русского зарубежья". Нужно откровенно признаться, что накануне той всемирно-исторической "автономки" Иван Петрович поссорился и разъехался со своей многолетней и любимой женой Галиной, которая вместе с сыном отбыла к родителям в Севастополь. Супруга будущего Избавителя Отечества, урожденная Тищенко, имела в паспорте трезубец и запись, удостоверяющую ее безукоризненное украинство, а посему могла воротиться на жительство в город славы украинского оружия и даже поселиться в родительской квартире на бульваре Степана Бандеры. А вот капитану первого ранга Рыку, чистому русаку как по крови, так и по паспорту, никакой визы не дали, и он, бросившийся вслед жене, был грубо задержан на границе. Иван Петрович даже не мог как следует объяснить пограничникам в шелковых шароварах свои супружеские намерения, так как испытывал с украинской мовой определенные трудности. Пограничники же понимать русский язык решительно отказывались, а английского, на котором шли переговоры, вообще никто не знал. Очевидцы донесли до нас фразу, сказанную огорченным Иваном Петровичем возле шлагбаума: "Ну, вы, хлопцы, пожалеете!" Как всегда, свое слово адмирал сдержал. Оба бывших президента Украины ныне проживают в Демгородке, и каждый раз, чтобы выйти за границу своих шести соток, например, в магазин, они обращаются с письменным прошением в МИД и, как правило, в течение месяца получают визы. Конечно, потом супруги помирились и целостность семьи была восстановлена. Телеграмма-"молния" от жены первой легла на рабочий стол адмирала в Кремле. ПРОСТИ ВАНЯ Я БЫЛА ДУРА ГАЛЯ. Но это случилось позже, а тогда, буквально за день до выхода в море, будущий Избавитель Отечества узнал от верного человека в генштабе, что, воротившись из похода, подводная лодка "Золотая рыбка" будет ритуально уничтожена. Хоть сами моряки иногда в шутку и называют свои субмарины "железом", но мысль о том, что твой родной боевой корабль во исполнение какого-то гнусного параграфа некоего безумного договора разрежут на "иголки", была непереносима! Более того, лишившись своего подводного корабля, каперанг Рык, известный несгибаемостью перед начальством, наверняка был бы уволен в первобытное состояние и превращен в одного из бесчисленных безработных офицеров. О масштабах этой безработицы гласит красноречивый факт: в городе Кимры в то время на одно место капитана речного трамвайчика насчитывалось до 76 соискателей! Наконец, для понимания героического поступка адмирала Рыка очень важен тот факт, что он не понаслышке был знаком с трудами нашего великого изгнанника-мыслителя Тимофея Собольчанинова, который в юности на Воробьевых горах дал торжественную клятву писать не менее десяти страниц в день, и если ему, допустим, приходилось отрываться от стола, например, для получения Гонкуровской премии, то, воротясь, он увеличивал суточную норму и наверстывал упущенное. Переезд в Россию из изгнания по его прикидкам грозил невосполнимыми и ненастижимыми перерывами в работе. Но даже не это было главной причиной промедления: в глубине души он страшился, что, едва лишь его нога ступит на родную землю, ему настойчиво предложат сделаться чем-то вроде президента или регента, а это в ближайшие творческие планы не входило. Остается добавить, что, придя к власти, адмирал Рык убедительно попросил великого изгнанника вернуться на Родину и поселил его в Горках Собольчаниновских. Но и это произошло позже, а тогда, ощущая сыновний долг перед изнывающей страной, мыслитель вместо себя прислал в Россию книжку под названием "Что же нам все-таки надо бы сделать?" Ее-то и дал почитать своему другу и командиру заместитель по работе с личным составом Петр Петрович Чуланов, который нынче, как все знают, является первым заместителем Избавителя Отечества по работе с народонаселением. Содержание этой книжки, изучаемой ныне в школе, тоже общеизвестно, поэтому напомню лишь моменты, имеющие касательство к нашему повествованию. Тимофей Собольчанинов писал о том, что в России к тому времени имелись все предпосылки для возрождения и "вся искнутованная и оплетенная держава с занозливой болью в сердце ждала своего избавителя". А последняя

глава так и называлась - "Мининым и Пожарским может стать каждый!". Особенно,

как позже выяснилось, в душу командира субмарины "Золотая рыбка" запали такие слова прозорливца: Россию недруги объярлычили "империей зла". Оставим эту лжу на совести вековых ее недобролюбцев. Но пробовал ли кто-нибудь постичь внутридушевно иное словосочленение - Империя Добра?!" Избавитель Отечества никогда не писал никаких мемуаров. Более того, однажды он заметил: политический деятель, строчащий книги, напоминает сомнительного мужчину, который, отобладав женщиной, тут же, не вылезая из-под одеяла, начинает ей же рассказывать обо всем, с ними только что приключившемся... Но, выступая в узком кругу боевых однокашников, Иван Петрович припомнил, как на третий день исторической "автономки" ему приснился вещий сон - будто бы шагает он по Красной площади и останавливается у подножия памятника Минину и Пожарскому. Точнее, даже не у подножия, а возле какого-то торговца русофобской национальности, разложившего свой убогий товар: штампованные часы, зажигалки, брелоки, аляповатую бижутерию, колоды карт с голыми девицами, именуемыми в образованном обществе "нюшками". Собственно, одна из таких колод (во сне!) и заинтересовала будущего Избавителя Отечества, так как на время "автономки" выпадал день рождения друга и заместителя П. П. Чуланова. И вот, когда Иван Петрович внимательно разглядывал подарочных "нюшек", ему вдруг послышался глухой, точно из неизъяснимой глубины идущий голос: "Ры-ы-ы-ык!" Будущий адмирал огляделся, предполагая, естественно, что его окликнул знакомый, какового непременно встретишь, забредя на Красную площадь. ан нет - ни одного привычного лица вокруг не наблюдалось, и лишь тогда он догадался глянуть вверх: позеленевшие от времени губы князя Пожарского медленно шевелились: "Ры-ы-ык, ты не туда смотришь, Ры-ык!" "А куда?" - от неожиданности выронив карты, прошептал потрясенный Иван Петрович. "Туда-а-а!" - ответствовал князь и, тяжко повернувшись всем своим античным телом, указал десницей на Кремль. А Косьма Минин медленно кивнул, подтверждая сказанное..." Каково же было потрясение будущего Избавителя Отечества, когда шифровальщик положил ему на стол политинформацию о том, что на общеизвестном памятнике работы скульптора Мартоса обнаружены множественные трещины (особенно на фигуре Пожарского)! В связи с этим памятник снят с пьедестала и отправлен в центральные реставрационные мастерские. Но отдельные граждане восприняли этот чисто искусствоведческий акт как целенаправленное кощунство, и по Москве прокатилась волна патриотических демонстраций. Все эти события, точнее, их зловещая тень, витавшая в скупых шифрованных информациях, повергли Ивана Петровича в глубокую задумчивость, из которой его вывели торжества по случаю дня рождения друга и заместителя П. П. Чуланова. После праздничного концерта и вышибающего слезу прослушивания магнитофонных поздравлений от оставленных на берегу родных и близких проследовали на обед в кают-компанию. Будущий Избавитель Отечества в честь такого дня приказал вместо положенных 50 граммов "сухаря" всем налить по 100! Испанский исследователь Д. Абладар в своей популярной книге "Роль алкоголя в мировой истории" договорился даже до того, что якобы эти лишние 50 граммов и определили дальнейший ход эпохальных событий. Просто диву даешься, какое незнание этнических реалий и особенностей национального быта проявляют некоторые зарубежные ученые! После обеда Иван Петрович пригласил старших офицеров к себе в каюту, чтоб угостить их коньяком. Потом, как вспоминают некоторые участники исторической "автономки", старпом перетащил в командирскую каюту алюминиевый бидон, где хранились остатки сэкономленного "шила". Дальше, конечно, тихо пели, чтоб не нарушить режим тишины... Глубокой ночью в штурманской рубке заревел "каштан". - Есть, командир! - отозвался сонный, но готовый к подвигу "штурманенок". - Ко мне "бычка". С прокладкой... Когда штурман с навигационными картами появился на пороге капитанской каюты, некоторое время его не могли никак идентифицировать. Будущий Избавитель Отечества несколько минут смотрел на командира БЧ-1 с долгой мукой узнавания и, наконец, молвил: - Менякус... - Простите, Иван Петрович, не расслышал... - М-меняем к-курс! - озвучил приказ командира политрук П. П. Чуланов.

5

Мишка подогнал свой "дерьмовоз" к домику № 85, холодно кивнул радостно выбежавшему навстречу хозяину и великодушно позволил ему собственноручно засунуть гармошчатую кишку в выгребную яму. Включив насос, Курылев присел на ступеньку машины, закурил "Шипку" и пригорюнился. Было от чего! Во-первых, его вызвал к себе начальник отдела культуры и физкультуры и наорал в том смысле, что, мол, когда он, Юрятин, брал его, Мишку, к себе на работу, то ожидал от него гораздо большего. "Не стараешься, Курылев, - нехорошим голосом закончил разнос подполковник.- Ох, не стараешься!" Во-вторых, с Леной по-настоящему Мишка не виделся уже почти две недели: все киносеансы отменили из-за этого идиотского спектакля. Курылев никак не мог въехать, зачем эту изолянтскую самодеятельность снимают на пленку да еще по личному приказу помощника И. О. по творческим вопросам Н. Шорохова. В Демгородок понаехали разные киношники, развязные, любопытные, всюду шныряющие: у изолянта № 241 (бывшего министра юстиции) они сожрали на огороде весь горох. Мало того, поселок перевели на спецрежим, а в съемочную группу подбавили еще нескольких осветителей и помрежей, ничем не отличающихся от остальных, разве только глазами - безмятежно-запоминающимися. И хотя Лена, получив в этом спектакле маленькую роль, постоянно присутствовала в клубе, даже поговорить с ней Мишка не решался, боясь чужих глаз и гнева подполковника Юрятина. Наконец, слава Богу, съемки закончились, кинокодла во главе с режиссером Куросавовым и драматургом Вигвамовым уехала восвояси, следом за ними отбыли и дополнительные осветители-помрежи, но тут у Лены заболел отец - сердечный приступ. Ее освободили от посещения воспитующих киносеансов "по уходу", и долгожданная встреча в кинобудке снова отдалилась. И в довершение всего Мишка не мог теперь останавливаться возле ее палисадника: спецбудку в "Кунцево" достроили, и там круглосуточно дежурили спецнацгвардейцы. А злыдень Ренат сказал как оы между прочим, мол, художники пишут портреты своих любимых, портные шьют любимым самые красивые платья, а ассенизаторы... ну, и так далее. Ведь именно он, Ренат, заставил Мишку познакомиться с Леной, именно заставил... - Вот, леди, ваш сероглазый король! - Сержант с галантной издевкой кивнул на Мишку.- Он спрячет вас в своем замке. А я, как верный вассал, буду ходить дозором и охранять вас от драконов... - Спасибо, - еле слышно проговорила она. В кинобудке Мишка усадил девушку на диванчик, который благодаря интендантской дальновидности можно было разложить в обширную двухспальную кровать, если, конечно, отодвинуть в сторону ящик с песком. Потом достал электрический чайник, налил из крана воды и вставил штепсель в розетку. - Чай будешь? - напрямки спросил он, полагая, что свинопасу обращаться к принцессе на "вы" как-то даже и неприлично. - Буду, - кивнула она. - Спасибо вам... Из зала доносились настолько разнузданные звуки, что даже думать о ситуации, в какой они издаются, не хотелось. Мишка поменял бобины и заварил чай. - Звать-то как? - спросил он девушку и снова почувствовал себя алешкинским подпаском в обществе благородной девицы. - Пятьдесят Пять-Б... - Ну, это ясно... А на самом деле? - Лена... - Миша... - Я знаю... Не вставая с дивана, она дружески протянула ему узкую ладонь. Деликатно пожимая ее, он почувствовал, что кончики Лениных пальцев, ну, просто ледяные. - Англичане говорят, холодные, как огурец! - улыбнулась она. - А у нас говорят, руки холодные, зато сердце горячее! - Может быть, и так, - погрустнела Лена. - Только теперь это ни к чему... - А тебя сюда никто на аркане не тянул, - заметил Мишка, разливая чай по кружкам. - У папы сердце... И спазмы мозговых сосудов... - На черта же он с такими мозгами в политику поперся? - Он хотел, как лучше... - Уже слышали, - усмехнулся Мишка и протянул Лене дымящуюся кружку. - Я ведь не знала. - Она подняла на Мишку грустные глаза. - Я в Англии жила. Я там в Кембридже училась...- Лена машинально выговорила "Кембридж" по-английски. И это почему-то особенно возмутило Мишку. - Ну, конечно, Новосибирский-то университет далеко! Кембридж поближе! - Он нарочно выговорил "Кембридж" так, будто произошел тот от слова "кембрик", а сам Курылев не офицер, а типичная отечественная пьянь-темень в исполнении сатирика-русофоба. - Я там писала диссертацию об Уайльде! - точно не замечая измывательства, ответила Лена и подула на чай. - Ну, ясное дело: Василий Иванович Белов для вас не фигура! Вас только голубые интересуют! - В сердцах саданул Мишка и понял, что хватил лишку. - А почему вы так со мной разговариваете? - спросила Лена, холодно глянув на осведомленного ассенизатора. - А как мне с вами разговаривать? - Как с человеком. - А вы думали с вашим папашей о том, что я человек, когда кусок колбасы штуку стоил? Когда мне зарплаты на три дня хватало, а потом хоть сапоги жри?! Вы думали, когда страну, как мацу, на куски ломали?! - Спасибо за чай. - Лена поставила кружку на табурет и встала. - Ну, понятно: это же не "липтон", это всего-навсего "Цветок российской Аджарии"! - Нет, не поэтому. - А почему? - Он горячий, - ответила Лена и заплакала. Мишка пожал плечами, опустился перед табуретом на колени и подул в кружку, но не рассчитал - несколько чаинок вместе с кипятком попали ему в глаз. - Ух, е-е-елки мота-алки! - Что с вами?! - испугалась она. - У-у-ю... Вот ослепну теперь, и выгонят меня с работы! - завыл Мишка, жмуря невезучий глаз. - Подождите! Дайте я посмотрю. Я осторожно... Внимательно сузив глаза и приблизив свое лицо к курылевскому, так что стало слышно ее дыхание, Лена сначала осторожно осмотрела возможные повреждения, а потом теперь уже теплыми, а не холодными пальцами легко стряхнула чаинки с зажмуренного века. - По-моему, ничего страшного. Можете открыть глаз. - Боюсь! - Не бойтесь! - Свет! - воскликнул Мишка. - Я вижу свет! - Миша, вы мне нарочно разрешили прийти сюда, чтобы поиздеваться? - вдруг спросила Лена. - Нет, не для этого. - А для чего? - Жалко мне тебя - вот для чего...- ответил Мишка и снова почувствовал себя свинопасом, повстречавшим на дороге босую, оборванную, попавшую в беду принцессу. - Рехнешься ты здесь со своим папашей! - Я знала, на что шла! - гордо вскинулась она. - Знала? - глумливо изумился Курылев. - Да! - Да-а? - Нет, не знала...- тихо ответила Лена и снова заплакала. ...Мишка тяжко вздохнул, щелчком послал в кусты докуренную до полного ничтожества сигарету и поймал себя на том, что ощущает в душе и теле какую-то пустоту, или, если выражаться по-военному, некомплектность. Звучит, конечно, нелепо, но зато точно. Это опущение теперь всегда появлялось у Курылева, когда он долго не виделся с Леной. "Похоже на любовь,- поднимаясь, чтобы выключить насос, подумал Мишка. - Юрятин узнает - убьет!" Изолянт № 85, в прошлом знаменитый редактор популярного еженедельника, счастливо улыбаясь, бросился вытаскивать из ямы кишку. - Господарищ оператор, - отдышавшись, предложил он. - Свежую газетку посмотреть не желаете? Еще никто не видел... - В дом заходить не положено! - строго ответил Курылев, чтобы только отвязаться. - А я сюда принесу! Я мигом... Дело в том, что на общем собрании обитателей Демгородка изолянт № 85 был почти единогласно избран главным редактором стенной газеты "Голос свободы", которая после мягкого нажима генерала Калманова стала называться просто "Голос". Делалась газета с размахом - 1,5 м х 3,5 м. А оформлял ее, между прочим, один из самых высокооплачиваемых в мире художников, придумавший в свое время нашумевший стиль "посткоммунистической идологии". Суть этого стиля, даже точнее - метода, сводилась к тому, что художник привозил из подмосковного пионерского лагеря, скажем, гипсового пионера, вставлял ему в руки, скажем, переходящее знамя областного совета профсоюзов и называл все это, например, "Идологема 124/6Х-9", а потом продавал за сумасшедшие деньги на аукционе Сотби. Взяли художника в тот самый момент, когда он в тайно нанятой мастерской - владелец сразу сообщил куда следует - заканчивал свою новую работу, призванную отразить его, абсолютно неверное, понимание произошедших в России перемен. Это была бронзовая статуя адмирала Нахимова, выкрашенная в красно-коричневый цвет и испещренная бесчисленными строчками, повторявшими на 24 языках одну-единственную фразу: "Над всей Испанией безоблачное небо". Кстати, саму статую он задешево купил на Украине, где к тому времени уже заканчивалась замена москальского пантеона на свой, кровноприсущий. Но справедливости ради нужно сказать, не всегда вражьи статуи валили с пьедесталов и ставили свои кумиры, иногда ограничивались переименованием: так, известный памятник гетману Хмельницкому в Киеве был в целях экономии объявлен памятником гетману Мазепе... Когда адмиралу Рыку сообщили о творческом проступке знаменитого художника, он посмеялся, поиграл своей серебряной подзорочкой и молвил, пусть, стало быть, в Демгородке поживет, пока по-правдашнему рисовать не выучится, а то ведь чужое пакостить - дело нехитрое... - Что я вам сейчас покажу, господарищ оператор! - Запыхавшийся № 85 пытался развернуть перед Мишкой здоровенный рулон ватмана. - Может, не надо? - Надо-надо! Подержите, пожалуйста, угол. Ага! - Счастливый редактор показал пальцем в центр листа.- Гвоздь номера! В рубрике "Огородные новости" сообщалось, что изолянты № 481 (бывший сопредседатель партии "Демократическая Россия") и № 168 (бывший генсек компартии) включились в конкурс на самую большую тыкву, выращенную без применения химических удобрений. Информацию написал №47 (бывший посол в США), и она была проникнута тонкой иронией профессионала, снисходительно наблюдающего несбыточный энтузиазм дилетантов. В прошлом году № 47 выкатил на суд общественности двенадцатикилограммового гиганта! - Правда же, интересно? - Безумно, - вяло отозвался Мишка, разглядывая лист, оформленный куриной лапкой, которую обмакивали в разные краски. Раздел "Страницы истории" открывался фрагментами мемуаров изолянта № 177 (бывшего шефа внешней разведки). Довольно убедительно он доказывал, что приписываемые поселенцу № 180 (бывшему командующему стратегической авиацией) слова "За демократию Кремль разбомблю!", якобы сказанные им в дни августовского (1991 г.) псевдопутча, есть не что иное, как выдумка безответственных и зловредных журналистов. Но Мишка-то сразу смекнул прицельный смысл этих самых мемуаров: участки обоих изолянтов располагались рядом, а над домиком бывшего стратегического летчика по личному распоряжению адмирала Рыка была подвешена на тонком тросике здоровенная авиационная бомба. И хотя все вокруг уверяли друг друга, что "она не заряжена", это были уже четвертые оправдательные мемуары, написанные соседями несчастного военлета, погорячившегося в далеком августе 1991 года... - Ах, если б вы знали, господарищ оператор, что у нас в редакционном портфеле! - закатывая глаза, сообщил № 85. - Мне без разницы, - буркнул Мишка и, повернувшись к редактору спиной, направился к машине. - Я понимаю... Но зато все оригиналы тщательно хранятся! - Семеня рядом, информировал № 85.- Они от руки написаны. Понимаете?.. - С меня хватает, что я ваше говно вожу,- отрубил Курылев, впрыгнул в кабину и захлопнул дверцу. Но упорный изолянт все никак не отставал. Сбитый с толку этой назойливостью, Курылев сам не заметил, как оказался в "Кунцево", возле домика № 55. А ведь зарекался! Спецнацгвардеец, дежуривший возле новенькой будки, завидев Мишку, блудливо заулыбался и махнул рукой. И хотя Курылев понимал, что парень фамильярничает совсем не из-за Лены, а из-за этих чертовых секс-кадриков, но все равно было неприятно и горько. Лена в палисаднике возилась с клубникой, кажется, обрезала усы. Увидав знакомую машину, она поднялась с коленей и, упершись руками в бедра, выгнула затекшую спину. Но у Мишки от этого обыкновенного огородного телодвижения сердце налилось тяжкой истомой. Лена тем временем сняла с головы косынку и поправила волосы, что на их языке жестов означало: сегодня они увидеться не смогут. Курылев в ответ приложил правую руку к левой стороне груди и, уже проехав участок № 55, еще раз глянул на Лену через боковое зеркало: она стояла, уронив руки, и печально глядела вслед машине. Мишка сразу подумал вот о чем: при первой же встрече нужно будет предостеречь ее от таких взглядов! Он даже мысленно хотел сформулировать, каких именно взглядов, чтобы потом доходчивей объяснить Лене, но не успел... Произошло то, чего Мишка никак не ожидал. Она вдруг торопливо повязала косынку вокруг шеи, наподобие пионерского галстука. А это на их секретном языке означало, что стряслось нечто чрезвычайное - подробности в тайнике! Тайник Мишка оборудовал на параллельной Пятой улице в щели между бордюрными камнями. Правда, если говорить честно, этим тайником они еще пока ни разу не пользовались. Да и разработанный Курылевым язык жестов тоже пока служил им в основном для нежных развлечений - ладонь, приложенная к сердцу, означала: "Я тебя люблю!" Записку Мишка решился прочитать, только миновав третий КПП. В ней, как и договаривались, печатными буквами по школьным клеточкам было написано: Я БЕРЕМЕННА.

6

Культурно-историческое общество имени матери адмирала Антонины Марковны Рык (в девичестве Конотоповой) выросло в Демгородке на базе легального кружка "Переосмысление", основанного изолянтом № 739 - бывшим столичным префектом. В свое время он печально прославился тем, что продал иностранцам набережную Москвы-реки от Крымского моста до высотки на Котельниках, причем левую сторону - голландцам, а правую - южноафриканцам. Едва учредившись, общество обратилось в инстанцию с убедительной просьбой разрешить на сцене демгородковского клуба поставить какую-нибудь пьесу с активно-благонамеренным сюжетом. Узнав про затею огородных пленников, Избавитель Отечества поначалу только усмехнулся, а потом задумался и принял, как всегда, необыкновенное решение: он приказал специально для изолянтского драмкружка написать драматическое произведение, где популярно и образно излагалась бы история краха псевдодемократического антинародного режима. Более того, в будущем спектакле поселенцы должны играть не каких-нибудь воображаемых пресонажей, а самих себя! Что и говорить, задача ставилась нелегкая, ведь речь шла о совсем еще свежих, не улегшихся в прокрустово ложе исторической науки событиях. Объявили конкурс с большим премиальным фондом. К всеобщему изумлению, победил драматург Вигвамов, известный своими трагедиями из жизни Льва Троцкого, а в последние годы работавший ночным разносчиком пиццы в Филадельфии. Поскольку никаких дипломатических отношений между Россией и США в ту пору не существовало, Вигвамов был обменен на американского эксперта по разоружению, которого в момент переворота обнаружили в Главном бункере: он пил виски со льдом, положив ноги на пульт с российской ядерной кнопкой. Первое публичное чтение пьесы "Всплытие" состоялось в демгородковском клубе вместо очередного воспитующего фильма и вызвало возмущение даже большее, чем ненавистная порнуха. Подавляющее большинство изолянтов (за. исключением активистов драмкружка) наотрез отказалось исполнять роли, откровенно говоря, списанные с них самих, и пригрозило переправить коллективный протест в Международный Красный Крест! Толстый подполковник Юрятин, задыхаясь, бегал по сцене и грозил ввести беспрерывный показ порнографической кинопродукции. Бесполезно! С докладом о возникших трудностях в Москву на вертолете вылетел генерал Калманов. Избавитель Отечества его принял, спокойно выслушал и, поигрывая серебряной подзорной трубочкой, подошел к заиндевевшему окну своего кремлевского кабинета. "А зима-то какая нынче, - молвил он. - Настоящая русская зима!" После этого в Демгородке начались непрерывные перебои с углем, и центральная котельная в целях экономии была вынуждена снизить температуру в изолянтских домиках до критической: чай, конечно, в стакане не замерзал, но ложечка в него всовывалась уже с трудом. Повторная читка пьесы состоялась в хорошо натопленном клубе и прошла - извините за невольный каламбур - в гораздо более теплой атмосфере, нежели предыдущая. Драматург Вигвамов, примечая в зале знакомые лица, приветливо кивал, охотно отвечал на вопросы, а в случае доказательных претензий шел на разумные уступки будущим исполнителям. Так, например, изолянт № 21 (бывший вице-президент) запротестовал против того, что по ходу пьесы он должен поднять окурок и швырнуть его в президента. Разумеется, все прекрасно знали: вскоре после выборов отношения между этими двумя политиками не заладились, и президент, пользуясь своим служебным положением, отстранил вице-президента от государственного кормила, поручив ему блюсти санитарно-гигиеническое состояние улиц. Каждое утро, отправляясь на службу в Кремль, президент останавливал свой кортеж и посылал любимого пресс-секретаря подобрать на тротуаре окурок пообмусоленнее. А приехав на работу, глава государства ногой распахивал дверь кабинета вице-президента, смотрел исподлобья и швырял на ковровую дорожку подлый чинарик. Ясное дело: когда адмирал Рык в своей знаменитой шифрограмме потребовал немедленного отстранения от власти антинародного президента, вице-президент сам вызвался встретить шефа в аэропорту и арестовать. Но, увидав своего притеснителя, энергично спускающегося по трапу в окружении советчиков, он так разволновался, что машинально закурил и, сделав несколько глубоких затяжек, бросил сигарету себе под ноги. А президент, вовсе даже не собиравшийся списывать себя в исторический архив и рассчитывавший смелым нахрапом повернуть события вспять, подошел к нему вплотную и процедил сквозь зубы: "Ну-ка подними!" Вот в этом самом месте и разошлись взгляды драматурга Вигвамова и прототипа-исполнителя. По пьесе вице-президент после мучительного раздумья поднимает окурок и тут же бросает его в лицо своему обидчику, что, собственно, и стало сигналом к аресту, который ловко и с удовольствием осуществила группа захвата не без помощи личных телохранителей президента. Но в реальности вице-президент никаких окурков, конечно, не поднимал, а просто громко и крайне непечатно выругался, что, собственно, и послужило сигналом к заламыванию рук. После долгих споров сошлись на следующем художественном прочтении исторического факта: изолянт № 21 окурка не поднимает, но энергично топчет его ногами, бормоча при этом невнятно-гневные слова. Ободренный уступчивостью драматурга, попытался добиться послабления и поселенец №36 (один из многочисленных бывших премьер-министров). Узнав о восторженной встрече, оказанной адмиралу Рыку во Владивостоке, и его триумфальном шествии по Сибири, когда за увитым цветами поездом Избавителя Отечества с песнями бежали тысячи людей, смертельно испуганный премьер-министр по ходу пьесы говорит: О субмарина, ты стрела судьбы! Мечтал о славе, но обрел бесчестье! Я ухожу без воли, без борьбы. В отставку, в глушь, в Манчестер... № 36 возражал в том смысле, что никто в Манчестер его не звал и он даже туда не собирался, так как кафедру ему предлагал Оксфорд, где он, будучи профессором, планировал прочитать курс лекций "Россия как этносоциально-политическая альтернатива мировому прогрессу". Однако Вигвамов назвал претензии бывшего премьера "мелкими цепляниями" и наотрез отказался менять текст. И это понятно: никогда нельзя путать художественную реальность с исторической! К примеру, титул "Избавитель Отечества", если верить пьесе, стихийно придумывает ликующий народ. А на самом-то деле его придумал заместитель адмирала по творческим вопросам Николай Шорохов. Очень любопытна история их знакомства, убедительно доказывающая, что Иван Петрович щедро черпал себе сподвижников из самых пасионарных глубин родного народа. Однажды, еще будучи молоденьким лейтенантом, он, направляясь после очередной "автономки" в крымский санаторий, оказался проездом в Москве. До отхода поезда у него оставалось несколько часов, а попасть в столичный ресторан по тем временам было не так уж и просто. Тогда Иван Петрович, всегда отличавшийся сметкой и предприимчивостью, решил под видом любителя поэзии проникнуть в Центральный Дом литераторов. Понятно, его сразу же разоблачили, закричали "Покиньте дом!" и хотели прогнать, но тут над обаятельным офицером в черной морской форме сжалился бородатый, небогато одетый поэт Николай Шорохов. Он не только провел своего нового знакомого вовнутрь, но и сердечно присоединил к столу, где бурно пировали его собратья по перу, отмечая смерть известного критика. Очнулся Иван Петрович в поезде, где-то под Курском. В кармане от приличной отпускной суммы оставалось всего несколько мятых трешек и пятерок, но зато имелась книжечка Николая Шорохова "Проруби" с теплой дарственной надписью. Придя к власти, адмирал Рык приказал разыскать поэта. Но, чтобы глубже понять искренний восторг людей, дружно скандировавших под стенами древнего Кремля "Из-ба-ви-тель О-те-чест-ва!", нужно кое-что напомнить читателям. Несколькими днями раньше, выступая по телевидению, адмирал Рык вдруг побагровел - это случалось с ним всегда, если он думал об утеснениях простых людей, - и гневно рассказал о своем недавнем посещении нескольких частных магазинов, да и государственных тоже. В заключение он выразился в том смысле, что никак не может понять, почему народ так терпеливо сносит совершенно издевательские розничные цены. На следующий день группа возмущенных единомышленников зашла в роскошный торговый дом "У Тенгизика", что на Кутузовском, и по возможности спокойно спросила, сколько стоят спички. "Сто рублей", - простодушно ответил продавец. Через полчаса, извещенные о том, что никакого торгового дома у Тенгизика больше нет, владельцы других магазинов и шопов резко сбросили цены как на спички, так и на сопутствующие товары, включая автомобили. Но было поздно. Незатейливый вопросик "Сколько стоят спички?" стал боевым кличем народа, воспрянувшего от Бреста до Владивостока и от Мурманска до Бухары. Стихийный протест вылился в мощное движение, получившее впоследствии среди ученых название "восстание спичечников". О, это было удивительное время, когда бомжи упивались "наполеонами", а привокзальные кокотки щеголяли в нарядах от Пьера Кардена, когда на улицах городов стояли тысячи брошенных хозяевами иномарок: сознаться в обладании "мерседесом" или "вольво" было равносильно самоубийству. Но могли отдубасить и за новенькие "Жигули". Уничтоженные торговцы в ответ на страшный вопрос о стоимости спичек истерически выкрикивали давно уже похороненную в развалинах социализма цену - "Копейка!", но и это не помогало. Положение спас сам Избавитель Отечества. Ровно через неделю он выступил по телевидению и сказал: "Ладно. Проучили, и хватит. Пусть торгуют, но только совесть не продают!" С этого заявления многие специалисты отсчитывают начало процесса, в короткий срок сделавшего рубль самой твердокаменной валютой в мире! Тем более что вскоре адмирал Рык заметил. "Ну, вот, с экономикой вроде разобрались. Теперь подзаймемся территориальной целостностью..." Но, естественно, никаких мелочных подробностей Второго собирания Российских земель (ВСРЗ) в пьесе "Всплытие" вы не найдете, ибо теперь все эти детали - достояние историков. Поделенная на губернии, как встарь, Россия расцвела в полном национальном симбиозе и позабыла о горькой поре Второй Политико-экономической Раздробленности (ВПЭР). В пьесе же мы просто видим красочную костюмированную сцену, когда посланники всех народов (их играют бывшие национальные лидеры) слетелись в Москву, чтобы подписать трактат о вечном братстве. Как легкое напоминание о трудностях и невзгодах ВСРЗ звучат слова белорусского посланца: Лишь кровные братья умеют так ссориться крепко, Лишь кровные братья мириться умеют навек! Да еще украинский брат, потупясь, сообщает, что памятник Богдану Хмельницкому в Киеве, сгоряча переименованный в памятник Мазепе, вновь носит гордое имя гетмана-воссоединителя! Премьера спектакля на телевидении состоялась в День очередной годовщины Избавления Отечества, и, надо сказать, ведущие театральные критики довольно скептически оценили сцену подписания трактата, указывая на ее "художественную недотянутость". Зато единодушный восторг вызвала сцена так называемой "голой демонстрации". Придя к власти, адмирал Рык, упаси Бог, не стал запрещать ни одной партии, которых к тому времени в стране насчитывалось более четырехсот. Нет, он просто издал указ: гражданин, состоящий в какой-либо политической организации, обязан уплачивать в фонд Возрождения Отечества 75% своего

заработка. Вот почему под гомерический хохот на сцене возникает группка едва прикрытых партийцев. Но Мишке Курылеву во всем этом спектакле была интересна лишь одна сцена, где появлялась роскошно одетая Лена, изображающая аристократическую девицу. По мысли автора, эта якобы студентка Кембриджа на самом деле прожигала жизнь и бездумно транжирила деньги, уворованные ее коварным отцом у доверчивого народа. Появлялась Лена в сопровождении своры пьяных плейбоев (активистов драмкружка), и один из них, развязно приставая, спрашивал: Откуда деньги у тебя, май беби, Когда народ ваш на воде и хлебе? А Лена, оказавшаяся, к удивлению Курьшева, очень талантливой актрисой, отвечала, мессалинисто хохоча: Когда б вы знали, сколько в банках ваших Хранится в тайне миллионов наших, Вы б обалдели б...

7

- Только ты должен быть очень осторожным! - прошептала Лена. - Почему? - глупо спросил Мишка. - Потому что по-настоящему у меня никого еще не было...- ответила она и посмотрела на него так, точно призналась в какой-то неловкой, даже стыдной вещи. - А Кембридж? - При чем тут Кембридж, глупенький?..- еле слышно засмеялась Лена и прижалась щекой к волосатой курылевской груди. ...Мишка запомнил на всю жизнь: в тот вечер, когда они наконец перешагнули черту, вдоль которой на ощупь бродили вот уже четыре месяца, он не чувствовал никакого вожделения, а только мучительную испепеляющую нежность и даже на миг по-ребячески испугался, что эта неподъемная нежность вдруг сделает его плоть беспомощной и бессильной... - Здорово, влюбленный андрогин! - на следующий день, увидев Курылева на третьем КПП, сказал, усмехаясь, Ренат. - Привет,- отозвался Мишка, напуская на себя деловитую озабоченность. - Ну, если ты теперь решил стать конспиратором, тогда не светись! - тихо, но зло посоветовал сержант. Наверное, и в самом деле со стороны Курылев выглядел вызывающе счастливым, да он и сам чувствовал во всем теле головокружительную клубящуюся память о Лене. В конце концов, подавая машину назад, он снес забор у домика № 479, где проживал видный деятель коммунистического и рабочего движения, угодивший в Демгородок за то, что попытался оценить переворот адмирала Рыка с точки зрения теории классовой борьбы. Смотреть на поваленный забор сбежалось полпоселка. Пришел, борясь с одышкой, и № 55, Ленин отец. Он дождался, пока одуревшая от бессобытийного существования публика вдоволь наохается, и подошел к Курылеву, который по своему обыкновению сидел на подножке "дерьмовоза", покуривая "Шипку". - Здравствуйте, Миша! - сказал старик. - Здравствуйте, № 55! - ответил Курылев, высунувшись из облака воспоминаний ровно настолько, чтобы прочитать номер на "джинсовке" приблизившегося изолянта с удочкой. - Меня зовут Борис Александрович, но это не важно... Я просто хочу поблагодарить вас за Лену! Спасибо... В ответ Мишка не смог вымолвить ни слова... Потом, после всего, она попросила его не оборачиваться и пальцем начертила на влажной Мишкиной спине какое-то слово. Это было так приятно, что он сначала различил кожей всего лишь один восклицательный знак "Понял?" - спросила она. "Нет, еще!" И она снова повела ноготком по вздрагивающим курылевским лопаткам. "Понял?" "Нет, еще. еще!" - просил Мишка, хотя все уже давно понял. А она опять и опять писала пальцем по его дрожащей коже: "Спасибо! Спасибо! Спасибо!.." - Вы знаете, - продолжал №55. - Если б во время этих жутких сеансов вы не прятали б Ленхен у себя, я бы определенно сошел с ума! Даже опытным людям нелегко, а она у меня ведь совсем несовременная девушка. Вы понимаете? - Понимаю... - Вы знаете, я так жалею, что она не закончила диссертацию! - дрожащим голосом воскликнул №55. - Я так сожалею, что она приехала сюда! Я был категорически против, чтоб вы знали... Ведь ее отсюда не выпустят, даже если я умру... - Вы, Борис Александрович, живите! Так для всех будет лучше...- ответил Курылев и, не попрощавшись, пошел выключать насос. С самого начала знакомства Лена просто замучила Мишку рассказами об Англии, о
Кембридже, об Уайльде. Наверное, так ей было легче. "Ты знаешь, - восторженно говорила она, - меня постоянно принимали за леди! Я даже однажды слышала, как меня за глаза называли "эта юная леди". Представляешь? А однажды один очень известный профессор-лингвист очень долго ко мне приглядывался и потом сознался, что никак не может определить по произношению, из какого я графства... Когда ему сказали, что я из России, он просто обалдел! ...Представляешь?" "Представляю", - кивал Мишка. "А однажды меня пригласили на заседание Уайльдовского общества. Я делала там доклад о русских переводах "Баллады Редингской тюрьмы". Ну, сам понимаешь: Чуковский, Брюсов, Топоров..." "Понимаю", - кивал Мишка. "Всем очень понравилось. Потом за ужином в готическом зале при свечах лорд Уиндерфильд сказал мне, что восхищен моим знанием Уайльда, но полагает, по-настоящему этого писателя может понять лишь тот, кто вкусил несвободу. А я сказала ему, что есть такая русская поговорка "От сумы и от тюрьмы...", и даже пошутила, что ради Уайльда готова посидеть немного в тюрьме. Он тоже засмеялся и предложил рекомендательное письмо к своему близкому другу - начальнику образцовой Ливерпульской тюрьмы..." - Ты, значит, из-за Уайльда в Демгородок приехала? - язвительно полюбопытствовал Курылев. - Ну, почему тебе так нравится меня обижать? Я же не спрашиваю, почему ты здесь служишь! - А потому что очень кушать хочется. - Ми-ша, только не злись! Иначе я больше не смогу принимать твои приглашения. Лучше давай я покажу, как здороваются масоны! Хочешь? - Думаешь, понадобится? - хмуро улыбнулся Курылев. - Как знать, как знать! - подхватила она, радуясь его отходчивости.- Вот смотри... Лена осторожно взяла мозолистую курылевскую руку и согнула крючком его безымянный палец, потом то же самое проделала и со своим безымянным пальчиком, а затем вложила узкую ладошку в бугристую Мишкину ладонищу, но таким образом, что их согнутые пальцы сцепились как бы в знак примирения. Со стороны все это выглядело так, будто два человека просто-напросто пожимают друг другу руку. - На самом-то деле мы установили с тобой тайную братскую связь! - свистящим шепотом сказала Лена. - Правда, здорово? - А твой отец действительно масон? - спросил Мишка. - Господи, ты Боже мой! - Она вырвала свою руку из этой вольнокаменщицкой сцепки. - Это же шутка! Вы ничего не поняли... Только совсем недавно и с большим трудом Курылев склонил ее к тому, чтобы говорить друг другу "ты", вернее, чтобы она говорила ему "ты". И вот вдруг это ледяное "вы". Дело прошлое, в ту минуту Мишка перепугался. - Я к вам больше никогда не приду! - пообещала она, вставая. И действительно некоторое время она не показывалась. А Мишка через проекторное окошечко выискивал в зале ее гордо поднятую темноволосую голову. Один раз он засек, как Лена исподтишка глянула в сторону кинобудки, но, заметив в отверстии курылевскую физиономию, сделала вид, будто просто праздно оглядывается. Через две недели она все-таки пришла и сказала: "Прости, я была не права..." "Ага,- подумал Мишка.- Теперь осталось, чтобы принцесса поцеловала свинопаса!" И она поцеловала, но ждать пришлось еще три месяца. Именно ждать и ни в коем случае не торопиться, ибо это возникшее чувство вины перед ним, простым и трудно живущим парнем, по регулируемым законам природы само собой обязательно должно было перерасти в совершенно иное чувство! Гормон играет человеком. Только нельзя торопиться!.. - А у тебя много было женщин? - однажды спросила Лена. - Встречались... - А вот скажи, когда ты вспоминаешь про них, что ты вспоминаешь - лицо, тело, волосы, глаза?.. Или... какие они были в постели? Мишка ответил что-то уклончиво-неопределенное и, чтобы уйти от чреватой темы, перевел разговор на потрясший тогда весь Демгородок случай с молоденькой женой бывшего министра внешней торговли. Она очень хотела ребенка, но у них никак не получалось, видимо, потому, что супруг все отдавал делу преступной переброски за рубеж российских национальных богатств. И вдруг, уже в огородном плену, получилось! Несчастная женщина долго скрывалась от медосмотров, но на пятом месяце ее разоблачили, увезли в областную больницу и там сделали так, что она уже при всем желании не смогла бы нарушить пункт 33,6 "Внутреннего распорядка спецпоселения ДГ-1". - Господи! - прошептала Лена. - Я бы не пережила... А первый поцелуй Мишка выиграл у нее в споре. Спорили, разумеется, по поводу "Розового купидона". Шумная эта история началась с того, что изолянт № 49 (бывший генеральный прокурор) внезапно решил написать новейшую историю демократии в России, о чем и оповестил общественность через газету "Голос". Общественность, в особенности некоторые наисторичившие личности забеспокоились, как бы он что-нибудь там не перепутал, и стали довольно часто заглядывать в домик № 49 - подсказать, уточнить, прокомментировать, обозначить. А поскольку идти в гости с пустыми руками неловко, то приносили кто домашних огурчиков, кто клубничного варенья, кто вообще замысловатую бутылочку из "Осинки". Все шло очень пристойно и взаимовыгодно, пока летописец не дал маху, коснувшись истории знаменитого "Розового купидона", купленного ЭКС-президентшей в Нью-Йорке во время встречи на высшем уровне. Кто же мог подумать, что несколько строк об этом злополучном бриллианте, давно уже конфискованном и подаренном известной исполнительнице народных песен Ксении Кокошниковой, вызовут такую бурю! Впрочем, поначалу бурю ничто не предвещало, но через два дня, прореживая морковку на своих соседствующих участках, бывшие президентши жутко поссорились. Впрочем, нет, поссориться они не могли, так как фактически не разговаривали, а лишь, находясь вблизи друг друга, произносили вслух фразы, наподобие того, как актер, выйдя на сцену, изображающую ночной сад, говорит перед полным залом: "Ночь! Ни души кругом!" Так вот, через два дня, прореживая морковь, ЭКС-президентша заметила в пространство: "Надо же, еще только июль, а корнеплод уже такой крупный..." "Прямо как "Розовый купидон",- вдруг добавила из-за забора экс-президентша. Боже праведный, что тут началось! Последующие дни весь Демгородок был занят проблемой, как и кем будет наказан прокурор-историк, вытащивший из нафталина забвения такой опасный сюжет. Некоторые полагали, что вообще не будет наказан, так как на слезы и призывы к мести ЭКС-президент якобы ответил своей жене, что ее неодолимая тяга к неестественной роскоши чуть не стоила ему доброго имени в мировой политике. Другие же, наоборот, считали, что будет наказан, и жестоко, ибо, узнав об оскорблении, нанесенном его супруге, ЭКС-президент якобы топал ногами и требовал пресс-конференции с участием зарубежных журналистов... Возник даже стихийный тотализатор, организованный изолянтом № 617, в прошлом известным священником-депутатом, прославившимся тем, что в ходе нередких внутрипарламентских потасовок он действовал наперсным крестом, как боевой цепью. Но участвовать в этом тотализаторе ни Лена, ни Мишка не стали (у нее не было "осиновых" талончиков, а Курылеву строго запрещалось), они просто поспорили на поцелуй. Наивная Лена считала, что ЭКС-президентша окажется выше всей этой житейской скверны, а многоопытный Курылев был уверен, что гораздо ниже... И вот после окончания очередного воспитующего киносеанса бывшая первая кремлевская леди решительно встала, резко подошла к прокурору-историку и с оттяжкой врезала ему "по твари", как выразился бы обитатель Гомельской губернии. Впрочем, отважный летописец был готов ко всему - он ждал приближавшуюся к нему эринию с мужественной улыбкой, какой обычно пациент встречает надвигающегося дантиста с зубодеркой. А после того, как отзвенела пощечина, он произнес фразу, которую, наверное, обмозговывал всю предшествующую ночь: "Это пощечина для истории!" Отнаблюдав развязку и выждав, когда смолкнут возмущенные крики тех, кто выиграл и теперь искал батюшку с кассой, Мишка повернулся к Лене и молча показал пальцем на свою щеку. Он был очень удивлен, когда она поцеловала его не в щеку, а в губы, поцеловала старательно, точно выводила ученические прописи. - Я смешная, да? - спросила она, переведя дыхание. - Ну что ты! - успокоил Мишка и решил с этой глупенькой телепаткой быть поосторожнее даже в мыслях. ...А через две недели они лежали на широко разложенном интендантском диване, и Лена, уткнув голову в волосатую курылевскую грудь, шептала: - Ты очень красивый. У тебя очень красивое тело. Ты похож на античного полубога! - Почему полубога? - спросил Мишка. - Потому что боги снисходили к возлюбленным в виде золотого дождя или белоснежного лебедя, а потом исчезали... А полубоги оставались жить с любимыми на земле. Ты не исчезнешь? - А ты? - Я первая спросила. - Нет... - Не исчезай! Ты самый лучший в мире мужчина! - Да уж... Тебе и сравнить-то не с чем... - А зачем сравнивать, если ты все равно самый лучший в мире мужчина! В тот миг Курылев постарался забыть, что любое пособие по гармоничному сексу рекомендует, особенно женщине, хвалить партнера как можно чаще и беззастенчивей. Он просто блаженно лежал рядом с Леной, гладил ее восхитительную кожу и думал про то, что, даже побывав в объятиях свинопаса, принцесса остается принцессой. Конечно, свинопас не становится после этого принцем, но свинопасом все-таки быть уже перестает... Хотя бы чуть-чуть... И еще он думал о том, что у него есть еще минуты полторы, а потом надо будет вскакивать и менять бабину с пленкой... С тихим стрекотом работал кинопроектор. Конический луч, пробивающий темноту кинозала, напоминал опрокинутое набок воспоминание о пирамиде. Фильм назывался "Моя четвероногая подружка".

8

Утром, въезжая в Демгородок, Мишка был настолько рассеян, что чуть не отдал дежурному спецнацгвардейцу вместо путевки записку, которую собирался заложить в тайник. На тетрадном вчетверо сложенном листке было по клеточкам выведено: НИКОМУ НЕ ГОВОРИ. Я ЧТО-НИБУДЬ ПРИДУМАЮ. ПРИХОДИ СЕГОДНЯ В 17.00 К НАМ. Конечно, на это небезопасное свидание Мишка решился не сразу. От мысли, что они наконец-то снова останутся одни, у Мишки серебряными иголочками закололо все тело. "Юрятин убьет!" - обреченно подумал он. Без особых трудностей определив записку в тайник, Мишка сделал крюк и, проезжая через "Кунцево", высунул руку в окошко и громко похлопал по внешней стороне дверцы. Это означало: "Срочно забери письмо из тайника". Лены в палисаднике не было, скорее всего она сидела рядом с больным отцом, но Курылев знал, что, услышав звук подъезжающей машины, она подошла к окну и внимательно смотрит в щель между занавесками. Когда без трех минут пять, демонстрируя трудно дающуюся неторопливость, Мишка подходил к киноторговому центру, то сразу почувствовал неладное. Так оно и оказалось: возле "Осинки" бушевала драка. Первым делом Курылев отыскал глазами Лену: прижавшись спиной к витрине, она с ужасом и презрением смотрела на происходящую разборку. Били изолянта № 62 - толстого человека, похожего на выросшего до ошеломительных размеров крота. В тяжкие годы владычества врагоугодников и отчизнопродавцев он был членом координационного совета движения "Демократы в поддержку демократии" (ДПД) и председателем Всероссийского общества защиты детей-инвалидов имени возвращения академика Сахарова из горьковской ссылки. А, как известно, с давних пор благотворительность - самый верный и короткий путь к благосостоянию. Арестовали человека-крота в международном аэропорту Шереметьево-2, когда он уже намылился лететь во главе команды мужественных спортсменов на V Международные соревнования детей-инвалидов по настольному теннису в Лиссабон. Металлические детали четырнадцати инвалидных колясок, как позже выяснилось, были изготовлены из золота и платины. Но, даже лишившись всего этого, хитроныра-благотворитель оказался самым богатым обитателем Демгородка. Кстати говоря, в ходе следствия по делу пособников антинародного режима, а также во время открытого суда, проходившего на Малой арене Лужников, стало общеизвестно, что большинство арестованных имеют довольно крупные счета в западных банках. В качестве жалкого лепета оправдания они уверяли, будто эти средства обрели за книги, опубликованные за рубежом, и лекции, читанные там же. Однако абсолютно беспристрастная комиссия, состоявшая в основном из морских офицеров и ткачих с "Трехгорки", подсчитав, пришла к выводу: чтобы заработать подобные суммы, каждый подсудимый должен был издать не менее 120 томов или прочитать около 21 000 лекций. А если учесть, что вся человеческая жизнь состоит примерно из 20 тысяч дней, то вздорность этого наглого лепета становится очевидной. Кроме того, в процессе разбирательства выяснилось, что агентам антинародного правительства удалось-таки обнаружить спрятанные на Западе знаменитые деньги партии. И пока продажная демократическая пресса лила крокодиловы слезы по поводу исчезнувших сокровищ, они были надежно перепрятаны там же на Западе. Несколько человек из окружения бывших президентов знали судьбу этих неуловимых денег, но вскоре после победного, усыпанного цветами въезда адмирала Рыка в Москву все они в соответствии с устойчивой российской традицией выпали каждый из своего окна. "Худо!" - молвил Избавитель Отечества, выслушав эту неутешительную информацию. "Найдем, командир! - твердо пообещал П. П. Чуланов. - Обязательно найдем. Всех в окна не перевыбрасывают!.." "А эти демокрады,- поинтересовался Иван Петрович,- сдают валюту-то?" "Жадятся! - покачал головой первый заместитель. - Может, попросим убедительно?" - И он сделал руками движение, словно бы выжимал белье. "Нет! - твердо ответил адмирал Рык. - Только лаской. Иначе народ не поймет!" Однако народ, по крайней мере в лице алешкинских обывателей, ничего не мог понять, когда прослышал об открытии в Демгородке валютного магазинчика, где объевропеевшаяся личность могла удовлетворить все свои, даже самые непростительные, потребности. За каждую сданную возрождающейся Отчизне тысячу изолянт получал на руки доллар, а точнее бумажный талончик с треугольной печатью и подписью начальника финансово-учетного отдела Демгородка подъесаула Папикяна. После этого поселенец мог отправиться в магазинчик, прозванный "Осинкой", и приобрести там любые импортные товары, правда, по ценам, втрое превышающим среднеевропейские. Поначалу изолянты захаживали в "Осинку", как в музей: просто поглазеть на прилавки, навевавшие острые воспоминания о более симпатичных временах. Первым раскошелился бывший покровитель детей-инвалидов: он выписал доверенность на сто тысяч, получил кучу талончиков и побежал в "Осинку", где накупил пива, сигарет, французских сыров, фаршированных оливок и прочих дорогих удовольствий. Весть о том, что № 62 отоварился и с тяжеленными пакетами движется к своему домику, мгновенно облетела Демгородок. Вдоль всего пути следования собрались толпы поселенцев. Они смотрели на волокущего покупки человека-крота с завистью и ненавистью одновременно. - Это настоящий мужчина! - ядовито сказала изолянтка № 93-А своему супругу - бывшему министру иностранных дел. Тот все никак не мог решиться и купить своей жене набор французской косметики, без чего она отказывалась быть женщиной в буквальном смысле слова. - А-а-а! Пропади все пропадом! - на безукоризненном английском с легким оксфордским заиканием крикнул № 93 и швырнул себе под ноги казенный джинсовый кепарь. И тут началось! Обитатели Демгородка толпами бросились в "Осинку". Доверенности на умопомрачительные суммы подписывались с такой легкостью и нераздумчивостью, точно это были какие-то там смешные договоры о территориальных уступках, моратории на какие-то там позатырканные в шахтах ракеты, указы о приватизации МГУ или ГУМа... К вечеру валютный магазинчик стал похож на заурядное сельпо - кроме продавщиц и мух, ничего больше не было. Но вошедшие в раж изолянты уже вели списки, держали ночную очередь, жгли костры, чтоб не замерзнуть, рисовали на ладонях фиолетовые порядковые номера. Повсеместно возникали пирушки, переходящие в попойки и заканчивавшиеся обычно крутыми разборками о том, кто был, а кто не был возле Белого дома" 19 августа 1991 года. Торговый бум прекратился так же неожиданно, как и начался. Западные банки перестали оплачивать впопыхах выписанные доверенности, ибо разохотившиеся изолянты подзабыли, что все на свете, даже валюта, имеет печальную особенность - кончаться... Предпоследним сошел с дистанции изолянт № 457, в прошлом лидер сахатских сепаратистов и генеральный директор концерна "Якуталмаз". Лишь № 62 каждую неделю методически сдавал свою законную сотню тысяч долларов - а то и две! - получалсоответствующее количество талончиков с треугольными штампиками и отправлялся за покупками. Всеобщее возмущение вызвал факт приобретения им безумно дорогого японского телескопического спиннинга, якобы для ужения рыбы в демгородковском пруду. Для сравнения: даже экс-президент, страстный рыболов, летавший по субботам на Великие Озера, довольствовался скромным удилищем, вырезанным из молодой коленчатой березки. "С жиру бесится!" - возмущались поселенцы. Правда, на несколько дней их воспаленное внимание переключилось на изолянта № 802 - здоровенного малого с лицом начитанного хулигана. В своей доогородной жизни он был знаменитым проповедником-эйкуменистом. У этого хулителя истинной веры ни с того ни с сего вдруг обнаружились заветные талончики, и он зачастил в "Осинку". Однако ситуация довольно быстро разъяснилась: талончики оказались умелой, но небезукоризненной подделкой, что и обнаружил своевременно учетно-финансо-вый отдел. Подъесаул Папикян собственноручно отхлестал мошенника по щекам, приговаривая в том смысле, что, мол, подделать платежный документ - это тебе не эйкуменизм заместо православия впарить! А перед очередным воспитующим киносеансом был объявлен и приговор - три месяца принудработ на общественном картофельном поле с конфискацией неправедно нажитого имущества. Теперь читателю будут вполне понятны предпосылки драки, случившейся в Демгородке тем памятным днем. Началось с того, что № 62, как обычно, вышел из "Осинки", сгибаясь под тяжестью полиэтиленовых пакетов, до отказа набитых разнообразным импортным товаром. Но тут ему заступил дорогу изолянт № 359, возглавлявший некогда самый настырный шахтерский стачечный комитет и даже однажды по этому поводу спустившийся в забой. - Откуда же, сволочь, у тебя столько зеленых? - нехорошо улыбаясь, обратился № 359 к № 62. - Это неприлично - считать чужие деньги1 - с едким миролюбием отозвался человек-крот и поспешил мимо. - Может, пивком угостишь? - вновь преграждая ему путь, откровенно потребовал бывший шахтерец. - Пить надо на свои! - прозвучал ответ, стоивший впоследствии очень дорогого. - Да где уж нам! - подключился к нарождающемуся конфликту оказавшийся тут как тут изолянт № 144, в недавнем прошлом видный экономист, автор программы перехода к рынку "Девять с половиной недель". - Пока мы с тобой за демократию бились, этот упырь детей-инвалидов грабил! - вскричал, ободренный поддержкой, № 359. - Знаем, знаем, как вы бились, - многозначительно буркнул № 62, пытаясь обойти нападающих. - Что вы имеете в виду, мразь такая? - побледнел от негодования бывший экономист, действительно каким-то боком замешанный в одном оглушительном банковском скандале. - Знаем-знаем...- затравленно озираясь, повторил человек-крот. - Задушу-у-у! - вдруг страшно заголосил № 359, который, поначалу руководя борьбой шахтеров, а потом борьбой против шахтеров, ожесточился сердцем до чрезвычайности. С этим боевым кличем он бросился к перепуганному человеку-кроту, но вопреки декларированным угрозам схватил его почему-то не за горло, а за тугой пакет, откуда торчало горлышко изысканной бутылки. - Грабь награбленное! - в свою очередь выкрикнул автор программы "Девять с половиной недель" и выхватил у ошеломленного богатея вторую сумку. - Еще сопротивляется... На шум из близлежащих домиков повыскакивали изолянты. Кто-то из них с ходу обозвал человека-крота свиньей и засветил ему в ухо, тем самым переведя конфликт на качественно новый уровень. - Господа! Делить надо по справедливости! - напрасно взывала широкотелая дама, в свое время чуть не ставшая министром обороны, а потом работавшая советником президента по вопросам охраны материнства и детства. Но вот к месту беспорядков подоспели спецнацгвардейцы во главе с сержантом Хузиным. Лихо врезавшись в толпу, они профессионально разорвали ее на несколько копошащихся клочков, решительно работая дубинками-демократизаторами, начали умиротворять разбушевавшихся изолянтов и прежде всего отбили у них плачущего и окровавленного человека-крота: он судорожно прижимал к груди единственное, что у него осталось, - бутылку "бордо" урожая 1974 года. - В следующий раз вообще прибьем! - никак не мог угомониться непоправимо опоздавший к торжеству социальной справедливости изолянт № 43. бывший вице-премьер и автор знаменитой теории "стимулирующей зависти". Суть этой теории в том, что неимущие слои, видя, как растет уровень жизни слоев имущих, начинают страшно завидовать и потому трудиться гораздо интенсивнее, а в результате наступает повальное процветание! Сержант Хузин, не глядя, достал его демократизатором, и № 43 сразу же угомонился. - Расходитесь! - крикнул Ренат. - А то будем искать зачинщиков! Но не тут-то было: в толпе уже начался непростой и противоречивый процесс перераспределения отнятых у богатея продуктов. В этот момент к киноторговому центру, визжа тормозами, примчалась вызванная по рации "санитарка", и 62-го силой стали укладывать на носилки. Он возражал, даже кусался, видимо, опасаясь, что в медчасти у него отберут последнее. В суматохе никто не заметил, как из толпы занятых дележкой изолянтов вылетело несколько булыжников, нацеленных, конечно, в человека-крота, но попавших почему-то в водителя "санитарки", который без звука повалился на землю. Ренат принял молниеносное решение: он бросил вверенных ему спецнацгвардейцев в атаку, и те, молотя демократизаторами, мгновенно рассеяли толпу изолянтов, в ужасе побросавших свою добычу, и она досталась, естественно, победителям. Потом Ренат приказал стряхнуть с носилок человека-крота и уложить на них потерявшего сознание шофера. - Курылев, за руль! - приказал сержант Хузин. Мишка с тоской посмотрел на Лену: она все так же стояла, испуганно прижавшись спиной к витрине. Перед тем как сесть в машину, Курылев незаметно приложил ладонь к груди. Лена в ответ сделала то же самое. - Давай, давай, рули! - противным голосом приказал Ренат. - Рулю! - огрызнулся Мишка, поворачивая ключ зажигания. - Дуй в санчасть, Симплициссимус! - Дую... - А чего ты такой злой? Пива хочешь? - спросил сержант, кивнув на несколько помятых банок, катавшихся под ногами. - Не хочу... Они развернулись, и Мишка включил сирену. - А как у вас будет "люблю до гроба"? - вдруг лениво-равнодушным голосом поинтересовался Хузин. - Вот так, да? Он, томно закатывая глаза, приложил растопыренные пальцы к сердпу, а потом приставил указательный палец к виску и громко щелкнул большим и средним. - Вот так, да? Мишка от неожиданности чуть не въехал в кювет...

9

Изолянт № 55 умер ночью от сердечного приступа. Ренат лично заехал за Курылевым, разбудил и повез на "газике" в гараж, где стояла демгородковская санитарная машина. На ней, и только на ней, возили в городскую клинику тяжелых больных, а покойников - в крематорий. - Вставай, говновоз, тебя ждут великие дела! - А? Кто это? Что случилось? - спросонья вскинулся Курылев. - № 55 при смерти... А может, уже и умер. В любом случае везти надо. Одевайся! - На чем везти? - На горбу. У санитарщика сотрясение. Путевку я на тебя оформил. Одевайся, тормоз! - А сколько времени? - спросил Курылев, хотя прямо у него над головой стучали облупившиеся ходики. - Без трех минут четыре. Для сердечников самое время... - Укол-то хоть сделали? - А как же! Без укола никак нельзя. Они сели в комендатурский "газик" и, прыгая на ухабах, помчались к демгородковскому автохозяйству. Конечно, это было нелепо: где-то хрипит умирающий, а сержант спецнацгвардейцев везет шофера-ассенизатора, временно замещающего травмированного водителя "санитарки", в гараж вместо того, чтобы давно уже на первых попавшихся колесах домчать больного старика в клинику. Но так, увы, не только в Демгородке - так везде. "И запрягаем долго, и ездим хрен знает как!" - антипатриотично вздохнул Мишка. - Жалко Ленку! - неожиданно сказал Ренат. - Папаша помрет - на тебе девчонка останется. - Почему на мне? - Сволочь ты голубоглазая! Думаешь, любовь - это только когда ты на ней? - При чем тут любовь? - чтобы выиграть время, переспросил Курылев. - Значит, ты девчонке жизнь просто так испакостил? - Почему это испакостил? - Ну, Курьыев! Ну, почемучка с ручкой! Она уже три медосмотра пропустила...- Сержант так крутанул "баранку", что Мишка чуть не вылетел из машины. - А ты что, следишь за нами? - Слежу. - Спецнацзадание? Ренат даже оторвался от дороги и с интересом поглядел на Курылева, соображая: случайно тот ответил так удачно или просто раньше дурачком прикидывался? - Если б задание, ты уже давно бы не ассенизатором, а дезактиватором работал! Понял? - Понял, - без затей кивнул Мишка. Они уже подъезжали к Демгородку, и на сторожевых вышках, стилизованных под теремки, можно было разглядеть часовых, топтавшихся возле крупнокалиберных пулеметов. Солнце еще не взошло, но над лесом облака уже светились изнутри рыжим огнем. Простояли еще на третьем КПП. Молодой бестолковый сержант куда-то звонил, потому что, понимаете ли, после угрожающих писем президентам и мордобоя возле "Осинки" пропускной режим ужесточили. В довершение всего он еще стал дотошно осматривать "газик". - Львов ищешь? - презрительно спросил Хузин. - Согласно приказа! - бодро ответил тот. К домику № 55 подрулили, когда солнце уже взошло и висело над лесом, точно новенькая медаль "За верность России". На крылечке стояли два спецнацгвардейца с автоматами и дежурный санитар в белом халате. Они курили, ржали и жрали крупную клубнику, насыпанную в белую докторскую шапочку, которая в нескольких местах пропиталась кровавыми пятнами. - С прибытием, господарищ сержант! - поприветствовал спецнацгвардеец. - Ну как он? - сурово глянув, спросил Ренат. - Готов. - Острая сердечная недостаточность, - пояснительно добавил санитар. - А где № 55-Б? - Рыдает. Я хотел ее осмотреть, чтобы лишний раз в медпункт не гонять. Не далась - гордая... Спецнацгвардейцы захохотали и игриво посмотрели на Курылева - источник их эротических отдохновений. Изолянт № 55, Борис Александрович, отец Лены, лежал, вытянувшись на кровати, и, казалось, просто спал с открытым ртом. Она сидела рядом, смотрела в пространство и держала обеими руками неживую ладонь отца. - Жаль, что так получилось...- помолчав, выговорил Ренат. Лена в ответ только пожала плечами. - Он успел? - совсем уже по-другому, строго и тихо спросил сержант. Лена еле заметно наклонила голову. - Ты запомнила? Лена закрыла глаза - то ли подтверждая, то ли потому, что не могла сдержать слезы. - А что она должна запомнить? - встрял Мишка, с удивлением глядя на них. - Не твое дело! - отрезал Ренат и выглянул в окно.- Я пойду с гробом разберусь, а ты поговори с этим Калибаном! Теперь все от него зависит. Времени мало, сейчас "похоронка" припрется! Ты меня поняла? - Поняла, - отозвалась Лена, и Мишка не узнал ее голоса. "Похоронкой" в Демгородке называлась комиссия, состоявшая из начальника учетно-финансового отдела подъесаула Папикяна, главврача и представителя изолянтской общественности. Именно они актировали усопшего, после чего покойника на "санитарке" под обязательной охраной спецнацгвардейца везли в областной крематорий. Это была нелишняя предосторожность: время от времени случались нападения на машины "скорой помощи". Избавитель Отечества, несмотря на титанические усилия, пока не мог окончательно искоренить торговлю человеческими органами для пересадки - бизнес, ядовитыми цветами распустившийся при демократах. Одного пойманного "почечного барона" адмирал Рык приказал самого "с потрохами" пустить на трансплантацию! При этом он сказал: "На Страшном суде ангелам придется потрудиться, выковыривая эту сволочь из добрых христиан!" Поговаривали, что глубокозаконспирированные "Молодые львы демократии" тесно связаны с "почечными баронами" и финансируются ими... - Миша! Помоги мне! - вдруг громко, почти истерично крикнула Лена. Решив, что ей стало плохо, Курылев бросился к кровати и схватил Лену за плечи. Только тут он заметил, что веки у покойника сомкнуты неплотно и поэтому кажется, будто он незаметно подсматривает за ними. - Ми-иша! Ты должен мне помочь! - повторила она.- Я здесь больше не могу... я боюсь... Они убьют нашего ребенка! - Почему ты мне раньше ничего не сказала? Почему о нашем ребенке мне говорит Хузин? - с обидой спросил Курылев. - Я боялась... - Чего? - Я всего боялась... - И меня тоже? - И тебя... Ты простишь? - А Рената ты не боялась? - Нет, он - друг... Лена выпустила отцовскую ладонь, и Курылев, оторопев от подтвердившегося страшного предчувствия, увидел, что безымянный палец мертвой руки согнут в масонский крючок. Мишка так уставился на этот коченеющий знак чужой тайны, что даже не заметил, как Лена встала с кровати и положила ему голову на плечо. - Что ты от меня хочешь? - Я хочу, чтобы ты увез меня отсюда! Меня и моего будущего ребенка... - Нашего ребенка, - угрюмо поправил Мишка. - Да... Конечно... Прости! Ми-ишка, я так хочу, чтобы мы с тобой отсюда уехали! Я люблю тебя... - Лена! Ленхен! - Мишка обнял ее. - Что ты такое говоришь?! Ты же не девочка. Как я увезу тебя отсюда? Как?! Я же не Бог... и не полубог... - Ренат знает как, - горячо зашептала Лена. - Мы уедем в Англию. У нас будет много денег! Ми-ишка, ты даже не знаешь, как хорошо в Англии! Там везде газоны и лужайки! А травка такая нежная, как... как...- Она расстегнула его рубашку и провела пальцами по волосатой курылевской груди. - Хорошо, уедем, - кивнул он. - Но сначала ты мне скажешь, кто такой Ренат! Лена порывисто обняла Мишку и притянула к себе. Он думал, она просто хочет его поцеловать, но вместо поцелуя она прошептала ему на ухо три слова, которые решили все. - Я согласен! - ответил Мишка и сам поцеловал Лену. - Я по тебе жутко соскучился! - Ми-ишка...- чуть слышно ответила она.- Ми-ишка, у меня больше нет папы... Понимаешь, Ми-ишка, моего папы у меня больше нет... У забора уже толпились изолянты, пришедшие на несанкционированный траурный митинг. Чуть в стороне стоял № 62 с пластыревыми наклейками на лице и с большой адидасовской сумкой в руке. Очевидно, он решил к открытию прошмыгнуть в "Осинку", но узнал о смерти 55-го и задержался. Мордочка у человека-крота была грустная и виноватая... Тем временем спецнацгвардейцы под командованием Рената притащили со склада большой гроб, обитый сатином цвета "хаки", точно хоронить собирались отставного прапорщика. Кстати, это был один из тех редких случаев, когда Избавитель Отечества не сдержал своего слова. Поначалу он обещал "демокрадов", сделавших погребение самым дорогим в жизни удовольствием, хоронить, "как цыплят, в целлофане". Но отходчив русский человек... - Пр-р-ропустить р-ритуальные пр-ринадлежности! - раскатисто крикнул сержант Хузин. Два спецнацгвардейца, расталкивая траурно-митингующих, потащили гроб к дверям. За ними шагал третий и нес черный несвежий костюм и пару ботинок-мокасин. При виде всего этого изолянты окончательно отвлеклись от прощальных слов и начали перешептываться. Ходили упорные слухи, будто каждый раз демгородковских покойников в крематории раздевают, а одежду и гроб возвращают назад, дабы сэкономить народные деньги. - Сбоку, сбоку посмотрите, - зашептал кто-то.- Я очки забыл. На правом ботинке должна быть царапина! Я в прошлый раз специально гвоздиком... Мишка курил, сидя на траве, и потому сначала увидел только здоровенные десантные башмаки подошедшего к нему Хузина - Ну, Болдуин? - молвил Ренат, и в этом вопросе была вся Мишкина жизнь. - Думаешь, запряг? - спросил Мишка, поднимая глаза на Рената. - Давно уже. Осталось покататься. Поедешь? - Поеду... - Молодец, смелый ты парень! Проверь машину! С таким грузом мы заглохнуть не имеем права.. Поднимаясь с травы, Мишка подумал, что сержант здоров как бык да еще наверняка занимался карате или ильямуромкой - исконно славянской борьбой, введенной в армии по приказу Избавителя Отечества. Если что, один на один с Хузиным не справиться...

10

Из армии Курылева и вправду погнали по женскому поводу. Дело было так. К начальнику штаба полка из Санкт-Петленбурга прибыла погостить племянница - выпускница колледжа с резко гуманитарным уклоном. Когда в первый же день она пошла прогуляться по гарнизону, то сразу сорвала строевой смотр, так как солдатики перестали воспринимать команду "равняйсь!", а равнялись исключительно на приезжую девчонку. Ничего удивительного в этом нет: еще в седьмом классе она тайком от родителей поучаствовала в конкурсе "Мисс Грудь", организованном еженедельником "Демократическая семья", и получила поощрительный приз "за перспективность" - классный двухкассетник. Родителям она, конечно, наврала, будто магнитофон ей дала послушать подружка. Наверное, все это так и осталось бы ее маленькой девичьей тайной, если б однажды во время чинного домашнего ужина при включенном телевизоре на экране не возникли наиболее выдающиеся участницы конкурса, включая и обладательницу поощрительного приза "за перспективность". Разумеется, она ожидала чудовищной взбучки и отлучения от мороженого на необозримо длительный период, однако взвинченным родителям было не до нее - они до хрипоты, до взаимных оскорблений спорили о том, кто из них в этой ситуации должен уволиться с работы и полностью посвятить себя дочери. Победила-таки мать и оперативно помогла дочке получить приглашения на конкурсы "Таллиннская наяда" и "Сибирские ягодицы"... Но тут как раз пришел к власти адмирал Рык, мгновенно запретивший конкурсы обнаженной красоты. Любопытная деталь: арестованную в полном составе редакцию еженедельника "Демократическая семья" он приказал в назидание провести по бульварному кольцу, причем журналисток голыми по пояс, журналистов голыми до пояса, а главный редактор шел в совершенно натуральном виде. Короче, карьера на подиуме девчонке не удалась, и пришлось вернуться за парту... Но почему эта захватывающая дух призерка, гостя у дяди, остановила свой выбор на скромном подпоручике Курылеве, остается загадкой природы. Сама она объяснила все очень просто: "Я когда тебя, Майкл, увидела, у меня внутри все сжалось..." А потом случилось непоправимое. Воротись начальник штаба и его жена домой хотя бы порознь, и дело, наверное, можно было бы замять, однако, став коллективными свидетелями буйного пиршества юной плоти, они, вероятно, почувствовали гнетущую бездарность своей наполовину отмотанной супружеской жизни, а такое не прощают. Курылева обвинили в совращении малолетней, ибо мисс Грудь пошел всего осьмнадцатый. Суд офицерской чести был завистливо-беспощаден... Военного человека, выставленного "на гражданку", можно, извините за прямоту, сравнить с верной собакой, привыкшей выполнять все команды хозяина и убежденной в том, что мясная похлебка в любимой миске появляется дважды в день сама собой. И вдруг... Наверное, Мишка так бы и спился, попал под указ адмирала Рыка "о дисциплине употребления алкогольных напитков" и очутился в конце концов на какой-нибудь отдаленной стройке национального возрождения, если бы не один жуткий случай, перевернувший его судьбу. Однажды, разгрузив вагон и заработав, Курылев отчаянно завелся и в привокзальной пивной познакомился с одним командированным - разговорчивым добродушным толстяком, тоже пострадавшим от людской несправедливости... Сколько они выпили сообща, сказать невозможно, но очнулся Мишка в "попсе" с дикой головной болью и чувством неисправимой вины, точно бросил вчера гранату в детский садик. Суровый председатель "попса" предъявил ему фотографии, на которых в разных ракурсах был запечатлен изуродованный труп случайного собутыльника, и заключение экспертизы, уверявшей, что пятна крови на Мишкиной одежде совпадают с группой крови убитого. Мало того, "попсари" уже успели связаться с бывшей курылевской частью и разнюхать, за что именно его уволили в запас. Конечно, если б Курылев находился под обычным следствием, он объяснил, что по врожденному добродушию не только убить - ударить-то не может и что растленной им девице до совершеннолетия оставалось всего полтора месяца... Но Мишка попал в "попе" - пункт оперативного правосудия! "Попсы" были созданы по личному указанию Избавителя Отечества и очень скоро резко снизили уровень преступности. Простые люди смогли наконец спокойно спать или гулять по ночному городу. Если б не глубокозаконспирированные "Молодые львы демократии" и неуловимые "почечные бароны", задачу искоренения преступности можно было считать выполненной. Честно говоря, Мишка уже не надеялся выбраться живым, но тут случилось непредвиденное. Он даже сначала думал, будто один раз в жизни ему по-настоящему повезло! В ту пору в Москве гостила небезызвестная Джессика Синеусофф, очаровательная хозяйка ресторанчика "Russian blin" из Торонто, и адмирал Рык, будучи настоящим рыцарем, на время ее визита приказал притормозить очистительную работу "попсов". Идея пригласить Джессику в Москву и познакомить ее с Избавителем Отечества родилась не случайно. Как известно, советник адмирала по творческим вопросам Николай Шорохов был убежденным монархистом, никогда этого не скрывал и в давнишние годы чуть не вылетел из Союза писателей за то, что носил в кармане перстень с изображением гербового орла. Именно он посоветовал адмиралу Рыку прочитать знаменитую книгу Тимофея Собольчанинова "Без трона не стронемся", о которой сам И. О. впоследствии сказал: "Нечеловеческая книга..." Впрочем, Иван Петрович и сам по себе давненько задумывался об особом пути России, а все особые пути, как известно, ведут в Третий Рим... Однажды во время дружеского ужина на террасе Форосской дачи Избавитель Отечества, задумчиво поиграв серебряной подзорочкой, молвил, что Россия такая страна, где без самодержавия не разберешься... И тогда Николай Шорохов, дождавшись своего часа, решительно предложил адмиралу Рыку организовать прямые всенародные выборы монарха: "Харизмы у тебя до хрена, а легитимность сделаем!" Его горячо поддержал и первый заместитель П. П. Чуланов: "Петрович, и не сомневайся! Если они таких козлов президентами выбрали, то неужели такого орла, как ты, царем не проголосуют!" Но Избавитель Отечества только покачал головой и вздохнул: "Европа засмеет..." Николай Шорохов оказался вдумчивым и настойчивым советником. Поразмышляв, он решил пойти другим путем и предложил Ивану Петровичу для-ради государства жениться на одной из потомиц венценосных Романовых. Эту идею от души поддержал и Тимофей Собольчанинов, приславший из своих Горок факс следующего содержания: "У царя царствующих много царей. Народ согрешит - царь умолит, а царь согрешит - народ не умолит. Царь от Бога пристав". Это послание великого мыслителя, пожалуй, и сломило окончательно воинствующую скромность Избавителя Отечества. Но тут возникла иная проблема: кто-то из отпрысковиц Дома Романовых не подходил по возрасту в ту или обратную сторону, кто-то уже был замужем, а кто-то попросту не нравился лицом, статью или мастью. В общем, ситуация снова зашла в тупик, и снова свою незаурядную находчивость проявил Николай Шорохов, заявивший, что на Романовых свет клином не сошелся, встречались в российской истории еще и Рюриковичи! Тогда-то и разыскали в Торонто тридцатилетнюю хозяйку ресторанчика "Russian blin" Джессику Синеусофф, прямую потомицу легендарного князя Синеуса, родного брата Рюрика. Когда же на стол кремлевского кабинета легла цветная фотография рюриковны, сделанная на нудистском пляже, Избавитель Отечества уронил свою подзорную трубочку и молвил: - Мать честная! А как же Галина? - Она поймет, - успокоил Николай Шорохов. - А Ксения? - Ей объясним, - пообещал П. П. Чуланов. Оставалось решить, под каким именно предлогом пригласить Джессику в Россию, ведь западные средства информации излагали происходившие в стране перемены самым пугающим образом. Но и тут оригинальное решение было найдено: объявили международный конкурс эрудитов "Русский вопрос", а специально завербованный хозяин мясной лавки, где Джессика постоянно покупала парную телятину, убедил ее принять участие в конкурсе. И хотя она, слабо владея языком предков, насажала в своем письме кучу ошибок да и ответила толком на один вопрос из 42, именно ее признали победительницей и наградили двухнедельным туром в Россию. Следуя тонким советам Николая Шорохова, Избавитель Отечества принял победительницу конкурса в Кремле, в своем кабинете, в парадном адмиральском мундире с кортиком на боку и имел с ней теплую продолжительную беседу, а вечером пригласил ее в Большой театр на "Лебединое озеро". После балета они ужинали в "Славянском базаре", где смогли спокойно пообщаться наедине, так как все прочие столики и кабинеты были заняты лучшими "россомоновцами", поощренными таким вот способом за образцовую службу... На следующий день в сопровождении верных людей Джессика отправилась в путешествие по просторам России, причем маршрут был составлен Николаем Шороховым так, чтобы будущая царица смогла как можно полнее ознакомиться с жизнью и бытом своих будущих разноплеменных подданных. Больше всего ее поразили Кавказские горы, а также выражение "сходить на двор" с последующим отважным поступком, свидетельницей которого она стала в заснеженной сибирской деревне, куда ее спустили на вертолете полюбоваться следами, оставленными в сугробе реликтовым гуминидом. Улетала в Канаду Джессика через две недели усталая, но очень довольная. Домой ее должен был доставить специально выделенный аэробус, едва вместивший в себя щедрые дары гостеприимных россиян. Чего тут только не было: и бочка башкирского меда, и самаркандские ковры, и штабеля украинского сала, и груды прибалтийского янтаря, и грузинская чеканка, и даже шкура того самого неуловимого гуминида... Кстати, именно здесь, у трапа самолета, воспользовавшись тем, что Николай Шорохов и П. П. Чуланов деликатно отошли в сторонку, Избавитель Отечества, смущаясь, как школьник, поведал Джессике о своих матримониально-монархических мечтах. Она звонко рассмеялась и, поднеся к лицу носовой платочек, сказала: "Вы очень юмористический мужчина!" Но тут в дело вмешались прислушивавшиеся к разговору Н. Шорохов и П. П. Чуланов и решительно подтвердили, что такими вещами не шутят, а речь идет о деле чрезвычайной государственной важности! Джессика посерьезнела, поморщила носик и созналась: поездив по России, она пришла к выводу, что управлять этой страной, очевидно, не труднее, чем управляться с ресторанчиком "Russian blin" в условиях жесткой конкуренции и скрупулезного налогообложения, поэтому ее тревожит не столько державная, сколько интимная сторона вопроса. У нее в жизни было несколько не очень удачных сексуальных эпизодов, и она боится снова ошибиться... На прощание она протянула адмиралу руку и тонко глянула на его безымянный палец, на котором виднелся след от предусмотрительно снятого обручального кольца. А стоя на первой ступеньке трапа, Джессика вдруг прослезилась, прикрываясь платочком, поцеловала Избавителя Отечества в щеку, но тут же тщательно стерла платочком след от губной помады с адмиральской щеки. - И про Галину разнюхала, и про Ксюху тоже...- пробормотал Иван Петрович, тоскливо глядя вслед обворожительной рюриковне. Вернувшись в Кремль, адмирал Рык одним росчерком пера изничтожил всех экстрасенсов, астрологов, колдунов, белых и черных магов, медиумов и прочих сверхъестественных проходимцев, необычайно расплодившихся за годы Демократической смуты. Это было тем более удивительно, что раньше Избавитель Отечества относился к данной категории трудящихся с явной симпатией и даже пользовался их услугами. Особенно он благоволил к одному знаменитому психотерапевту, который два раза в неделю с экрана телевизора залезал своим целительным взглядом в самое народное нутро, а кроме того, изобрел знаменитый приворотный лосьон. Каждый желающий, переведя известную сумму на конкретный счет, мог получить по почте бумажку, смоченную лосьоном и инструкцию по эксплуатации. В ней рекомендовалось сначала нормализовать свой вес, избавиться с помощью специалиста от нежелательных образований на коже, залечить зубы, освоить хорошие манеры, купить модную одежду, а потом уже, подвесив на грудь ладанку со смоченной бумажкой, идти "приворачивать" объект неутоленной страсти. Конечно, для Избавителя Отечества в канун решительного объяснения с Джессикой доставили полную склянку приворотного лосьона, и адмирал пустил его в дело почти без остатка... Беспристрастный химический анализ показал, что в склянке содержался дешевый одеколон "Гвоздика", чрезвычайно эффективное средство для отпугивания комаров, и тогда стало понятно, почему предполагаемая царица, разговаривая с будущим самодержцем, постоянно морщила носик и подносила к лицу платочек. В результате сам знаменитый психотерапевт, дававший установку всей стране, был отправлен в Демгородок, как Ихтиандр, в бочке, до краев наполненной злополучным эликсиром. От этого запаха он не может избавиться и по сей день. Остальных бойцов эзотерического фронта рассредоточили по стройкам национального возрождения. Правда, сначала сгоряча замели и всех цирковых фокусников, но адмирал Рык в отличие от своих предшественников никогда не упорствовал в ошибках: через полгода иллюзионисты воротились к своим зрителям...

11

- Ну, Шпенглер, машину проверил? - спросил Ренат и каблуком с силой надавил на покрышку. - Проверил, - буркнул Мишка; его все больше злила наглая загадочность сержанта. - Уйдем, если что случится, от "почечных баронов"? - Уйдем... - Смелый ты парень! Ладно, пошли мортинто выносить... - Чего? - не понял Курылев. - Жмурика пошли вытаскивать! Тем временем с крыльца медленно спустилась "похоронка": подъесаул Папикян в черной черкеске с пластмассовыми газырями, главврач в белом накрахмаленном халате и со стетоскопом на шее вроде амулета. Последним брел, позевывая, представитель демгородковской общественности изолянт № 330, в прошлом совершенно независимый и абсолютно безвредный народный депутат. Но с ним очень злую шутку сыграли парламентские телерепортеры: они постоянно показывали его на экране и всегда в откровенно спящем виде. В результате именно № 330 крепче всех из депутатского корпуса запомнился адмиралу Рыку, и, придя к власти, он отправил беднягу в Демгородок - "досыпать"... Митинг уже закончился, но у заборчика толпилось человек пятнадцать, ожидая выноса тела. Подъесаул Папикян сурово велел им расходиться, потом огляделся и пальцем поманил к себе Рената. - Ты, что ли, сопровождаешь? - спросил он, ткнув нагайкой в грудь Хузину. - Так точно, господарищ подъесаул! - дурашливо отрапортовал сержант. - Вещи обратно по описи примешь. В прошлый раз носки не вернули... Смотри, а то выпорю! Понял? Войдя в дом следом за Ренатом, Мишка после яркого утреннего света не сразу заметил перемены. Борис Александрович был уже в гробу, установленном на разложенном, как для гостей, столе. Его голова была чуть наклонена вперед, и казалось, что он старается разглядеть ту самую пресловутую царапину на казенных мокасинах. Лена ничком лежала на кровати и устало плакала. Хузин закрыл дверь, накинул крючок, потом прошел вдоль окон, задергивая занавески. - Вставай! - приказал он. Лена медленно села на кровати - у нее были потухшие глаза, красное от слез лицо и растрепанные волосы. Увидев Мишку, она машинально начала поправлять прическу, потом передумала и хотела повязать на голову косынку, но вдруг как-то обреченно вздохнула и застыла, уронив руки. - Я не могу, - чуть слышно сказала она. - Почему? - спросил Ренат. - Потому что я не могу... Мне очень плохо. - Но ты же скачала, если он согласится, - Хузин презрительно кивнул в Мишкину сторону, - ты тоже согласишься. Он согласился. Давай, Акутагава, скажи громко, я согласен. - Я согласен! - громко сказал Курылев. - Вот видишь! - Вижу...- ответила Лена, вставая с кровати.- А как-нибудь по-другому нельзя? - Нет,- отрезал Ренат и, повернувшись к Мишке, приказал" - Бери за ноги . В курсантские годы Курылев каждые каникулы, чтобы подхалтурить к нищенской стипендии, вербовался в разные горячие точки. Однажды под Сухумом их отряд здорово потрепали, и они драпали, попеременно таща на самодельных носилках одного парня, подстреленного снайпером. Может, от страшной усталости, а может быть, просто по молодости, но тогда Мишке труп того щуплого курсантика показался неподъемной тяжести Однако Борис Александрович был на удивление легким. - Заноси! - скомандовал Ренат. - А ты отойди! Лена покорно отошла в сторону. Они вынули тело из гроба и плюхнули на матрац. Потом Хузин оглядел получившийся натюрморт вдумчивым дизайнерским взглядом, перевернул покойника на бок и, отобрав у Лены косынку, обвязал ею голову усопшего. В довершение он накрыл труп одеялом так, чтобы виден был лишь кончик этой черной косынки. После всего сделанного, Ренат отошел к двери и оттуда придирчиво оценил результаты своего труда. - Нормально, - сказал он. - А теперь ты ложись! - Я не могу! - прошептала Лена и попятилась. - Тогда все ляжем и по-настоящему! Она закусила губу и медленно подошла к гробу, встала ногами на стул, а затем начала неловко укладываться в эту, как выражался подъесаул Папикян, "спецтару". Там, внутри, прямо посредине проходил грубый шов, соединявший два куска прапорщицкого сатина. Казалось, стоит только улечься - шов разойдется, и человек навсегда провалится в черную свистящую пустоту... - Я не могу,- повторила Лена, уже улегшись вовнутрь, точно говорящая кукла в огромную коробку. - Послушай, Хузин! - не выдержал Мишка. - А ты, монархист, заткнись! - оборвал сержант. Потом он, сузив глаза, еще раз внимательно осмотрел кровать: из-под одеяла высовывался мокасин с очевидной царапиной на боку. Сначала Ренат попросту хотел натянуть на предательскую обувь одеяло, но, прикинув, стащил ботинки с покойника и надел их на босые Ленины ступни. - Пожалуйста, не надо...- всхлипнула она. - Выносим! - скомандовал Ренат и накрыл гроб крышкой. Первые два КПП прошли почти без осложнений - там дежурили свои парни. На третьем КПП начались неприятности - утренний зануда сержант из свежего призыва еще не сменился. Он копался в предъявленных бумагах, все время переспрашивал, словно страдал беспамятством, доставал из кармана устав караульной службы и заглядывал туда. Потом, подозрительно осмотрев машину, он приказал Курылеву выйти и открыть заднюю дверь. Ренат, поначалу наблюдавший все это, как бывалый сторожевой пес наблюдает щенячью возню, не выдержал: - Может, тебе и "спецтару" открыть? - Нет, не надо...- поколебавшись, ответил новичок. Забрав все документы, он ушел в караулку Мишка глянул на Хузина - тот сидел в совершенно безмятежной позе, бесцельно улыбался и даже напевал что-то, но совершенно белый от напряжения палец лежал на спусковом крючке автомата. Неожиданно бронированные ворота начали раскрываться, и появившийся сержант-новичок, протянув Ренату проштампованные бумаги, попросил: - А знаешь, ты гроб все-таки открой! - Ты некроман, что ли? - изумился Ренат. - Согласно приказа... - Ну, тогда смотри...- Ренат, не выпуская автомата, повернулся и, дотянувшись до узкой части гроба, чуть сдвинул крышку: показались мыски казенных мокасин - Еще? - спросил Хузин - Еще! - ответил зануда сержант - Значит, смерти не боишься? - Согласно приказа... Ренат еще буквально на сантиметр сдвинул крышку и коротко глянул на Курылева. Глаза у Хузина были веселые и абсолютно сумасшедшие. Мишка неприметным движением отжал сцепление, включил скорость и был готов по первому знаку рвануть в открытые ворота. И тут вдруг громыхнуло в глубине поселка, над "Осинкой" поднялся черный с красными подпалинами столб дыма, а спустя мгновение на третий КПП обрушился странный град из пивных банок и плодов киви... Отъехав от поселка километра два, Мишка глянул в зеркало заднего обзора и увидел над Демгородком большую темную тучу похожую на грозовую, но только не синюю, а бурую. - Львы? - спросил он - Догадливый ты, Шпет! - А зачем вам Лена? - Не бойся, дендрофил, не для того, зачем тебе. - Мы поженимся, - совсем некстати сообщил Курылев. - Конечно, весь Кембридж на свадьбе гулять будет... - Значит, мы теперь в Англию? - Мелкими перебежками.. - хмыкнул Ренат. Возле немецкого дота, похожего на огромный бетонный кубик, вдавившийся под собственной тяжестью в землю, Хузин приказал свернуть на еле приметную лесную дорогу, заросшую зверобоем и одуванчиками. Потом он постучал костяшками пальцев по крышке гроба: - Воскресай, дшерь Иаирова! Крышка откинулась - и Лена села в гробу, точно гоголевская панночка, - бледная и трясущаяся. Все ее тело билось в жестокой, но совершенно беззвучной истерике. - Успокойся! - приказал Ренат. - Он обещал на тебе жениться... Прыгая на кочках и проваливаясь в рытвины, рискуя сломать передний мост, Мишка гнал "санитарку" по лесу, пока не уперся в здоровенную копну свежего сена. Навстречу им из-за кустов тут же выскочили два крепких парня в кожаных куртках, черной и коричневой. - Без шума нельзя было? - раздраженно спросил тот, что был в черной куртке. - Нельзя! - ответил Ренат, вьлезая из машины. - Разъезжаемся - времени нет... Он помог Лене выбраться из "санитарки", а парни начали быстро разбрасывать копну - под сеном была спрятана небольшая машина-рефрижератор с надписью "мясо". Ренат открыл дверцу холодильника и с галантным поклоном предложил Лене забраться вовнутрь, сострив что-то по поводу улучшения жилищных условий. Она беспомощно оглянулась на Курылева и жалобно спросила: - А он? - Что ты сидишь, как засватанный! - крикнул Ренат.- Иди к нам! Мишка стал поспешно вылезать из кабины, но парень в коричневой куртке неожиданно и привычно заломил ему руку, а потом бросил лицом на капот. - От меня ему еще добавь! - засмеялся Хузин. Парень с готовностью саданул Курылева коленом в живот. - Только печенку не отбей! Печенка мне скоро понадобится - я за бугром много пить буду! От ностальгии...- Говоря это, Ренат смеялся и легко удерживал отчаянно вырывавшуюся Лену. - Отложим для тебя! - пообещал парень в черной куртке, застегивая на Мишкиных запястьях наручники. - А мозги никому не продавайте - они у него бараньи! - предупредил Хузин. Парни заржали. Курылев увидел у самого своего носа красный глянцевый баллончик и почувствовал нестерпимую резь в глазах. Перед тем, как раствориться в отвратительной стрекочущей пустоте, он успел понять, что его засовывают в гроб. И еще он услышал отчаянный вопль Лены: - Ты же мне обещал! Ты же обещал...

12

Россомоновцы, разбив вдребезги оконную раму, влетели в операционную именно в тот момент, когда преступный хирург прицеливался, как половчей вскрыть беззащитное курылевское тело. Но Мишка, конечно, ничего этого знать не мог: его бесприютное сознание, не помня себя, витало в черном космосе, а мимо, точно хвостатые кометы, проносились пронзительно-красные, истошно-зеленые, душераздирающе-желтые Ленины крики: "Ты же мне обещал... обещал... обещал..." В себя Курылев пришел только на следующий день, но ядовитый наркоз еще не выветрился, и поэтому прошлое в мозгу все никак не складывалось в законопослушный узор, а скорее напоминало разбросанные по комнате детские кубики с фрагментами до боли знакомой картинки... - Где я? - спросил Мишка. - В кремлевской больнице, - объяснил, наклонясь над ним, подполковник Юрятин. Нет, он не шутил: тайная база неуловимых "почечных" баронов, которую накрыли, следя за увозившей Курылева машиной, оказалась там, где и вообразить-то трудно, - в спецклинике на улице Грановского! А самым главным бароном, как выяснилось, был неприметный старикашка гардеробщик, за пятачок помогавший не только одеть пальто, но и стряхивавший специальной щеточкой перхоть с плеч посетителя... - Ну, как себя чувствуешь, Мишель? - сочувственно спросил Юрятин. - Я тебя не убивал,- ответил Мишка. ...В операции под кодовым названием "Принцесса и свинопас" Курылев согласился участвовать без колебаний. Еще бы! Ему твердо пообещали не только замять зверское убийство случайного собутыльника, но даже, если все пройдет успешно, восстановить в должности и присвоить очередное звание. Прямо из камеры Курылева переправили в специальный учебный центр, замаскированный под детский пульмонологический санаторий. Там довольно торопливо и не очень-то основательно его научили вести слежку и уходить от "хвостов", составлять шифрованные донесения и закладывать их в заранее оборудованные тайники, работать с передатчиком и кинопроекционной аппаратурой... Показали Мишке и несколько силовых приемов, с помощью которых можно в секунду отправить на тот свет практически здорового человека, но посоветовали все-таки действовать больше головой и до рукоприкладства не доводить, ибо потенциальный противник может владеть теми же приемами и даже гораздо лучше. Основательно и настойчиво Мишку учили двум вещам. Во-первых, тренировали память и слух, чтобы он мог услышать и запомнить шестизначное число, произнесенное по-русски, по-английски, по-французски или по-немецки. Во-вторых, ежедневно по четыре часа (два - теория, два - практика) с ним занимался известный сексовед, автор нашумевшей книги "Как делать любовь?". Окончив ускоренные курсы, Курылев успешно сдал экзамены: запомнил и повторил число, которое, предварительно вынув зубные протезы, прошамкал чекист-пенсионер, сидящий за рулем промчавшейся мимо машины. Кроме того, Мишка за три дня обольстил молоденькую искусствоведочку из Эрмитажа, собравшуюся замуж за преуспевающего дипломата и даже заказавшую себе уже свадебное платье... Экзамены у него принимал знаменитый россомоновец по прозвищу Кротолов, прославившийся, в частности, тем, что выследил-таки матерого злодеятеля Стратонова и порешил его прямо в рыбной секции супермаркета, несмотря на фальшивый паспорт и накладную бороду. Кротолов и передал Мишке приказ начальства приступить к первому этапу операции "Принцессаи свинопас", а именно - вернуться в родное Алешкино, устроиться киномехаником на место изъятого Второва, натурализоваться и ждать связного. "А когда?" - полюбопытствовал Курылев. "Может, и никогда. Твое дело быть готовым в любую минуту! - ответил Кротолов и коротким тычком в живот послал Мишку в глубокий нокдаун.- Пресс подкачай!.." Курылев все сделал, как приказали, и ждал так долго, что в душу начали закрадываться сомнения, мол, а может, в его услугах уже не нуждаются и самое лучшее в такой ситуации потихоньку продать домишко и затеряться в бескрайних просторах России, которая после присоединения еще и Сербии занимала даже больше, чем 1/6 часть суши. Но не тут-то было: найденный Мишкой покупатель-биллионщик, как мы знаем, сгорел на этом деле, а через три дня в Алешкино босиком по снегу забрел последователь и популяризатор учения Порфирия Иванова. Собрав селян в клубе и призвав их окончательно слиться с природой, он потихоньку сунул Курылеву шифрованную инструкцию, где было приказано "оставить самодеятельность и постараться устроиться вольнонаемным ассенизатором в Демгородок". "А если не возьмут? - засомневался Мишка. - Желающих во-он сколько!" "Будь ближе к природе!" - посоветовал связной и растер ему морду пригоршней крупнозернистого снега... А вскоре его вызвал к себе только-только прибывший в Демгородок новый начальник отдела культуры и физкультуры. Войдя в кабинетик, украшенный этюдами знаменитого "идолога", Мишка прямо-таки остолбенел: за столом, улыбаясь, сидел живехонький командированный, которого он в свое время зверски зарезал черенком бутылки. - Не ожидал? - пристально глядя Мишке в глаза, спросил воскресший. - Не ожидал... Так, значит, я... - Ну, конечно.. Моя фамилия Юрятин. Мне поручено руководить операцией на месте. - Но почему именно я? - Нам нужен был человек из Алешкино. Ты был обречен. - А мисс Бюст? - Это был тест, и ты его успешно прошел. - Я не буду с вами сотрудничать! - решительно объявил обманутый Мишка. - Будешь, - усмехнулся Юрятин и выложил на стол свеженький плакатик "Обезвредить опасного преступника", где красовалась Мишкина физиономия и подробно перечислялись все его приметы.- Понял? - Понял.. - Еще заявления или вопросы имеются? - А почему операция называется "Принцесса и свинопас"? - Ну, это уж совсем просто! - улыбнулся Юрятин и рядом с плакатиком положил большую цветную фотографию. На ней была изображена стройная темноволосая девушка в короткой теннисной юбочке. Она смотрела со снимка темными печальными глазами и улыбалась странной улыбкой, какая бывает у человека, пытающегося по возможности весело поведать о своих несчастьях. Подполковник выложил перед Курылевьм пухлую папку и какую-то книгу. Это было подробнейшее досье на Лену и избранные сочинения Оскара Уайльда "Избранное" Мишка прочитал без особого восторга, больше всего понравился рассказ про Кентервильское привидение, но он уже видел об этом мультфильм по телевизору. Но зато досье!... Вся жизнь Лены была подшита в эту папку: свидетельство о рождении, аттестат зрелости, переснятые странички отроческого дневника с трогательными подробностями пробуждающейся девичьей души, письма к подругам и приятелям... фотографии... Правда, ничего пикантного, если не считать один снимок. Лена лежит на кровати абсолютно голая и хохочет. Ей года полтора... Мишка обратил внимание на донесение агента, сообщавшего, будто, узнав об аресте отца и решив вернуться в Россию, она две недели провела в клинике доктора Подопригориншейна, где, кроме общеукрепляющих и успокоительных процедур, делались также операции по восстановлению девственности, если вдруг какой-нибудь богатой невесте въедет в голову эдакая ретроблажь. Конечно, Курылев знал, что "Принцесса и свинопас" - сложнейшая многоходовая операция, в которой задействовано более полутора тысяч опытнейших сотрудников, включая резидентов, а курирует ее лично помощник Избавителя Отечества по национальной безопасности - "помнацбес" Иногда у Мишки возникало чувство нереальности происходящего неужели вся эта высококвалифицированная орава уродуется лишь для того, чтобы он, вышебленный из армии подпоручик, мог благополучно завлечь на предусмотрительно раскладывающийся диван эту трогательную кембриджскую уайльдовку и в обстановке страстной неги выведать у нее тайный счет, на котором ее хитроумный папаша хранит денежки, уворованные у доверчивого русского народа! Однажды он спросил подполковника Юрятина "А нет ли другого, более надежного способа завладеть тайной золотого счетика? Ну-у, гипноз какой-нибудь, таблеточки или укольчик. " "Нет!" - строго ответил начальник отдела культуры и физкультуры и объяснил, что, во-первых, самый короткий путь к сердцу женщины лежит через гениталии, а во-вторых, мало узнать номер счета и название банка, нужно еще завладеть полным доверием девушки, владеющей доверенностью на .получение денежек. "А вы думаете, у нее есть доверенность?" - "Думают в сортире В "Россомоне" знают!" Впоследствии Мишка узнал' не очень-то надеясь на него и подстраховываясь, Лене в "Осинке" (а была она там всего два раза ввиду смехотворности валютных сбережений) подсунули специальные конфетки, повышающие потребность женского организма в любви и делающие беременность почти неизбежной... Группа аналитиков, обеспечивающих интеллектуально операцию "Принцесса и свинопас", допускала, что к моменту начала операции изолянтка № 55-Б могла и не знать главной тайны своего отца, всегда отличавшегося патологической скрытностью и никогда не рассказывавшего близким о том, какие поручения он получал от всевозможных президентов и их подельников. Однако аналитики полагали, что, оказавшись в пограничном состоянии, он непременно посвятит единственного близкого человека - дочь - в свои секреты и объявит, что она становится обладательницей самого большого в мире состояния! Не соглашался с этой точкой зрения только один молоденький психолог-практикант. Для контроля за событиями заготовили специальный препарат, вызывающий симптомы, очень похожие на острую сердечную недостаточность, и одновременно ввергающий человека в состояние неудержимой откровенности. Инъекцию планировали под видом прививки сделать в тот момент, когда отношения Курылева и изолянтки № 55-Б окончательно трансформируются в необратимо-интимную привязанность, в просторечии именуемую любовью. Итак, все шло в соответствии с планом, разработанным подполковником Юрятиным и утвержденным "помнацбесом". Мишка вошел в первый контакт с "объектом", был с ней - по настоянию психологов - неумолимо суров и отправил в кинозал досматривать порнографические кошмары. И вдруг выяснилось, что изолянткой № 55-Б интересуется не только спецотдел "Россомон", но еще и лично сержант спецнацгвардейцев Ренат Хузин! После тщательнейшей проверки, стоившей жизни двум опытным агентам, удалось установить: проявляющий повышенный интерес к "принцессе" сержант есть не кто иной, как член президиума исполкома "Молодых львов демократии" Мансур Белляутдинов, он же Марк Сидоров, он же Иван Кауфман... Оказалось, еще два года назад он получил от своей организации сверхсекретное задание отыскать перепрятанные демократами деньги партии, столь необходимые для успешного продолжения преступной борьбы с адмиралом Рыком. Может возникнуть резонный вопрос: "Как же так? Сами злодеятели не знают, куда деньги запрятали!" Но чтобы все встало на свои места, достаточно вспомнить по-народному меткое высказывание Избавителя Отечества, в трех словах охарактеризовавшего суть режима врагоугодников и отчизнопродавцев: "Заврались, зарвались, заворовались..." Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, план было решено изменить таким образом, чтобы в ходе операции не только вернуть народные деньги, но и, "ведя" лжесержанта Лже-Хузина, навсегда покончить с осточертевшими "львами", которые незадолго до этого безжалостно взорвали новое здание Третьяковской галереи. Избавитель Отечества, посетивший скорбную выставку "Уцелевшие шедевры", уронил скупую моряцкую слезу возле обгоревшего холста, на котором чудом сохранилась нелучшая часть Добрыни Никитича, единственного оставшегося из "Трех богатырей". Покидая выставку, он твердо приказал: "Чтоб про этих животных я больше никогда не слышал!" Аналитическая группа не спала ночей и пришла к выводу, что Курылев в этой ситуации должен полностью уступить инициативу Ренату и прикинуться простачком, готовым на все ради "принцессы, поразившей его свинопасское сердце! "Любовь-то изобразить сможешь?" - поинтересовался подполковник Юрятин. "Постараюсь",- пообещал Мишка. "Постарайся! А на самом деле втюришься - убью",- пообещал начальник отдела культуры и физкультуры. Теперь все шло по видоизмененному плану, но специалистов немного беспокоила агрессивная неадекватность сержанта Хузина по отношению к Курылеву. Практикант-психолог, обработав на компьютере те прозвища, которые Ренат постоянно давал Мишке, заявил, будто, по его мнению, террорист сам влюбился в изолянтку № 55-Б и страдает из-за того, что вынужден в интересах своей организации буквально подкладывать Лену дураковатому ассенизатору. Юного психолога обозвали "молокососом" и пообещали поставить за практику "неуд"... Для окончательного уточнения деталей операции "Принцесса и свинопас" в Демгородок под видом помрежей и осветителей во время съемок "Всплытия" приезжали совершенно заоблачные чины, перед которыми подполковник Юрятин тянулся так, что его вызывающая полнота была почти незаметна. Никто не сомневался, что Лже-Хузин готовит побег изолянтке № 55-Б и хочет использовать с этой целью Курылева, которого благодаря умелой дезинформации считает законченным болваном, понравившимся "принцессе" по странной игре женского воображения. Но зачем же тогда Ренат подбросил через своих людей в окно ЭКС-президенту угрожающую записку? На всякий случай было решено подыграть террористу, и в Кунцеве спешно была воздвигнута караульная будка, якобы для охраны, а на самом деле, чтобы вынужденными редкими встречами с возлюбленной замотивировать Мишкину уступчивость. Записка о беременности, разумеется, была воспринята как свидетельство скорого побега. Но опять вставал вопрос: составлена она под диктовку Рената или же Лена действовала самостоятельно? К тому же аналитики были крайне удивлены, поняв, что Хузин решил отказаться от своего первоначального намерения использовать для побега "дерьмовоз", из-за чего, собственно, он и вошел в контакт с Курылевым. Его новый план выглядел гораздо сложнее и опаснее: воспользоваться очередным сердечным приступом у изолянта № 55, а вместо него вывезти на "санитарке" за пределы Демгородка Лену. В принципе это было возможно, если только водитель и сопровождающий находятся в предварительном сговоре. Вот для чего была устроена драка возле "Осинки", в результате чего выбыл из строя штатный шофер санитарной машины! "Ну, конечно! - заявил настырный психолог-практикант. - Это только подтверждает мою версию о влюбленности сержанта Хузина. Он не решился засовывать любимую женщину в мерзкую ассенизационную бочку и пошел на корректировку первоначального плана!" Практиканту посоветовали меньше глядеть по "видаку" запрещенные американские "мыльные оперы" и откомандировали в областную больницу, где как раз засекли подпольную ячейку "Молодых львов демократии". И снова действительность мощно взломала сухую схему: изолянт № 55 вопреки планам не заболел, а просто умер. Вскрытие показало, что ему вместо одной требуемой инъекции было сделано две. Очевидно, террористы для своих гнусных целей воспользовались тем же самым препаратом! "Плагиаторы недоделанные! - возмутился начальник отдела культуры и физкультуры.- Передайте в Центр - побег переносится..." Собственно, эта шифрограмма и стоила подполковнику Юрятину обещанных генеральских золотых субмарин на погонах... Разбуженный Ренатом в то памятное утро, Мишка совсем даже не прикидывался: он действительно растерялся, ведь никаких дополнительных инструкций на этот счет никто не давал. И, поразмышляв, Курылев решил руководствоваться предыдущими установками: во всем следовать приказам сержанта Хузина. А увидав на 3-м КПП своего экзаменатора Кротолова, виртуозно изображающего неопытного бестолкового спецнацгвардейца, Мишка совсем повеселел, расслабился - и чуть не принял из-за этого лютую смерть от руки трансплантатора. Блестяще продуманная операция "Принцесса и свинопас" в результате неожиданного вмешательства "почечных баронов" и недальновидности подполковника Юрятина дала сбой: Ренат вместе с Леной скрылся в неведомом направлении. Обнаружить их нигде не удавалось, хотя в течение нескольких дней было разгромлено более двухсот явок и арестовано свыше 6 тысяч "молодых львов", включая председателя исполкома этой тайной организации, режиссера Куросавова. Последний факт, правда, пришлось скрыть от широкой публики, учитывая чрезвычайную популярность его телеспектакля "Всплытие". Но про то, где в настоящую минуту находятся Ренат и Лена, он ничего не знал... Нашли их совершенно случайно: сухумский милиционер на базаре приметил широкоплечего парня, покупавшего огромный букет совершенно изумительных и безумно дорогих роз. Воротившись после дежурства в отделение, он глянул на присланную из Москвы ориентировку и понял, что повстречал на базаре легендарного "льва" Хузина-Белляутдинова-Сидорова-Кауфмана. Остальное было делом техники: очень быстро установили, что преступная парочка скрывается на вилле "Глория". Фелюгу, на которой они намеревались уйти в Турцию, удалось перехватить. Похудевший от переживаний подполковник Юрятин буквально вбежал в палату, где лежал почти уже оправившийся Курылев: "Хузин взял принцессу заложницей. Без тебя ни с кем разговаривать не хочет. Обещает застрелить сначала ее, а потом и себя, скотина... Выручай, свинопасик ты наш голубоглазенький!"

13

Мишка стоял возле мандаринового деревца и с изумлением разглядывал малюсенькие, величиной с крыжовник, плоды. Он никогда раньше не видел, как растут мандарины, и у него вдруг мелькнула странная мысль: если Ренат его здесь все-таки убьет, то по крайней мере перед смертью ему удалось посмотреть на этих зеленокожих детенышей, а это не так уж и мало... Вилла "Глория" выглядела заброшенной: ее счастливого обладателя, предприимчивого генерала, приторговывавшего ядерными боеголовками, два года назад расстреляли по личному приказу Избавителя Отечества. Но тишина и запустение были на редкость обманчивы, потому что за каждым деревом, за каждым выступом, за каждым камнем притаились лучшие россомоновские снайперы, да еще три группы захвата, прятавшиеся за забором, в гараже и в бане-сауне, только и ждали сигнала, чтобы штурмом взять дом. Сигналом должны были стать слова Курылева: "Ренат, не делай этого!" А для надежности, чтобы сигнал услышали наверняка, в верхнюю пуговку Мишкиной сорочки был вмонтирован микрофон. Но стрелять на поражение россомоновцы могли только в Хузина, за жизнь Лены все участники операции отвечали головой, потому-то был предусмотрен еще один условный знак, сообщавший, что с террористом дело удается уладить миром. В этом случае Мишка должен был просто произнести: "Ренат, ты не прав!" - Здорово, Макиавелли! - сказал Ренат, кривясь своей невыносимой восточной улыбочкой. Курылев даже не заметил, как он появился на пороге виллы. Точнее, как они появились, потому что Хузин, словно щитом, заслонялся Леной, выставив из-под ее локтя ствол автомата. - Я без оружия! - приветливо отозвался Мишка и похлопал себя по бокам. - А зачем тебе оружие? Ты и стрелять-то толком не научился... Свинопас... - Нет, ты меня не понял... Я просто хочу, чтобы ты ничего не боялся и говорил спокойно! - Я? Ты, Лоринстон, какую-то хреновину городишь! И Мишка понял, что глупее и неудачнее начать переговоры было просто невозможно. С боков Хузина прикрывали мощные мавританские колонны, какие только и могли родиться в забродившем мозгу внезапно разбогатевшего хапуги, сверху - козырек крыши, выложенной андерсеновской черепицей, а спереди - Лена... Она стояла, закрыв глаза в каком-то расслабленном оцепенении. - Можно, я с ней поговорю? - попросил Мишка, кивнув на безучастную Лену. - Еще наговоритесь. Мне нужен вертолет! - Я уполномочен предложить...- Курылев начал выдавать заранее выученный текст. - Кем? - В каком смысле? - растерялся Мишка. - Если ты пришел тянуть время, то я тебя сейчас просто шлепну! - Ренат шевельнул автоматным стволом. Лена, точно внезапно очнувшись от оцепенения, широко открыла глаза и без всякого выражения посмотрела на Курылева. - Ренат... не де... - начал было Курылев. - Он уполномочен мной! Мной - подполковником Юрятиным! - Из-за кустов раздался усиленный мегафоном торопливый голос начальника отдела культуры и физкультуры. - А-а-а! И ты, свинья в фуражке, тоже здесь! - громко крикнул Хузин.- А я думал, тебя выперли за провал операции! Сам-то ты кем уполномочен? - Помощником по национальной безопасности! - раздался торжественный ответ. - Ага, помнацбесом... Так вот, передай ему, что если с нами хоть что-нибудь случится, то мисс Синеусофф до вашего морского кобеля не долетит! Люди у нас еще остались! Повисла пауза. Было только слышно, как в мегафон сипло и тяжело дышит схоронившийся в кустах подполковник Юрятин. В Лениных глазах появилась боль: она узнала Мишку. - Ну, что ты, боров в портупее, сопишь? - крикнул Хузин. - Запрашивай Центр - мне нужен вертолет! Через пятнадцать минут. - Это невозможно... Вертолетный полк в ста километрах отсюда! - Юрятин, не надо лгать по мегафону! Вертолет у тебя за ближайшей горой спрятан. Кому ты врешь? Снова повисла пауза. Было слышно, как потрескивает включенный громкоговоритель. Казалось, это трещат от напряжения подполковничьи мозги. Мишка снова поглядел на Лену, и они встретились глазами. Курылев вдруг по-настоящему понял всю чудовищность происходящего. Он и она стоят друг против друга. Она прикрывает своим телом Рената вместе с его дружками-потрошителями, а он - толстого лгуна Юрятина вместе с его оравой россомоновцев. Но самое страшное в том, что все эти чужие люди всегда клубились за их спинами, даже тогда, когда Мишка и Лена, сжав друг друга в объятиях, были счастливы общим сокровенным счастьем и чувствовали себя бессмертными. - Ми-ишка...- прошептала Лена. - Неужели ты все это делал только ради тех денег? - А ты? - Я?.. Сначала - да, а потом - нет... - И я тоже: сначала - да, а потом - нет...- отозвался Курылев. - Ми-ишка, послушай Рената... Он не обманет... - Я не верю. Он уже один раз мою печень заказывал! - Я передумал! - захохотал Хузин. - Твоя печень испорчена гарнизонными щами. Но кое-что из твоих органов... - Ренат! - взмолилась Лена. - Не надо... Ты же обещал! - Ладно, поворкуй со своим Абеляром...- желчно разрешил Хузин и стал внимательно озираться по сторонам. Мишка вдруг подумал о том, что сержант и Лена сейчас, когда они стоят, плотно прижавшись друг к другу, чем-то напоминают сиамских близнецов, для которых разделение означает смерть. И, наверное, если к одному из близнецов приходит на свидание возлюбленный, то второй, чтобы создать им интимную обстановку, просто отворачивается или, как Хузин, делает вид, будто озирается по сторонам... - Мы согласны! - послышался металлизированный мегафоном голос подполковника Юрятина. - А куда ж ты денешься, хряк с околышем! - крикнул в ответ Ренат. - Снайперов только убери! Пусть ребята перекурят и оправятся... А то ведь у меня нервная система подорвана экзистенциализмом. Могу запсиховать и шлепнуть твоего свинопаса с принцессой вместе... - Ренат, ты не прав! - громко сказал Мишка. Снова стало тихо. Потом, как по команде, отовсюду, точно материализуясь в пространстве, начали появляться парни в пятнистых комбинезонах и с оптическими винтовками в руках. Все они смотрели на Хузина с ненавистью, точно он не дал им довести до конца любимое дело. - А в клумбе у тебя дежурный остался? - полюбопытствовал Ренат. Из георгиновых зарослей вылез еще один снайпер. Он поплелся вслед за остальными с таким понурым видом, что Лена сочувственно улыбнулась. - С ним все в порядке? - спросил Мишка, и по тому, как он это спросил, стало ясно - речь идет о ребенке. - А что с ним может случиться, если его вообще никогда не было! - вместо потупившейся Лены ответил Ренат. - Как не было! - оторопел Мишка.- Лена! Как это так не было? Ты же все медосмотры пропускала! - Для того и пропускала, - усмехнулся сержант. - Ты врешь, гад! Лена, он врет? Ведь правда? - Нет, он не врет...- отозвалась она, с трудом разомкнув запекшиеся губы. - Зачем же ты меня обманывала? - закричал Мишка. - Ты меня тоже обманывал... - Но я же тебя не так обманывал, совсем по-другому... - Какая разница - как... - Меня заставили! - сказал Курылев. - И меня тоже... В небе послышался стрекот, и вертолет на большой высоте прошел над виллой. Ренат проследил за ним глазами, потом сочувственно глянул на Мишку и спросил: - Обидно быть свинопасом? - Обидно...- кивнул тот. - Не тоскуй! Это еще не самая большая фрустрация в твоей жизни... - Чего? - не понял Мишка. - Тварь ты неначитанная! Фрустрация - это когда хочешь, а хрен получишь... Запоминай, пока я жив! - А ты... Ты, начитанная тварь, - взорвался Мишка. - Где это ты вычитал, что можно вот так прикрыться девчонкой и обзываться?! Где? У Сен Жон Перса?.. - Ух ты! - обрадовался Ренат. - Значит, в тебе все-таки что-то есть! Значит, не хреном единым... А еще? Мишка молчал. Вертолет прошел над лужайкой еще раз, теперь уже так низко, что на миг стало сумеречно от его тени. - Отчего люди не летают! - вздохнул сержант, провожая вертолет взглядом. - Слушай, Хузин, - дерзко спросил Мишка. - У тебя цитаты в башке на ходу не стучат? - Тоже ничего, - кивнул Хузин. - Но словесная магия уже не та. Как ты, Лен, думаешь? Может, он все-таки небезнадежен и ты воспитаешь из него джентльмена, с которым не стыдно будет показаться в Уайльдовском обществе? - Ренат, - взмолилась Лена. - Ты же обещал. Вертолет тем временем завис над лужайкой, и вниз, разворачиваясь на лету, упала лестница. - Послушай, Аконтий, - раздумчиво проговорил сержант. - Может, тебе со своей дамой в Турцию проветриться? Как думаешь? - В каком смысле?..- опешил Курылев. - В прямом! - оскалился Ренат. - Лезь в кабину, а то пристрелю! И Мишка полез. Сверху он увидел распластавшегося за кустами подполковника Юрятина - тот с кем-то нервно разговаривал по рации. Чуть дальше стояло несколько машин, включая санитарную, а вокруг топтались праздные россомоновцы. В ветвях росшего на отшибе эвкалипта Курылев подметил одинокого снайпера, но оставшихся внизу Лену и Рената закрывала мавританская колонна, и он был не опасен... Хузин дождался, пока Мишка забрался в кабину, потом, резко повернув Лену к себе лицом, крепко поцеловал в губы и довольно грубо толкнул ее по направлению к раскачивающейся лестнице. Поток воздуха подхватил подол платья и обнажил стройные, молочно-белые ноги принцессы... Ренат захохотал, показал большой палец и с вызывающей беспечностью начал медленно спускаться по ступенькам крыльца. - Ренат, ты не прав! - заорал Мишка. Но тот ничего не услышал из-за шума вращающихся винтов. Лена уже почти докарабкалась до кабины, и Мишка протянул ей руку. Снайпер в ветвях эвкалипта прилежно прицелился. - Ренат, ты не прав! - снова закричал Курылев. Но снайпер, совершенно не реагируя на эти сигнальные вопли, наверняка звучащие в его наушниках, продолжал держать Рената на мушке. И тогда Мишка, одной рукой втаскивая в кабину Лену, другой нашарил и отстегнул спрятанный на щиколотке под брючиной пистолет... Услышав выстрел, Ренат посмотрел вверх. Заметив в Мишкиной руке ствол, сержант улыбнулся с каким-то болезненным удовлетворением и вскинул автомат... - Ренат, не делай этого! - срываясь на хрип, закричала Лена и рванулась к Курылеву, закрывая его собой. Снайпер в ветвях чуть отшатнулся - сержант Хузин упал навзничь... Мишка приказал пилоту посадить машину, вынес Лену из кабины и положил на землю. Она лежала, крепко прижав руку к левой груди, а из-под пальцев, пульсируя, бил кровавый родничок. - Ми-ишка...- шептала она. - Я здесь... Здесь... - Ми-ишка... Там везде травка и газоны... Ми-ишка... Эдинбург. VCCA. 123007... Ми-ишка, не исчезай! - Я здесь... Подбежал бледный и потный подполковник Юрятин. - Жива? Курылев кивнул. - Скорее! Если умрет - все пропало! Где врач? Вертолет, взвихрив с земли мелкий сор, поднялся в воздух и улетел, унося Лену. Проводив его взглядом, Юрятин повернулся к Мишке, который в это время тупо рассматривал свои руки, перепачканные в подсыхающей Лениной крови. - Сказала? - Да... - Запомнил? - Как учили... - Диктуй! - Эдинбург. VCCA. 123007... Юрятин записал в блокнотик и побежал к рации - докладывать в Центр. А Курылев медленно подошел к Ренату: сержант лежал на спине, раскинув руки, во лбу у него чернело пятнышко, как у индусок, а затылка вообще не было, отчего лицо его напоминало гипсовую маску, наподобие тех, что вешают на стену в рисовальном зале... Воротился лиловый от огорчения начальник отдела культуры и физкультуры. - Ты, Мишель, ничего не перепутал? - спросил он. - Обижаете, начальник... А в чем дело? - Значит, пустышку тянули...- промолвил Юрятин, и его подбородок предательски задрожал. - Это ведь счет, с которого брал 62-й... Там ничего не осталось... И от 62-го только ползадницы осталось - не спросишь... - М-да, фрустрация...- покачал головой Курылев. Спустившийся с эвкалипта щуплый снайперишко приблизился к мертвому Ренату и, как живописец удачный мазок, с пытливым удовлетворением разглядывал пулевое отверстие...

14

Когда Избавителю Отечества доложили подробности операции "Принцесса и свинопас", он смеялся до слез. - Значит, говорите, этот ваш педолюб весь тайный счет в "Осинке" профинтил? Ой, не могу!.. Ну, прощелыги, ну, демокрады... Но особенно ему приглянулось, что простой русский офицер сумел влюбить в себя выпускницу Кембриджа, настоящую принцессу. - Покажите мне как-нибудь этого "свинопаса"! - распорядился адмирал. - Слушаюсь! - вытянулся докладывавший "помнацбес".- А как быть с арестованными "львами"? - На запчасти! - махнул рукой Избавитель Отечества. - Почку за почку! И потом стране нужна валюта. У этих-то, изолянтов, ведь ничего не осталось? - Ничего, господарищ адмирал, одни убытки... - Ну и пошли они к чертовой матери! - Понял, Иван Петрович! На самом деле "помнацбес" ничегошеньки не понял и за разъяснениями обратился к осведомленному Николаю Шорохову. Тот объяснил, что, оказывается, каждый вечер адмиралу звонит очаровательная Джессика и ведет с ним долгие разговоры о любви к ближнему и христианской морали, а также советуется, стоит ли ей в своем ресторанчике готовить котлеты по-киевски и не будет ли это восприниматься как намек на знаменитую субмарину "Золотая рыбка". Воротившись в Торонто, мисс Синеусофф сразу сделалась любимицей западной прессы: редкий день обходился без статьи типа "Ее выбрал русский монстр" или "Самая сексуальная русская царица со времен Екатерины Великой". А ее ресторанчик "Russian blin" просто ломился от посетителей: посмотреть на невесту "кровожадного морского волка" приезжали со всего мира, а одно предприимчивое туристическое агентство даже организовало спецтур "На крыльях любви - к Джессике". Кроме того, к ней нескончаемым потоком шли делегации от различных гуманитарных фондов и религиозных обществ с просьбами повлиять на крутой нрав адмирала и таким образом смягчить тяжкую долю жертв демократического выбора, томящихся в застенках. Один из этих пилигримов человеколюбия, активный член общины "Юго-восточного храма", так тронул доброе сердце Джессики, что она оставила этого рослого молодого симпатягу у себя. Он подсказывал ей темы вечерних бесед с адмиралом, даже набрасывал конспекты, а потом они репетировали разговор с русским монстром, причем для достоверности симпатяга привязывал Джессику специальными ремешками к кровати. А ведь Ивану Петровичу и без этого жилось несладко: супруга Галина и сын-нахимовец, прознав про матримониально-монархические планы своего мужа и отца, были удивлены до крайности. Мало того, знаменитая Ксения Кокошникова тоже подбавила масла в огонь, спев на телевидении в прямом эфире частушку: Я надену кофту рябу, Рябую-разрябую... Кто полюбит мово Ваньку - Морду раскорябую... Именно из-за этого, а не по какой-нибудь политической причине-о чем вопят западные масс-медиа,- теперь все передачи идут в эфир только в записи и только после тщательного отбора. И в последнем вечернем разговоре Джессика очень расстроила Избавителя Отечества, заявив, что никогда не выйдет замуж за человека, попирающего свободу слова! Именно в этот день помнацбес повторно завел с адмиралом речь о судьбе изолянтов. - А пошли они все! - закричал Избавитель Отечества и хватил своей знаменитой подзорочкой о наборный кремлевский паркет. Демгородковская общественность бьша очень удивлена, когда киномеханик Второв, присланный вместо исчезнувшего Курылева и поселенный в домике № 984, вместо очередной некроманской жути показал "Белое солнце пустыни". Поселенцы пришли к выводу, что это - недосмотр, недоразумение или провокация, последнее вероятнее всего. Но в следующий раз, открыв металлическую коробку, Второв обнаружил там "Я шагаю по Москве", а это было уже совершенно подозрительно. Более того, в один прекрасный день, проснувшись, изолянты увидели страшную и необъяснимую картину: вся охрана исчезла, вышки опустели, комендатура и котельная обезлюдели, даже бронированные ворота непроходимого 3-го КПП оказались распахнутыми настежь. Однако в течение нескольких дней, опасаясь смертоносного подвоха, никто не решался выйти за пределы Демгородка. Прошелестел даже слушок, будто видимое освобождение на самом-то деле всего лишь новое бесчеловечное изобретение опричников адмирала Рыка и все подступы к поселку заминированы теми самыми адскими машинами, одной из которых была взорвана "Осинка" вместе с человеком-кротом, но его-то как раз не жалко! Споры о том, как поступить в этой ситуации вызывающей бесхозности и коварной безнадзорности, разделили всех изолянтов на две большие враждующие партии - "оставанцев" и "покиданцев". Первые считали, что надежней остаться за забором и ждать социальных гарантий, вторые же кричали, что ждать никак нельзя, а нужно срочно покинуть Демгородок, иначе в Москве спохватятся и будет поздно. "Оставанцев" возглавил ЭКС-президент, а "покиданцев" - экс-президент. Поначалу политическое противостояние ограничивалось альтернативными митингами, а ставшая ежедневной газета "Голос" печатала репортажи, "круглые столы", полемические статьи и памфлеты, даже сообщила, будто на общественном картофельном поле собралось более полутора тысяч человек, чего, конечно, быть не могло, ибо все население Демгородка чуть больше тысячи... Потом борьба обострилась. Началось битье окон и вытаптывание грядок у политических противников. В довершение всего был зверски избит любимый пресс-секретарь и наперсник экс-президента, после чего глава партии "покиданцев" принял неожиданное и радикальное решение - покинуть поселок навсегда. Однако в последний момент за ним последовала лишь небольшая группа смельчаков... И вот около полусотни "ультра-покиданцев", опасливо маршируя, вышли за ворота Демгородка, готовые в любое мгновение за свои идеалы взлететь на воздух или пасть, срезанные пулеметной очередью. Они все дальше уходили в лес, но никто не напоролся на мину и не наскочил на кинжальный огонь замаскированных россомоновцев. Пели птички, летали бабочки, замечательно пахло утренним дождем... Миновав вросший в землю немецкий дот, "покиданцы" поняли, что адмирал Рык пренебрег дешевым политическим убийством и приготовил для них более изощренную месть! Когда колонна во главе с экс-президентом шла через Алешкино, сельчане по неискоренимой русской традиции выносили острожникам хлебушек, сальце, молочко, яйца, купленные в магазинчике с неистребимым названием "Товары первой необходимости", а экс-президенту на расписном подносе поднесли стакан самогонки и домашний соленый огурчик. В ответ "ультра-покиданцы" устроили стихийный митинг, который вел киномеханик Второв, набравший к тому времени большой политический вес. Рубя рукой воздух, он призвал своих земляков-алешкинцев крепиться и терпеливо ждать неизбежного торжества общечеловеческих ценностей! - Стало быть, объявился кинокрут-то! - качали головой деревенские. - Кругом один обман и дезинформация! - вздохнула уважаемая вдова председателя.- Обещали академгородок построить... А что выстроили? По окончании митинга колонна двинулась к станции и загрузилась в полупустую дневную электричку. Изголодавшиеся по впечатлениям демгородковцы прилипли к окнам и жадно ловили проносящиеся мимо пейзажи новой жизни. Подъезжая к очередной платформе, они заприметили развалины гигантского особняка, а среди обломков зимнего сада резвился отряд юных адмиральчат, одетых в форменные тельняшки. - Боже мой, что они сделали с Россией! - сквозь слезы пробормотал экс-президент. На Ярославском вокзале "покиданцы" обнялись и простились. Через неделю все они снова встретились в Демгородке. А куда деваться? Квартиры их оказались заняты новыми жильцами - в основном бравыми морскими отставниками, назначенными адмиралом Рыком на самые трудные и ответственные посты. Родственники шарахались от изолянтов, словно они прибыли из какого-нибудь эпидемического края и представляют серьезную угрозу для здоровья. А те, что посмелей, егозя глазами, тихо советовали не светиться, потому что сейчас И. О. шибко не в духе и всех проходивших по делу "молодых львов" пустил "на запчасти", т. е. запродал западным трансплантаторам за валюту, о чем, естественно, молчок-волчок как в российской, так и в зарубежной прессе... Некоторых, наиболее известных изолянтов, признали на улице и маленько потрепали. Но больше всего не повезло экс-президенту: большой любитель спорта, он забрался на Центральный стадион имени Александра II Освободителя, чтобы поглазеть на соревнования по демгородкам. И там один участник по ошибке, обознавшись, запустил биту не в фигуру "президентский совет", а точно в голову бывшего главы государства. Вследствие черепно-мозговой травмы тот утратил большую часть своих воспоминаний и с тех пор стал ощущать себя секретарем первичной комсомольской организации арматурного цеха, с чего, собственно, и начиналась его политическая карьера. Выписавшись из больницы, он, христарадничая вместе с женой, добрел до Демгородка, но о былом влиянии, конечно, речи быть уже не могло, и на всеобщих выборах поселкового мэра подавляющее большинство голосов набрал ЭКС-президент. А через неделю мэрская жена заявила, что живущий на смежном участке сосед, вообразивший себя юным арматурщиком, страшно матерится, и потребовала выселить его из "Кунцево" куда подальше... Что и было сделано, а дом его занял киномеханик Второв. Но тут в полный рост встала проблема пропитания. То немногое, что оставалось на складе, подъели очень быстро. Картофельное поле вытоптали во время альтернативных митингов, а приусадебные участки потравили во время непримиримой борьбы между "покиданцами" и "оставанцами". А подвоз продуктов полностью прекратили, точно в Демгородке не осталось ни одной живой души! Было решено направить представительную делегацию к помощнику по работе с народонаселением П. П. Чуланову. Он ходоков принял и грубо выслушал. Сошлись на том, что дармоеды возрождающемуся Отечеству не нужны, но в течение трех месяцев, пока демгородковцы откроют собственное, приносящее доход дело, их будут снабжать гуманитарной помощью - консервированной свининой с горохом. Она была запасена для войск, участвовавших в боях у озера Хасан, потом затерялась в складских помещениях и вот недавно была обнаружена в ходе месячника "Закрома Родины". Но на одной свинине с горохом не проживешь, и демгородковцы вздумали подкармливаться с огородов простодушных алешкинцев Только те же самые селяне, встречавшие прежде изолянтов хлебом-солью, стали встречать их только солью - из двустволок. Не просто было и с грибами-ягодами. Изгнанные со Змеиного болота гадюки расползлись по окрестным лесам, размножились и сделали собирательство опаснейшим промыслом И вот тогда-то возникла замечательная идея - превратить Демгородок в общенациональный центр росписи по дереву, вроде Хохломы! Продали на слом караульные вышки, пару пустующих домиков и на вырученные деньги купили токарный станок, еще кое-какое оборудование, краски, лак, кисточки... избрали художественно-производственный совет артели во главе с мэром. Но тут снова изолянтов попутал бес плюрализма: начались споры о том, какие сюжеты и орнаменты использовать в росписи. Оформилось несколько партий: фигуристы, герметисты, левантисты, славянофилы, западники, концептуалисты, "ваньки", идологисты и так далее... Самая упорная борьба развернулась между либеральными фигуристами и ортодоксальными славянофилами. Первые считали, что изображать на подносах и чарках нужно красочные эпизоды из истории демократии, а ко дню бракосочетания адмирала Рыка послать ему кувшин, расписанный в духе решительного аллегорического неприятия диктаторского режима. Вторые же, наоборот, полагали использовать традиционные, народные сюжеты, а Избавителю Отечества к коронации преподнести роскошную братину, расписанную в духе безусловной поддержки исконной соборно-монархической формы правления в России. Одно из заседаний художественно-производственного совета проходило столь бурно, что после него пришлось искать деньги на новый токарный станок и кисточки. Чем закончилась эта борьба (и закончилась ли?), неизвестно, но ни одной ложки-плошки, расписанной демгородковскими умельцами, в продаже покуда не появлялось...

15

...Мишку доставили к КПП у Спасской башни. Офицер кремлевского полка морской пехоты тщательно проверил документы и пропустил. Возле Царь-пушки Курылева поставили по стойке "смирно" и приказали ждать. Избавитель Отечества появился минут через пятнадцать, в сопровождении "помнацбеса" он прогуливался после обеда. Росту адмирал оказался невысокого, лицо имел красное и сердитое, а глаза - добрые и усталые. Завидев Мишку, "помнацбес" наклонился и прошептал что-то на ухо шефу, тот сразу оживился и решительно, сменив курс, направился к Курылеву. - Ну-ка, дай я на тебя погляжу, "свинопас"! - воскликнул Избавитель Отечества и хлопнул оробевшего парня по плечу.- Ловок! Как ты умудрился аж "принцессу" охмурить? Поделись опытом! Вот ведь моя-то чучундра все не едет никак... - Да я что... Это все подполковник Юрятин... - Из "Россомона", - шепотом подсказал "помнацбес". - Очень толковый офицер... - Ну, и что ты...- начал адмирал. - Михаил...- шепотом подсказал "помнацбес". - Ну, и что ты, Михаил, за свою службу хочешь? Полцарства не обещаю: земля и недра принадлежат народу. Дочери у меня нет - только сын-нахимовец, да и с ним мы сейчас поцапались маленько. А так - проси, чего хочешь! Курылев беспомощно глянул на одобрительно кивающего "помнацбеса", потом вдруг подумал о том, что сложенные пирамидой ядра Царь-пушки чем-то напоминают тысячекратно увеличенный овечий помет, и неожиданно для себя сказанул: - Мне бы избушку подправить... - И все? - изумился Избавятель Отечества. - Ну, и чтоб войны не было...- добавил Курылев. "Помнацбес" чуть заметно покачал головой и осуждающе закатил глаза. - Войны не будет! - успокоил адмирал. - Им сейчас не до нас: у них самих Калифорния отделяется... А на избушку с курьей ножкой тебе выдадут. Даже на свадьбу останется! Только когда детишек будешь строгать, старайся через одного: принцесса - свинопас, принц - свинарка... Так оно для государства полезно. Договорились? - Она умерла...- тихо промолвил Мишка. - Да? Не знал... Извини, парень... Мне не докладывали... Как же так вышло? - Ее один... из "молодых львов" застрелил,- шепотом подсказал "помнацбес". - Вот звери! - побагровел Избавитель Отечества.- "Запчасти" уже все отправили? - Завтра последнюю партию вывозим, господарищ адмирал! - громко доложил "помнацбес". ...Через неделю подполковник Юрятин был назначен начальником отдела № 13/Д, и только посвященные знали, что в задачу этого отдела входит оперативное обеспечение брака Избавителя Отечества и Джессики Синеусофф. Юрятин взялся за дело энергично, и через неделю после того, как загримированный под негра Крысолов спустился по трапу в аэропорту города Торонто, счастливый член общины "Юго-восточного храма", торопясь в ресторанчик "Russian blin" на своем "ягуаре", попал в жуткую автомобильную катастрофу и получил необратимую травму первичных половых признаков... Курылев в отделе 13/Д работать отказался, да его туда особенно и не звали. Гораздо удивительнее то, что он решительно отказался от возвращения в армию, от внеочередного звания и приличной должности, а попросил сохранить за ним место ассенизатора-киномеханика в Демгородке. И хотя поселок уже был снят с бюджета, Мишке пошли навстречу, и специальным распоряжением И. О. ему были выделены две ставки. На полученную от щедрот адмирала тысячу "субмаринок" Курылев полностью перестроил дом, заведя всевозможные городские удобства, купил новенький "Москвич" и сыграл шумную свадьбу с той самой опытной односельчанкой, которая все-таки не напрасно дала себя попробовать, как на базаре дают попробовать тонко отрезанный соленый огурчик. Когда порой Мишка со своей ассенизационной машиной оказывался неподалеку от разрастающегося демгородковского кладбища, он, запустив насос, пробирался к небольшому серому камню с надписью: №55 №55=Б Зимой камень почти заметен снегом, летом почти не виден в зарослях зверобоя. Прижав ладонь к груди, Мишка стоит, сколько можно, а потом сломя голову бежит на призывное чмоканье своего прожорливого агрегата. Дома Курылев замкнут и неразговорчив. С женой старается не спорить, отчего она совершенно распустилась, ест его поедом, а иногда даже сварливо удивляется, как это такие пентюхи могут нравиться принцессе? Мишка обычно отмалчивается, но где-то раз в квартал не выдерживает и умиротворяет потерявшую чувство реальности супругу крепким ударом, отработанным еще во времена буйных курсантских "самоволок". Газет он не читает, только программу на неделю, но зато очень внимательно: боится пропустить объявление о том, что по многочисленным заявкам зрителей снова повторяется телеспектакль "Всплытие". Весь день Мишка ходит в болезненно-сладком ожидании, а перед началом надевает специально выписанные для такого дела очки, хотя со зрением все у него вроде нормально. Спектакль он смотрит лишь до того места, когда на сцене в окружении пьяных плейбоев появляется роскошно одетая Лена и, замечательно хохоча, говорит: Когда б вы знали, сколько в банках ваших Хранится в тайне миллионов наших, Вы б обалдели б... После этого Мишка всегда выключает телевизор и закуривает "шипку". Но жена, пронзительно ругаясь, выгоняет его на крыльцо, потому что от табачного дыма желтеет постельное белье. "Смена", 1993, № 8. Юрий Поляков. Небо падших

OCR: Давид Варшавский
Повесть
Должен предупредить, что я записал его историю почти тотчас по прослушании ее, и, следовательно, не должно быть места сомнениям в точности и верности моего рассказа. Заявляю, что верность простирается вплоть до передачи размышлений и чувств, которые юный авантюрист выражал с самым отменным изяществом... Аббат Прево "История кавалера де Грие и Манон Леско"
1. МОСКОВСКИЙ ВОКЗАЛ
Боязнь опоздать на поезд - верный признак того, что молодость позади. Было время - и я, вскинув на плечо здоровенный чемодан, в спринтерском рывке мчался, догоняя габаритные огни последнего вагона. А ведь догонял! Догонял буквально за миг до того, как обрывалась платформа и лоснящиеся стальные рельсы, точно змеи, расползались в разные стороны. Я всегда опаздывал и ни разу не опоздал по-настоящему. Мне даже нравилось, пришпоривая беспечальную застойную жизнь, создавать себе трудности и успешно их преодолевать. Молодость столько сил тратит на придуманные трудности, что у зрелости почти не остается сил на борьбу с трудностями настоящими. Возможно, именно в этом главная драма человеческой жизни... И вдруг однажды мне разонравилось опаздывать, опостылело с замиранием сердца следить за дробным бегом секундной стрелки и скрежетать зубами, когда флегматичный таксист законопослушно тормозит на красный свет. Я стал приезжать на вокзал заранее и к моменту отправления уже сидел в теплых тапочках на своем месте, терпеливо дожидаясь скрежещущего первотолчка, с которого начинается путь к цели. В тот вечер я уезжал из Питера на "Красной стреле" после унизительных переговоров с "СПб-фильмом". Мой сценарий о матери-одиночке, которая - чтобы прокормить детей - стала киллершей, был отвергнут окончательно и бесповоротно. Мне объявили, что в сценарии соплей гораздо больше, нежели крови, а следовательно, фильм не будет иметь кассового успеха. Я спорил, доказывал, что именно обилие соплей, а не крови обеспечивает полные сборы. Я просил особенное внимание обратить на центральный эпизод, когда мать-одиночка между двумя заказными убийствами забегает домой - покормить грудью младенца. Я считал этот эпизод шедевром, достойным Люка Бес-сона. Но продюсер, молодой, коротко стриженный балбес, так не считал. Он совсем недавно пришел в кино из водочного бизнеса, был неумолим и даже собирался взыскать с меня выданный год назад и давно проеденный аванс, если я в течение двух месяцев не сочиню для студии сценарий "забойной" эротической комедии. Продюсер, по слухам, сожительствовал с известной питерской стриптизершей, воображающей себя еще и актрисой. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Он обрадовался так, словно я только что продал ему свою бессмертную душу, он даже простил проеденный аванс и распорядился за счет студии отправить меня домой в спальном вагоне. На Московский вокзал я приехал за полчаса до отправления и бродил по платформе, ожидая, пока подадут состав. Я думал о том, где взять деньги на ремонт старенькой "шестерки", которую разбила моя жена, отправившись за покупками на оптовый рынок. Надо было также платить за дочь, поступившую на курсы визажистов. Холодный мартовский ветер продувал насквозь мой финский плащ, купленный десять лет назад на закрытой распродаже, устроенной специально для делегатов съезда советских писателей. А ведь я, мысленно распределяя деньги за сценарий о кормящей киллерше, собирался купить себе длинное кожаное пальто с меховой подстежкой. Купил... Подали состав. Проводница глянула в мой билет и, буркнув: "Первое купе, второе место...",- спрятала его в специальный раскладывающийся планшет с карманчиками. В теплый вагон я вошел первым. Узкий проход устилала ковровая дорожка, а со стены свисали вечнозеленые пластмассовые растения. Диванчики в двухместном купе были аккуратно заправлены накрахмаленным бельем, испускавшим едкий запах искусственной свежести. В изголовьях, точно наполеоновские треуголки, стояли подушки. Я переоделся в спортивный костюм с эмблемой "Спартака" на груди и меховые тапочки, а стоптанные башмаки вместе с дорожной сумкой из потрескавшегося дерматина затолкал подальше под сиденье. И стал смотреть в окно, для развлечения пытаясь угадать своего будущего соседа по купе. Сначала я загадал пышнобородое духовное лицо в рясе и скуфейке, но оно проследовало мимо четким, почти строевым шагом. Затем я помечтал о генерале с огромным животом. Многочисленная свита, состоявшая исключительно из полковников, была с ним столь заботлива, нежна и предупредительна, словно вела военачальника рожать. Но в другой вагон... Был даже момент, когда я вознадеялся провести эту дорожную ночь с юной длинноногой особой. Пьяно покачиваясь, она долго рылась в сумочке. Я подумал о том, что эротическую комедию можно начать с того, как в купе к скромному отцу семейства входит рыжеволосая красотка... Наконец она нашла билет, недоуменно помотала головой и повлеклась дальше вдоль состава, Без одной минуты двенадцать грянул гимн - поезд дернулся и пополз. Когда я уже решил, что остался в одиночестве, дверь купе резко отъехала в сторону: на пороге стоял лысоватый мужчина боксерской наружности. Несмотря на зрелый возраст, одет он был вполне по-молодежному: синие джинсы, вишневая майка, черная кожаная куртка и спортивные туфли. Боксер внимательно осмотрел купе, ощупал взглядом меня и спросил: - Это ваше место? - Исключительно! - ответил я с достоинством. Он легко закинул в багажную нишу огромный чемодан на колесиках, поставил на свободный диванчик саквояж из натуральной рыжей кожи, потом отступил в коридор и позвал: - Пал Николаич! Здесь... В проеме появился невысокий молодой человек в распахнутом черном кашемировом пальто. "Павел Николаевич! - сердито подумал я. - Меня в его возрасте никому и в голову не приходило величать по имени-отчеству..." Мне вообще иногда кажется, что мы живем в стране, где власть захватили злые дети-мутанты, назначившие себя взрослыми, а нас, взрослых, объявившие детьми. Потому-то все и рушится, как домики в песочнице... - Здравствуйте, - сказал мутант весело и звонко,- вам придется перейти в другое купе! Скажу честно, я человек совершенно неконфликтный, даже уступчивый, но одного просто не переношу - когда мне приказывают. Жена моя, кстати, давно уже это усвоила и никогда не говорит: "Сходи в магазин!" Нет, она, даже если я просто лежу на диване, говорит: "Милый, хочу тебя попросить... Конечно, если у тебя нет других дел!" В следующий миг, отложив все дела, я уже мчусь в булочную с сумкой в руке. - Толик, помоги, пожалуйста, господину перенести вещи! - не дожидаясь моего ответа, приказал Павел Николаевич боксеру. И только тут до меня дошло, что Толик - телохранитель. Мне стало не по себе. Конечно, умом я понимал, что нужно обратить все в шутку и перейти в другое купе - ведь подобные обмены местами дело в поезде обычное. Но в душе уже набухало злое, не подчиняющееся разуму упрямство. Если бы он не произнес это мерзкое словосочетание "вам придется", мне, разумеется, пришлось бы согласиться - и повесть, которую вы сейчас читаете, никогда не была бы написана...

- Товарищ, кажется, не слышит! - высказался Толик. Я молчал, упершись взглядом в пол. Узкие черные ботинки моего внезапного утеснителя были такими чистыми, точно носил их ангел, никогда не ступавший на грешную землю. Кстати, у мальчишки-продюсера, отвергшего мой сценарий, были такие же дорогие, узкие, без единого пятнышка ботинки. - Где ваши вещи? Давайте пособлю! - предложил телохранитель. - Я на своем месте и никуда не пойду! - ответил я несколько истерично, но достаточно твердо. - Не понял? - удивился Павел Николаевич. - А что тут непонятного? - крикнул я и посмотрел на обидчика в упор. Лицом он походил если не на ангела, то на студента-отличника из фильма семидесятых годов: румяное круглое лицо, вздернутый нос и большие очки. Но в зачесанных назад волнистых темно-русых волосах виднелась проседь, совершенно неуместная в его розовощеком возрасте. - Повторяю еще раз: вам придется перейти в другое купе! Толик, помоги господину! Я обратил внимание, что, сердясь, Павел Николаевич сжимает свои и без того тонкие губы в строгую бескровную ниточку. - Почему? Вы не желаете со мной ехать? Вы меня боитесь? - спросил я с иронией и пожалел об этом. Глаза у студента-отличника оказались совершенно свинцовые, а взгляд равнодушно-безжалостный. - Я никого не боюсь. Толик, не сочти за труд - сходи за проводницей! Телохранитель ушел, а Павел Николаевич снял и бросил на диванчик пальто, потом дорогой пиджак с металлическими пуговицами, затем развязал изысканный галстук и остался в тонких черных брюках и белоснежной сорочке, обтягивающей наметившийся животик. "Он и рубашки-то, наверное, в стирку не отдает, просто вечером выбрасывает старую, а утром надевает новую, как женщина - одноразовые трусики!" - с обидой подумал я. - Вы напрасно уперлись, - с укором проговорил Павел Николаевич, снял очки, и лицо его стало совершенно детским. - Вам все равно придется перейти в другое купе... Я с незнакомыми людьми не езжу. - Тогда купите себе самолет и летайте со знакомыми! - Самолет у меня есть. Но сегодня я вынужден ехать поездом,- совершенно серьезно объяснил он. Явилась проводница. Было видно, что за вмешательство ей уже заплачено или во всяком случае обещано - и немало. - Гражданин, перейдите, пожалуйста, в другое купе! - потребовала она. - Почему? - Потому что молодой человек хочет ехать со своим другом! - Не перейду! - Хотите, чтобы вас перенесли? - вяло удивился Павел Николаевич. - Если вы до меня дотронетесь, у вас будут большие неприятности! - предупредил я. - Да он пьяный! - показывая на меня пальцем, крикнула проводница. - Предъявите документ! Я сейчас наряд вызову! - Наряд? Очень хорошо! - я достал из кармана и помахал в воздухе "корочками" с надписью "Пресса". Это было удостоверение одной популярной и очень скандальной молодежной газеты, где я вел рубрику "Архивная мышь". Вообще-то удостоверение мне, как договорнику, не полагалось, но ответственный секретарь, мой давний приятель, выписал "корочки", чтобы я мог посещать очень дешевую редакционную столовую. Проводница растерялась: деньги деньгами, а с прессой лучше все-таки не связываться. Журналист ведь вроде смоляного чучелка - потом не отлепишься... Она пообещала договориться с пассажирами из другого купе и ушла. - Не люблю журналюг! - весело сообщил Павел Николаевич. - Продажные вы все людишки! - А вы покупали? - Неоднократно. - Ну, меня вы пока еще не купили! И потом, я не журналист, а писатель... - Писатель? Ну, это еще дешевле. Как ваша фамилия? - Скабичевский... - Странно. Мне показалось, что вы - Панаев... Некоторое время мы молча сидели друг против друга. Телохранитель тем временем аккуратно повесил на плечики одежду своего шефа и стоял в дверях с каменным лицом, ожидая дальнейших указаний. - Хорошо, - вдруг прервал молчание Павел Николаевич. - Я даю вам пятьсот баксов - и вы переходите в другое купе. Договорились? Он махнул рукой - Толик раскрыл дорожный саквояж, извлек оттуда черную сумку-"барсетку" и протянул хозяину. "Ничего себе кошелек!" - подумал я. Мой попутчик небрежно достал из "барсетки" толстую, перетянутую резинкой зеленую пачку и отсчитал пять стодолларовых бумажек. - Нет, - ответил я, отводя глаза от денег. Павел Николаевич молча добавил еще столько же: - Возьмите, вам же хочется. Смелее! В первый раз всегда страшно.- Он улыбнулся, и на его круглых щеках обозначились трогательные ямочки. Мне и в самом деле очень хотелось. Это была как раз та сумма, какую запросили с меня в автосервисе за полное восстановление "шестерки". - Уберите деньги! - потребовал я. - Ладно, отдаю все! - Он бросил на столик пачку и ребячливо подмигнул телохранителю. - Зачем вы валяете дурака? Вы же все равно мне всех этих денег не отдадите! - Отдам! - Не отдадите! - Конечно, не отдам. Он надел очки и снова стал взрослым. Ямочки на щеках исчезли, как и не было. - Зачем же вы тогда издеваетесь? - Я вас искушал. И вы мне понравились. Давайте лучше выпьем! Толик, будь другом, накрой поляну. Мы тут с господином писателем о жизни побеседуем. Телохранитель вынул из саквояжа две бутылки красного вина. - Бургундское. "Кортон гран крю фэвле" 88-го года! - сообщил Павел Николаевич. - Очень милое вино. Вообще-то я больше люблю бордо, например "Шато Тальбо" 89-го... Но оно капризное: откроешь - и нужно почти час ждать, пока резкость уйдет. Бургундское в дороге предпочтительнее. Или у вас другое мнение? - А сколько оно стоит? - осторожно спросил я. - Эх вы! Это про женщину сначала спрашивают: "Сколько стоит?", а потом пробуют. С вином же все наоборот, сначала пробуют, а потом уже спрашивают: "Сколько стоит?" Толик между тем вынул закуску: бутерброды с икрой и рыбой, уложенные в пластмассовую коробочку. В другой коробочке оказалась клубника. Потом он взял со столика и посмотрел на свет стаканы, поморщился и унес их прочь. - К сожалению, бургундских рюмок здесь нет. Придется пить из общепитовских. Уж извините! - с издевательской грустью молвил мой попутчик. - Переживу как-нибудь. Толик воротился с другими - чистыми стаканами. Сопровождала его радостная проводница: - Я договорилась в третьем купе! - Спасибо, голубушка, за хлопоты, - кивнул Павел Николаевич, - но мы уже подружились... Толик, поблагодари девушку за заботу! Вернувшись, телохранитель достал из кармана складной нож со штопором, откупорил бутылку и уверенным официантским жестом, несмотря на покачивание вагона, разлил рубиновое вино по стаканам. - Спасибо, иди спать! - распорядился Павел Николаевич и, глядя вслед уходящему, добавил: - Отличный мужик. Горбачева охранял. Теперь вот со мной. Уже пять лет. Стреляет, как бог! А удар!.. И вообще он человек, можно сказать, исторический... - А вы не боитесь, что он когда-нибудь в вас выстрелит? - ехидно поинтересовался я. - Нет, не боюсь. Если он даже Горби не пристрелил, то мне бояться нечего. Эти люди стреляют или во врага, или в себя... Странный народ... Кстати, давайте выпьем за русский народ! Знаете, когда все это началось, я думал, через год, максимум через два нас всех на вилы поднимут. Ничего подобного. Наоборот, сын трудового народа Толик меня и охраняет. За народ! - Нет, за это я пить не буду. - Почему? - Из принципа... - Бросьте! "Человек с принципами" - это всего лишь щадящий синоним к слову "неудачник"... - Значит, "беспринципность" - всего лишь синоним к слову "преуспевание"? - Вы со всеми такой вредный или только со мной? - Нет, не со всеми. Но если бы народом был я... - Я бы давно уже был на вилах! - засмеялся Павел Николаевич. - Какой вы злой! Вы, наверное, просто бедный? Но за ненависть мы пить не будем. Выпьем за любовь! Вы допускаете, что такой мерзавец и мироед, как я, способен испытывать это чувство? - Отчего ж не допустить! Самых трогательных романтиков я встречал в зоне, когда писал очерк к двухсотлетию Владимирского централа. - Романтика? При чем тут романтика? Любовь добывается из такого же дерьма и грязи, что и деньги. Ее так же, как деньги, легко потерять. Может, когда-нибудь люди будут на кредитных карточках копить не баксы, а любовь... - Ого! Вы не пробовали сочинять? - довольно ядовито спросил я. - Пробовал. Даже литературную студию при МАТИ посещал. Стихи писал... концептуальные. Прочитать? - Потом. А сейчас больше не сочиняете? - Нет. Знаете, бизнесом, творчеством и любовью у человека ведает одна и та же часть мозга, поэтому среди хороших поэтов не бывает хороших бизнесменов. И наоборот. Кстати, влюбленный бизнесмен тоже не жилец... Вы-то бизнесом пробовали заниматься? - Никогда. - И не пытайтесь! Я знал одного сценариста. Он с нефтью связался, да еще втюрился в кинозвезду... Страшная история - нашли с чеченским кинжалом в сердце. - Я, кажется, читал об этом в газетах... - В газетах? - Он посмотрел на меня с упреком. - Вы читали, а я хоронил... Давайте все-таки выпьем! Вино, как и следовало ожидать, оказалось замечательным. Некоторое время мы сидели молча. Я отогнул краешек накрахмаленной занавески: мелькающие столбы отмеривали проносящуюся за окнами ночь. - Знаете, иногда хочется все бросить, спрятаться в деревне и по вечерам, слушая сверчка, написать книгу...- мечтательно произнес Павел Николаевич. - О чем? - О дерьме. - Из которого все добывается? - Да. У меня очень много сюжетов. Хотите, я подарю вам один? Настоящий! Не из газет. - Спасибо, но у меня своих сюжетов достаточно. - Ленивы и нелюбопытны... А потом еще на читателя жалуетесь! - Я не жалуюсь... Читатель всегда прав. Критики - другое дело. Учитывая тематику вашей будущей книги, я тоже могу вам дать несколько сюжетов о критиках... - Да ладно уж... Ничего я никогда не напишу. Мне бумагу марать так же опасно, как сценаристу торговать нефтью... Слушайте, а вы когда-нибудь на заказ писали? - Конечно. Двум маршалам мемуары сочинил. При советской власти за это неплохо платили. Не то что сейчас... - Отлично. - Павел Николаевич от возбуждения взъерошил рукой волосы, и сединок у него оказалось даже больше, чем показалось мне вначале. - Я заказываю! - Что вы заказываете? Меня? - Не надо так шутить. Это не смешно. Вы прекрасно понимаете, что я хочу заказать. Но я не знаю, что может выйти из моего сюжета - рассказ, повесть, роман... О гонораре не беспокойтесь. Я не жадный. - Погодите, может быть, мне ваш сюжет еще и не понравится... - Опять привередничаете! - Но ведь и вы заключаете не каждую сделку из тех, что вам предлагают, - возразил я. - Ленивы, но изворотливы. Давайте лучше выпьем! - За что? - Теперь ваш тост. - Тогда - за ту часть мозга, которая не может одновременно заниматься бизнесом и творчеством! - И любовью! - добавил Павел Николаевич. - А ваш сюжет про любовь? - Конечно! А про что же еще?! Он засмеялся, и на его щеках снова возникли ямочки.

2. ГАВРОШ КАПИТАЛИЗМА
- Ну, не знаю. - Я невольно улыбнулся в ответ.- Может, про первичное накопление! - Об этом тоже можно целую книгу написать! Эпопею о гаврошах русского капитализма... О тех, кто был ничем, а стал всем! Павел Николаевич полуприлег на диван, явно устраиваясь для обстоятельного повествования. Я подложил под спину подушку и приготовился слушать. Перестук колес напомнил мне вдруг стрекот оставленной дома пишущей машинки. - А у вас бывает так, словно вы смотрите на себя со стороны, как на актера, играющего роль? - спросил он. - Бывает... У психологов есть даже какой-то специальный термин для этого ощущения... - Во-от! Вы знаете, мне долгое время казалось, что я просто играю главную роль в мыльной опере про богатых, которые плачут, смеются, жрут, трахаются и занимаются прочей жизненно важной чепухой. Мне казалось, вот сейчас закончится очередная сцена, вырубятся "юпитеры" - и костюмер заберет у меня тысячедолларовый смокинг, а бутафор отгонит в студийный гараж мой "джип". Я переоденусь в потертые джинсы, свитерок и курточку из дубеющего на морозе кожзаменителя, сяду в синий троллейбус, подберу с затоптанного пола более-менее свежий билетик (чтобы в случае чего отовраться от контролера) и поеду в институтскую общагу. Там какая-нибудь старшекурсница, уже успевшая сходить замуж, родить, развестись и отправить ребенка к маме в родной Гадюкинск, нальет мне водчонки, накормит яичницей с крупно нарезанной колбасой, а затем, если соседки ушли, мы поскрипим немного на узкой казенной кровати: я буду терпеливо гоняться за оргазмом по закоулкам своего безотзывного после алкоголя тела, а она - страстно шептать в мое ухо: "Только не в меня! Только не в меня!!" Женщины моей юности делились на вменяемых и невменяемых. А вечером, натолкав в сумку учебники и конспекты, я побегу на Ходынку - сторожить авиационный музей под открытым небом. "А что там сторожить?" - спросите вы. Понятное дело, первый сверхзвуковой истребитель на себе не утащишь и даже отвинчивать нечего - все, что можно, уже открутили. Главная задача - не допустить превращения вертолетных кабин в сортиры, потому что стремление нагадить в любом плохо освещенном замкнутом пространстве - видовая особенность человека разумного. За это мне полагалось сорок рублей в месяц. А еще в нехолодное время года за пятерку можно было в большой грузовой вертолет пустить бездомную парочку - покувыркаться на брезенте, постеленном поверх вороха пахнущего бензином московского сена. Плюс повышенная стипендия. Я был отличником. Почти отличником. Если сложить все вместе, то выходило совсем неплохо. А иначе иногороднему студенту в Москве не прожить. Собственно, с этого большого грузового вертолета, оборудованного под шалаш любви, и начался мой бизнес. А поскольку большинство отечественных самцов, как и первые лимузины, могут работать только на спирте, мы с напарником стали запасаться водкой и продавать ее посетителям с ночной надбавкой. Дело процветало - мы благоустроили еще пару вертолетов и Ил-14, а водку на поддельные талоны закупали ящиками. Охраняли нас от неприятностей - разумеется, не бесплатно - милиционеры из соседнего отделения. Начальник музея, отставной авиационный руководитель, брал с нас натуральный налог девочками и помалкивал... Замечательное, романтическое время, когда разбогатеть можно было так же неожиданно и легко, как подцепить триппер. Это, кстати, с начальником музея вскоре и произошло. Нет, он не разбогател. Разбогател я! Не улыбайтесь! Я знал людей, которые становились миллионерами за несколько месяцев, а в конце года уже беседовали о вечности с могильными червями. Главное - уметь урвать свою сосиску у рассеянного и вечно пьяного дяди Вани... Если Америка - это дядюшка Сэм, то Россия - дядя Ваня... Но украсть - только начало, надо еще уметь делиться. Так делиться, чтобы самый большой кусок сосиски доставался все-таки тебе! Мой напарник делиться не умел - и его давно уже нет в живых. - Заказали? - Боже мой, ну почему приличным людям так нравится ботать по фене? Заказали, пришили, забили стрелку... Прямо какая-то эпидемия!.. Не знаю... Может, и заказали. Ушел из дому и не вернулся. Нет, я тут ни при чем... Я вообще против насилия! Не верите? В общем-то правильно делаете... Бизнес - производство грязное и вредное. Но не все так просто. Когда это началось, урвали прежде всего крутые и матерые... И мы, совсем еще зеленые... Люди вроде вас, господин писатель, привыкли просчитывать каждый свой шаг и чих - поэтому они опоздали. Представьте себе большой склад, набитый добром, - в него заложена бомба. Первыми, еще до взрыва, приезжают на склад и хапают те, кто эту бомбу заложил. Потом хре-е-енак - и добро валяется под ногами. Вы будете ходить вокруг да около, будете бояться милиции, КГБ, общественного мнения, суда истории и так далее. А пацаны примчатся на скейт-бордах и все расхватают... Ну что вы так смотрите на меня? Вам ведь не социализм жалко, вы просто злитесь, что именно вам ничего не досталось. Но это История так распорядилась, а злиться на Историю лучше всего в психушке под наблюдением врачей... - Это, значит, История вынудила вас устроить в вертолете бордель? - полюбопытствовал я, глядя в глаза Павлу Николаевичу. - Она, она, собака... При социализме на общегосударственном уровне ставился эксперимент по одомашниванию секса, а он, гад, все равно в лес глядел. На этом я и срубил свои первые бабки. Но бордельный бизнес меня никогда не привлекал. Я начал с того, что за сравнительно небольшие взятки и на сравнительно законных основаниях арендовал по соседству с авиамузеем вышку для прыжков с парашютом. Она тогда никому не была нужна. Ошалевший народ, вдруг потеряв все, что нажито непосильным трудом, прыгал с балконов вниз головой. А тут вышка! Просто никому в голову не приходило, что в Москве найдется куча людей с деньгами, которые, обожравшись в кабаке, натрахавшись в сауне и заскучав, захотят прыгнуть или хотя бы поблевать с этой самой вышки. Мне пришло в голову, и я организовал кооператив "Земля и небо". Не догадайся я - догадался бы кто-нибудь другой. Не подбери я - подобрал бы кто-нибудь другой. Бизнес, как и настоящая любовь, захватывает целиком. Я ушел из авиационно-технологического института с четвертого курса. Особенно радовался этому преподаватель кафедры научного коммунизма Плешанов, с которым я всегда спорил на лекциях, а однажды даже сказал, что марксизм - это попытка осмыслить жизнь не с помощью мозговых извилин, а с помощью прямой кишки! Меня чуть не исключили из комсомола. Великая была организация! Поскреби нынешнего российского миллиардера - найдешь или комсомольского функционера, или активиста. Моя парашютная вышка была филиалом спортивно-массового отдела райкома комсомола, а первым чиновником, получившим от меня взятку в конвертике, был секретарь райкома Серега Таратута. Вторую взятку, но уже не в конверте, а в кейсе, я дал его папаше - начальнику управления гражданской авиации. Так появился "Аэрофонд". Я, кстати, потом решил все-таки закончить институт. Знаете, эдакий рудимент советского воспитания: без диплома чувствуешь себя как порядочная женщина, отправившаяся в театр без трусиков под юбкой. Сначала я пытался учиться честно: каждому экзаменатору вручал конверт с баксами, а они мне зачетку с "пятеркой". Потом мы под ручку выходили из институтской проходной. Любимый профессор шел на автобус, а передо мной шофер предупредительно распахивал дверцу "джипа". Жаль, что Плешанова я в институте уже не застал. Он к тому времени опубликовал нашумевшую статью "Крылья ГУЛАГа" и стал большим человеком у демократов. Но игра в образцового экстерна мне, впрочем, быстро надоела, да и времени не хватало. Кончилось тем, что я проплатил оборудование новой институтской лаборатории, выдал всему профессорско-преподавательскому составу премии к Новому году. Оставалось спонсировать ремонт личной дачи проректора по науке - и получить диплом. Дешевле, конечно, было купить подделку, но я в ту пору еще верил, что однажды стану президентом этой страны. Мы все в это верили... Нам тогда сказали: "Парни, можно все!" Обманули, как всегда. Казалось, главное в жизни - это больше и выше! Оказалось, главное - это просто в очередной раз отбиться от прокуратуры и бандюков. Отбиться и уцелеть. Странное время! Вы знаете, зачем я ездил в Питер? Давал показания. Как свидетель. Пока как свидетель. Это с одной стороны. А с другой, я член-корреспондент Международной авиационной академии, хотя институт так и не окончил. Из-за Большого Наезда: не до дипломов было - еле жив остался. С тех пор все никак не соберусь... Потом, на человеке ведь не написано, что у него незаконченное высшее, и в банкомат, между прочим, засовывают "кредитку", а не диплом... Что вы улыбаетесь? Мой "Аэрофонд" - одна из самых заметных времянок на руинах советской авиации. У меня деловые отношения с пятнадцатью странами... Возьмите справочник "Кто есть кто в мировой авиации". Откройте букву "Ш" и найдите фамилию "Шарманов" - тогда вам станет все ясно... - Вы, кажется, говорили, что ваш сюжет про любовь, - упрекнул я. - А я вам о чем рассказываю! - Павел Николаевич от обиды даже вскочил с дивана. - Просто иначе вы не поймете, откуда взялась на мою голову Катерина...

3. СМОТРИНЫ
...Мне постоянно приходилось мотаться за границу - переговоры, соглашения о намерениях, подписание контрактов. Некоторое время я всюду таскал с собой бывшего военного переводчика, преподававшего в моем институте сразу три языка. Полиглот и горький пьяница, он надирался уже в полете. Обычно стюардесса, совершив к нему полдюжины ходок с бутылкой виски, в конце концов не выдерживала и, махнув рукой, оставляла бутылку в его полное распоряжение. Когда я орал на него, он оправдывался тем, что на трезвую голову с трудом понимает даже по-русски, не говоря уже о прочих языках. Но не это было главной неприятностью - взяв свою дозу, переводил он великолепно. Дело в другом: бизнесмен на переговорах без эффектной помощницы всегда вызывает сочувствие, переходящее в недоумение. Серьезный контракт без красивой секретарши подписать просто невозможно, как нельзя его подписывать шариковой ручкой за десять центов. Поначалу мои партнеры снисходительно относились к переводчику, вообразив, будто я голубой, которому вдобавок еще нравятся пропитые и прокуренные отставные военные. Однажды один добродушный женственный армянин, переехавший из России в Штаты лет пятнадцать назад еще мальчиком, долго наблюдал за тем, как мой переводчик хлещет виски, будто пиво, а потом вздохнул и заметил: - Знаете, Павел, когда личная жизнь начинает плохо влиять на бизнес, это очень худо! - Что? - У меня тоже есть друг. Он таксист. Я его очень люблю, но никогда не сделаю своим личным шофером! По возвращении домой я выгнал переводчика. Он теперь обозреватель-международник на радио. Когда в машине я включаю приемник и натыкаюсь на знакомый хриплый голос, у меня иногда возникает ощущение, что его могучий многолетний перегар способен настигать слушателей даже по радиоволнам. Оставшись без переводчика, я посоветовался со своим заместителем Серегой Таратутой и дал объявление в газете: "Владельцу авиационной фирмы требуется привлекательная помощница до 30 лет, умеющая работать на компьютере, без комплексов, со знанием этикета и двух иностранных языков (английский обязательно). Высокая зарплата и постоянные выезды за рубеж гарантируются". Боже ты мой, что тут началось! Больше сотни дам и девиц жаждали стать моими помощницами. Откровенно говоря, я обалдел от такой массовки, и пришлось даже снять на несколько дней для смотрин польский культурный центр. В Варшаве тогда вообразили, что на культурные связи с оккупантами тратиться не стоит, и сотрудники центра крутились как могли. Все на продажу... Разочарования начались сразу же. Из чаровниц, явившихся на конкурс, мало кто владел компьютером, разбирался в этикете и знал два языка, но зато все - и соплюшки, и вполне зрелые тети - явились одетыми по форме: мини-юбка по самые "не балуй", блузка, подчеркивающая наличие требуемого для такой работы бюста, и ажурные чулочки-завлекалочки. Кто только не приперся: и прожженные путаны, вытесненные из профессии юными конкурентками, и замученные нищенской зарплатой преподавательницы английского, и потрепанные гидши развалившегося Интуриста. Была даже одна восьмиклассница, уверявшая, что подучить язык - ей раз плюнуть, а все остальное она уже умеет на "пятерку". Но я чту уголовный кодекс. Серега Таратута еще в комсомольские времена насобачился на организации конкурсов советской красоты и устроил все очень грамотно. Группа соискательниц поднималась на освещенную сцену, а мы с ним, как жюри в КВНе, сидели в глубине зала за специальным столиком с микрофоном. - Вы знаете, как отбирают стюардесс в бразильских авиакомпаниях? -спрашивал Серега в микрофон. - Как? - А вот так. Нужно положить руки на затылок, а локти свести вместе. После этого нужно медленно подойти к стене... - Зачем? - Затем... Если ваши локти коснутся стены раньше, чем ваш бюст, стюардессой в Бразилии вам не быть! - Но мы же не в Бразилии! - Вот именно! Что такое Бразилия? Страна третьего мира. А Россия - великая держава. К тому же "Аэрофонд" предполагает открыть филиал в Буэнос-Айресе! - вдохновенно врал Таратута. После такого заявления несколько недостаточно бюстастых соискательниц, понурясь, сами сошли со сцены и оскорбленно удалились. Оставшиеся стали заполнять специальные анкеты. Это была хитрость. Самых страшненьких мы отправляли домой, объясняя, что не удовлетворены их анкетными данными. Нельзя же девушке прямо сказать, что с такими, к примеру, зубами и прыщами надо бежать к протезисту и дерматологу, а не на конкурс секретарш. Потом Серега, окончивший в свое время спецшколу, а также иняз, разговаривал с девушками по-английски. Двух-трех вопросов и ответов было достаточно, чтобы убедиться: выучить язык за месяц, тем более при помощи Илоны Давыдовой, невозможно. Потом соискательницы набирали текст делового письма на компьютере. Делавшие ошибку в слове "презентация" тут же отправлялись домой, хотя для некоторых, подходящих под стандарты бразильских авиакомпаний, мы делали временное исключение. Наконец, оставшиеся девушки варили и подавали нам кофе. К концу дня определялись финалистки. Им-то и предлагалось проследовать в сауну для демонстрации того, как они умеют организовывать мужской досуг. Иные, бледнея от возмущения, отказывались сразу же. Нет, я уважаю женщин, полагающих, будто путь к сердцу шефа лежит исключительно через мозг и желудок, но в моем офисе таким особам делать нечего. Большинство заранее знало, что их ждет, и соглашалось. Секретарша не только интимный соратник шефа, она должна быть готова в любую минуту превратиться в сексуальный подарок нужному человеку. А среди нужных людей встречаются такие ублюдки... Для проверки всеотзывчивости девушек я пригласил кое-кого из своих друзей и партнеров. Первым, разумеется, примчался Гена Аристов - Герой России, летчик-космонавт, железный и бесстрашный мужик, боящийся в жизни только одного - своей жены Галины Дорофеевны. Появившись, он сразу же попросил Толика проверить - нет ли за ним хвоста. - ...И рогов, - остроумно добавил я. - Смешно сказал, - грустно кивнул Гена и посмотрел на часы. - В семь я должен быть дома. Ну, давай показывай, где тут твой траходром? В результате многократного тестирования и последующего бурного обсуждения за четыре дня удалось отобрать шесть девушек. Кто-то из них прилично владел английским, но не более, кто-то знал основы этикета, кто-то окончил компьютерные курсы, но все шестеро хорошо заваривали кофе, касались стены грудью раньше, чем локтями, а главное - относились к своему телу как к общественному достоянию, проявляя при этом сноровку, выдумку и дисциплинированность. Двоих я сам взял секретаршами на телефон, остальных разобрали друзья и деловые партнеры. Гена тоже сначала хотел взять себе референтом одну маленькую черненькую девчушку с Украины, но потом все-таки решил не рисковать, ибо Галина Дорофеевна была хохлушкой и имела на измену природный нюх. Кто же знал, что вскоре осторожный Аристов втрескается до полной потери бдительности в длинноногую Оленьку - студентку академии современного искусства имени Казимира Малевича. Но та, ради которой все и было затеяно, не появилась. - Нет женщин в русских селеньях! - горько вздохнул, уже чувствуя наступление бессилия, Серега. Дело в том, что на второй день, утомясь, я назначил его старшим по сауне. Он не рассчитал сил и надломился. Не случайно труженики ликероводочных комбинатов или спиваются, или становятся трезвенниками. Таратутина жена до сих пор таскает Серегу на разные платные консультации, и психотерапевты в поисках причин внезапного бессилия уже добрались до внутриутробного периода его жизни, потому что о вечерах, проведенных в сауне польского культурного центра, он молчит, как партизан. Врачи рекомендовали Сереге перемену обстановки - и я отправил его представителем "Аэрофонда" в Америку. Негритянки и не таких вылечивали. Катерина появилась на пятый день. К тому времени меня буквально развезло от обилия красивых и покладистых женщин. Что там жалкие режиссеришки эротических клипов и порнушек! Но переесть можно не только икры, но и женских прелестей. Наступил момент, когда на возможность проникнуть в очередную услужливо разверстую дамскую тайну хотелось отреагировать бессмертными словами Верещагина: "Опять икра!" На фоне закинутых одна на другую ажурных конечностей и случайно выпадающих из низкого декольте грудей Катерина потрясла нас. На ней был строгий белый костюм с глухим воротником и удлиненной юбкой. Гладко зачесанные назад золотистые волосы она собрала на затылке в маленький строгий пучок, удерживаемый изящной заколкой. Почти незаметная косметика делала ее идеально овальное лицо еще свежее, губы еще чувственнее, а светло-карие глаза еще ярче. - Как вас зовут? - спросил я, чувствуя в груди долгожданное стеснение. - Катерина Валерьевна. - А если без отчества? - Катерина... - Кать, знаешь, как подбирают стюардесс в Бразилии?.. - влез оживающий прямо на глазах Серега. - Знаю, - холодно ответила она. - В Турции отбирают так же. Меня приглашали, но у них слишком маленькое жалованье... - Ого... Тогда вот - анкета. - Не надо...- начал было я. Но она, с насмешливым интересом глянув на меня, взяла протянутый Таратутой листок и присела к журнальному столику. Анкета, которую Катерина заполнила каллиграфическим почерком, поразила нас еще больше. Диплом МГИМО. Лицензия Высшей парижской компьютерной школы. Два языка - английский и французский. Куча выездов за рубеж. Она даже родилась в Венеции. - Родители поехали туда на Рождество. Папа в то время работал атташе по науке в Париже... - Скажите что-нибудь по-английски! - потребовал Серега. Она улыбнулась и мягким голосом прочитала какое-то стихотворение. - Не понял! - опешил Таратута. - Это на староанглийском времен Чосера... На старофранцузском что-нибудь не желаете? - предложила Катерина и посмотрела мне прямо в глаза. Она сразу почувствовала во мне главного. Это ее умение в огромной толпе мужиков мгновенно определять самого сильного и главного потом не раз поражало меня. - Спасибо, не надо! - спешно поблагодарил Серега. - Теперь - этикет... - Этикет? - переспросила она у меня, не обращая на суетящегося Таратуту никакого внимания. - Кто вам завязывает галстук? Жена? - Толик, - сознался я. - Такие узлы давно не в моде... Серьезные люди могут вас неправильно понять. Она легко поднялась из кресла, медленно, чуть покачивая бедрами, подошла - и оказалась выше меня на полголовы. "Это - каблуки!" - успокоил я сам себя. Касаясь прохладными пальцами моей шеи, Катерина распустила галстук, а потом быстрым и умелым движением завязала снова. - Теперь с вами можно иметь дело! - полюбовавшись на свою работу, сказала она и вернулась к креслу, сев в него, как садятся на трон. Она была холодна и недоступна. - Это то, что нужно, - зашептал мне на ухо Та-ратута. - Я пошел с ней в сауну! - Угоришь! - ответил я и повернулся к Катерине: - Вы хотите у нас работать? - Все зависит от того, сколько вы будете мне платить. - А сколько вы хотите? Она написала что-то на листке бумаги, сложила и помахала им в воздухе. Сереге ничего не оставалось, как поработать почтальоном. Сумма, увиденная мной, была огромной! За такие деньги тогда, в 93-м, полагаю, можно было купить ядерный чемоданчик президента или полдюжины агентов влияния. Но в ту пору дела "Аэрофонда" шли прекрасно. - Хорошо, подходит. - Как, без сауны? - зашептал мне на ухо Серега. - Я вас беру! - Без сауны? - удивилась Катерина, покачивая туфелькой. - Я вас беру! - твердо повторил я. - Кто знает, может быть, это я вас беру! - улыбнулась она.

4. СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ
Хорошая секретарша - это посерьезнее, чем еще одна жена. Во всяком случае, времени с ней проводишь гораздо больше, чем с законной супругой. А с Катериной я проводил все время, потому что моя благоверная вместе с дочерью проживала на Майорке. Женился я, кстати, еще в институте. Была у нас на курсе милая, но очень уж худенькая девушка по имени Таня, которая громче всех хохотала, когда я глумился над доцентом Плешановым, а во время институтских вечеров обязательно приглашала меня на белый танец. Робко положив руку на мое плечо, она каждый раз настырно вызывалась проведать меня в ходынской сторожке, отлично зная, что там уже перебывали многие студентки, аспирантки и даже одна хорошо сохранившаяся докторантка. Напросилась... Через месяц уже весь институт знал, что Танька ждет от Шарманова ребенка. Отпираться и валить на кого-то другого не хотелось: в сторожку она и в самом деле явилась невинной, как засургученный пакет, дошедший наконец-то до своего адресата. В общем, минимум удовольствия и максимум неприятностей! Нет, она не устраивала мне сцены, не жаловалась в деканат, не натравливала на меня своего отца, скромного инженера-станкостроителя, или, того хуже, мать, врача-анестезиолога, не приглашала меня на объяснительный обед в их малогабаритную трехкомнатную квартиру в Печатниках. Она просто позеленела от интоксикации, как кузнечик, и прямо с занятий была увезена в лечебницу, где с небольшими перерывами и пролежала на сохранении до самых родов. Навещая ее, я иногда сталкивался то с отцом-станкостроителем, отводившим при встрече взгляд, то с матерью-анестезиологом, пытливо смотревшей мне прямо в глаза. В любой ситуации главное - рассуждать здраво и логично. Вопрос о московской прописке, рассуждал я, все равно рано или поздно придется решать. А зачем вляпываться в разные там фиктивные непотребства, когда девушка из интеллигентной столичной семьи вот уже третий месяц слабым больничным голосом уверяет, что любит меня больше всего на свете? К тому же заведшийся в ее чреве крошечный эмбриончик абсолютно не виноват в том, что дядя, который так неосмотрительно распорядился своей спермой, еще никогда до этого не задумывался о законном браке. Мои родители разошлись, когда мне было два года, и я знаю: нет ничего обиднее, чем приходящий папа и захаживающие дяди. Я поколебался и принял решение. Свадьба была тихой, семейной, даже без криков "горько", так как невесту тошнило от всего, а меня - от поцелуев. Я даже не стал вызывать на свадьбу своих родителей, а просто известил их телеграммами. Они, очевидно, сочли, что речь идет о временном браке ради прописки, и не обиделись, даже прислали поздравления из разных концов страны. Особенно мне запомнилась папашина ответная "молния": "С почином, сынок!" Когда же я проинформировал их о рождении Ксюхи, мама все-таки прилетела, подержала внучку на руках и с чувством выполненного долга воротилась к своим испытательным стендам в Арзамас-16. Отец же отбил телеграмму из Мурманска: "Поздравляю! Плодитесь, но не размножайтесь". В этом предостережении без сомнения сказался его печальный личный опыт. Татьяна оказалась идеальной женой: детский диатез или понос волновали ее гораздо больше, чем то, где и с кем шляется муж. Я как раз раскручивал кооператив "Земля и небо", домой приходил поздно, а то и вообще на несколько дней пропадал в местных командировках. Когда же я появлялся, больше всего она, кажется, боялась, что перед тем, как захрапеть, я вспомню о своих супружеских обязанностях. Звукопроницаемость в трехкомнатной квартире оказалась потрясающей - было отчетливо слышно, как подтекает бачок в туалете, а в соседней комнате тесть переворачивает страницы романа Пикуля. Кто хоть раз занимался любовью в таких условиях, может совершенно бесшумно проползти на строго охраняемую военную базу и вернуться с парой атомных боеголовок на продажу. Кроме того, Татьяна намучилась, вынашивая Ксюху, и теперь панически боялась новой беременности, все время что-то высчитывала по специальному календарику и постоянно старалась изолировать меня с помощью ненадежных советских презервативов. Несмотря на все эти предосторожности, в редкие моменты супружеской взаимосвязи она все равно чувствовала себя самоубийцей, играющей в русскую рулетку. А я был убивцем... Дела в кооперативе шли все лучше. У меня появились уступчивая секретарша и большой кожаный диван в рабочем кабинете. Затем я завел любовницу, девчонку из модельного агентства, и снял холостяцкую квартирку поблизости от офиса. Татьянины родители, конечно, все видели, понимали и даже интеллигентно намекали на то, что я испортил жизнь их дочери. Но трудно осуждать зятя, по крайней мере вслух, если он зарабатывает за неделю столько, сколько они оба за год. Сейчас они живут в моем загородном доме на Успенке, и когда я изредка туда наезжаю, тесть, которого я устроил в поселке сторожем, все так же молча отводит взгляд, а теща все так же пытливо смотрит мне в глаза. Зато Татьяна довольно скоро освоилась в новой богатой жизни. У нее была теперь своя машина с шофером-телохранителем, работавшим прежде каскадером. Казалось, моя супруга никогда раньше не ходила пешком в парикмахерскую. День она начинала с массажистки, а заканчивала тем, что строго отчитывала Ксюшкину бонну за разные мелочи, а то и просто так, чтобы взбодриться. У моей жены открылся настоящий дар мгновенно превращать любую выданную ей сумму денег в груды тряпок, обуви и парфюмерии. Причем дорогие магазины она почему-то не любила, предпочитая отовариваться на рынке в Лужниках, зато подружкам потом рассказывала, что купила платье в бутике или выписала по каталогу прямо "из Парижу" за безумную цену. Удивительно, но эти дуры Татьяне верили и даже иногда умоляли уступить обновку. И она, поломавшись, уступала... Но часом ее торжества стал евроремонт в пятикомнатной квартире, которую я купил у вдовы маршала Геворкяна. Подрядчик прямо-таки серел от страха, сдавая моей супруге очередную отремонтированную комнату. Татьяна была неумолима: когда ей показалось, что пол в ванной нагревается неравномерно, она заставила строителей все переделать. Стоило огромных трудов убедить ее в том, что вода в "джакузи" бурлит равномерно и пускает пузыри именно тех размеров, какие указаны в проспекте. Потом у жены возникла идея, довольно странная для девушки, выросшей в квартире с типовой мебелью из ДСП: она решила все комнаты обставить в разных стилях. Модерн, ампир и так далее. Татьяна моталась по мебельным и антикварным магазинам, рылась в каталогах - и ей было не до меня. Когда же все закончилось и мы устроили дома первый прием, то лучшей наградой для нее были вытянувшиеся лица подружек и жен моих партнеров. Надька Таратута, между прочим, совсем не простая деваха, но дочь бывшего руководителя "Роскожгалантереи", вообще не выдержала и, не дойдя даже до нашей розовой спальни с зеркальным потолком, уехала домой, буркнув, что у нее аллергия на свежую краску. Но пожить в новой квартире Татьяне не довелось. Из-за Большого Наезда. И слава Богу! Гостиная в стиле Людовика XIV ей быстро надоела, кухня а ля рюс выводила из себя, а двухместная "джакузи" оказалась тесновата... Намечался новый ремонт. Я срочно под охраной бывшего каскадера отправил жену с дочерью на Майорку, где традиционно отсиживается немало семей рисковых бизнесменов. Уютный островок: за год всего одно деловое убийство, и то, кажется, по ошибке. Когда же все успокоилось, настаивать на их возвращении я не стал, да и Татьяна особенно домой не рвалась. По праздникам я летал к ним в гости, и как-то раз Ксюха под страшным секретом рассказала мне, что однажды ночью она проснулась, пошла искать маму и обнаружила ее в бассейне, целующейся с охранником. Я посоветовал жене не забывать, что она мать, и почаще пользоваться конспиративными навыками времен проживания в звукопроницаемой малогабаритке, а также надежными европейскими презервативами. С каскадером же я поговорил как мужчина с мужчиной и накинул ему зарплату.

5. ДЕВУШКА МОЕЙ МЕЧТЫ
Но пора вернуться к Катерине, с которой я проводил дни и ночи. Если бы за мастерство в сексе давали, как в искусстве, звания и премии, то моя новая секретарша была бы народной артисткой, лауреатом государственных премий и героем труда. С ней за одну ночь можно было ощутить себя коллекционером девственниц, султаном Брунея, обнимающим одну за другой своих лучших жен, или мальчуганом, попавшим в лапы матерой нимфоманки, пропустившей через себя мужское население средней европейской столицы. Она была гениальным режиссером постельных фантасмагорий - и, в отличие от Захарова или Виктюка, никогда не повторялась! В конце каждого акта мое ружье стреляло, как орудие главного калибра! "Зайчуганом" Катерина назвала меня в первый же вечер, когда прямо со смотрин я повез ее к себе домой, чтобы, как говаривал один политик времен перестройки, без промедления "углубить" наши отношения. - По-моему, ты торопишься... Не хочешь за мной немного поухаживать? - спросила она в лифте, останавливая мои руки. - Тебе это надо? - Мне? Это нужно тебе... Трясясь от нетерпения, я начал раздевать ее прямо в прихожей. В ответ она посмотрела на меня с недоуменной улыбкой - точно на человека, использующего "пентиум" для игры в крестики-нолики, - и сказала с мягким укором: - А ты еще совсем Зайчутан... Как и следовало ожидать, я оказался постыдно краток и неубедителен. - Я же говорила, не надо спешить! - вздохнула Катерина, материнским движением вытирая мне пот со лба. - А у тебя, когда ты улыбаешься, ямочки... Ты знаешь об этом? - Знаю. Я не спешил... Нет, я как раз спешил... Понимаешь, у меня сегодня деловой ужин с одним американцем. Ты будешь переводить! Мы встали с постели - даже без каблуков она была чуть выше меня. Я положил ладони на ее тонкую талию, и руки сами заскользили по гладчайшей коже, будто по теплому льду. - Знаешь, как в старину называли женские бедра? - прошептала она. - Как? - Лядвеи... - Правда? Гениально! - Дай мне свой носовой платок! - Сейчас? Зачем? - Глупый, чтобы ты во мне подольше оставался! - ответила она и, бережно зажав платок меж лядвей, натянула трусики. Весь ужин Катерина сидела со строгим лицом, переводила и холодно выслушивала восторги заокеанца по поводу ее безукоризненного произношения. Беседа была абсолютно бессмысленной - настоящие переговоры состоялись накануне, и я, чтобы оправдаться перед своей новой секретаршей, просто-напросто вытащил фирмача из гостиничной койки на внезапный ужин, - а пожрать на халяву дети статуи Свободы любят похлеще нашего! Заокеанец скалил свои пластмассовые зубы и рассуждал о будущем вхождении дикой России в семью цивилизованных народов так, словно Достоевский - вождь племени команчей, а Гагарин - звезда черного джаза. Катерина переводила с еле уловимой гримаской презрения. Изредка, поймав мой взгляд, она опускала лукавые глаза лону, напоминая о носовом платке и той части меня, которая в этот самый миг хранилась в ее нежных недрах. Когда мы вернулись домой, я набросился на нее с такой убедительностью, что у кровати чуть не отвалились гнутые золоченые ножки в стиле Людовика XIV. Утром я проснулся один. Сначала мне показалось, будто все случившееся - просто сон. Но рядом на подушке лежал смятый носовой платок. Я уткнулся в него лицом, и мне почудилось, что этот скомканный кусочек хлопка запечатлел, вобрал в себя всю нашу неутолимую ночь! Мне даже подумалось: если бы изобрели какой-нибудь особый "проигрыватель", то можно было бы вложить в него этот платок и воспроизвести, восстановить, вернуть все, что мы испытали, - прикосновение за прикосновением, поцелуй за поцелуем, объятие за объятием, стон за стоном, изнеможение за изнеможением... Я вскочил и помчался в офис. Катерина скромно сидела в приемной. На ней был темно-серый твидовый костюм и белая блузка с отложным воротничком. На плотно сомкнутых коленях лежал изящный дамский портфельчик. - Я могу приступить к работе? - Она встала мне навстречу. - Ты уже приступила... Я где-то читал, что у кочевников-скотоводов не пропадает ни один кусочек, ни одна косточка, ни одна капля крови зарезанного животного - все идет в дело. Катерина относилась к своему телу так же - в нем не было ни сантиметра, ни миллиметра, не отданного мне в услужение. Впрочем, нет, не в услужение - в чуткое, трепетное, отзывчивое рабство! Всегда. В любой миг дня и ночи! Иногда, обалдев от работы, я нажимал кнопку селектора и говорил: - Екатерина Валерьевна, зайдите ко мне - нужно сделать перевод с французского! - Устный или письменный? - невозмутимо спрашивала она. - Устный! - сделав паузу, говорил я. И, замирая, представлял себе, как она встает из-за своего стола и под ревнивыми взглядами сотрудниц строгой походкой весталки направляется в мой кабинет. - Не беспокоить! - по селектору приказывал я секретарше в приемной, когда Катерина появлялась на пороге, закрывала дверь на защелку и медленно опускалась передо мной на колени: - Устал, Зайчутан? ...Потом она возвращалась на свое рабочее место. - Ну, как шеф? - обязательно интересовался кто-нибудь поехиднее. - Ему гораздо лучше, - невозмутимо отвечала она. А вечером мы ехали куда-нибудь в ресторан, потом ко мне и засыпали лишь под утро. Я даже не предполагал в себе такие стратегические запасы мужской энергии. Иногда, засидевшись с бумагами допоздна, мы любили друг друга в- опустевшем, гулком офисе прямо на длинном столе заседаний - и это называлось у нас "гореть на работе". Абсолютно лишенная комплексов, Катерина обладала при этом особенным чувством собственного достоинства. А рабство, по сути, заканчивалось в тот момент, когда, оставив меня почти бездыханным после завершающего безумия, похожего на схватку носорога и пантеры, она легко вскакивала, накидывала халатик на ослепительно загорелое тело и шла в ванную. - А платок? (Носовые платки после нее я никогда не отдавал в стирку, а складывал в большой выдвижной ящик - и это называлось у нас "гербарием"). - Нет, сладенький, сегодня я хочу побыть одна! - могла ответить Катерина и улыбнуться так, что становилось до отчаянья понятно: она принадлежит мне не более, чем весенний сквозняк в комнате. Зная все Катькино тело на ощупь, на запах, на вкус, я мог только догадываться о том, что же на самом деле происходит в ее душе, и поэтому особенно дотошно расспрашивал о том, как она жила до меня, какие у нее были мужики и что она чувствовала с ними. - Зачем тебе это? - Я хочу знать о тебе все! - Все? Ну и забавный же ты, Зайчуган! Когда я читаю Библию, меня всегда смешит слово "познал". "И вошел он к ней, и познал он ее..." Ничего нельзя познать, познавая женщину. Запомни - ничего! Поначалу мне удалось выведать у нее совсем немного. Отец Катерины был карьерным дипломатом, так и застрявшим в советниках. Во время событий 91-го посольство имело глупость поддержать ГКЧП, и все полпредство разогнали к чертовой матери - так во время войны расформировывают опозорившийся полк. Отец стал консультантом в российско-турецком совместном предприятии. Помните рекламные клипы про турецкий чай, который ни хрена не заваривается? "Чай готов!" - хлопает в ладоши черноглазая девочка. "Не спеши! - мягко осаживает ее мать. - Пусть настоится..." Вот этим мелко нарезанным дерьмом ее папаша и занимался. Он-то и пристроил Катерину на работу в турецкое посольство. С отцом у нее были сложные отношения. Тот в свое время настоял, чтобы дочь в девятнадцать лет вышла замуж за сыночка одного мидовского крупняка. Парня ждала блестящая карьера полудипломата-полушпиона. Вместо этого он стал конченым наркоманом - таскает на толкучку остатки барахла, накопленного родителями, покупает дозу и улетает... - Он тебя любил? - допытывался я. - Он считал меня своей вещью. А я не могу принадлежать одному мужчине. Мне скучно... - Это как раз нормально. Я тоже не могу принадлежать одной женщине. Семья - всего лишь боевая единица для успешной борьбы с жизнью. Люди вообще не могут принадлежать друг другу. Моя жена спит с охранником. Ну и что? Это же не повод, чтобы все сломать. Все-таки дети... - Детей у нас не было. Я не хотела. - Почему? - Ребенок делает женщину беззащитной... Послушай, а если я изменю тебе с Толиком, ты меня выгонишь? - Выгоню. - Вот и муж меня выгнал. Понимаешь, мне, как назло, нравились не вообще другие мужики, а конкретно его друзья... - А вот это свинство! - возмутился я. - Интересно! Переспать с полузнакомым членовредителем можно, а с другом дома, родным почти человеком, нельзя. Я не понимаю... Но если ты против, Зайчуган, я буду изменять тебе только с незнакомыми мужчинами! - А вообще не изменять ты не можешь? - Не пробовала... - Ну ты и стерва! - Да, я стерва. И со мной надо быть поосторожнее! - предупредила она. - Я очень опасна... - Чем же? - Например, тем, что ты однажды захочешь на мне жениться... - А ты этого хочешь? - Нет, конечно, ведь жена получает от тебя гораздо меньше, чем я. Правда, Зайчуган? - И она с каким-то естественно-научным любопытством заглянула мне в глаза. Иногда я сам себе казался жуком, которого Катерина наколола на булавку и рассматривает с сочувственным интересом. Я мстил, как умел. Я мог где-нибудь в Рио или Копенгагене, напившись в ночном клубе до белых зайцев, шептать ей: - Катюша, влюблен в тебя по уши! Ни с кем и никогда мне не было и не будет так хорошо! Знаешь, я разведусь, и мы поженимся... - Зайчуган, ты совсем пьяный! - Да! И ты родишь мне ребенка. Сегодня мы будем делать с тобой ребенка! - Если это произойдет сегодня, то я рожу от тебя бутылку бренди... - Бутылку бренди! - орал я бармену. А потом, выныривая из алкогольных сумерек в реальный мир, я обнаруживал Катерину мурлыкающей У стойки бара с каким-нибудь незнакомым мужиком. Чаще всего ей нравились прилизанные высокие брюнеты с квадратными челюстями. - Чего он хочет? - злился я. - Им с женой скучно - они приглашают меня к себе в номер! Я схожу, а? - Сиди, стерва! СПИД хочешь подхватить?! - СПИД - это всего лишь одно из имен Бога. А тебе, Зайчуган, пора бай-бай... Я иду с тобой. Он мне совсем не нравится. А у жены, наверное, волосатые ноги... Утром, придя в себя, я по какой-то неуловимой томности в ее движениях догадывался, что она все-таки воспользовалась моей непробудностью и сползала в номер к этим скотам. А может, просто притворялась, чтобы позлить меня? В отместку я требовал заказать мне по телефону проститутку, самую дорогую! Катерина четким секретарским движением вынимала блокнотик и карандаш: - Какую предпочитаете, Павел Николаевич? А может быть, тайский массаж? Она знала, за что ей платят деньги. И я знал, за что плачу ей деньги. Со временем удалось узнать о ней еще кое-что. Меня и Катерину довольно грубо не допустили на международную конференцию по малой авиации, проходившую в Стамбуле. Я, конечно, первым делом заорал, что если бы раздолбай Романовы взяли Царьград в 1916 году, вообще никаких проблем не было бы! Но, успокоившись, я решил выяснить причины такого пренебрежения к моему "Аэрофонду". Дураку ясно, что Турция - всего лишь одно из многочисленных ранчо дядюшки Сэма, а с заокеанцами у меня затевался серьезный бизнес. Мой приятель, работавший в МИДе, обещал разобраться. И разобрался. "Аэрофонд" был тут ни при чем. Виноватой оказалась Катька. - Гони эту стерву от себя к чертовой матери! - посоветовал мой осведомленный приятель. А случилось вот что. Оказывается, в турецком посольстве Катерина получила не только хорошую языковую практику. На нее сразу же положил глаз посол: турки вообще просто чумеют от натуральных блондинок с хорошими бюстами. Ломаться не приходилось: с работы в случае чего могла вылететь не только она, но и папаша, тем более что дела у него шли неважно. Народ уже разныкал - и был готов пить даже грузинский чай, лишь бы не турецкий. В конце концов, оказаться любовницей посла - дело неплохое, а тот поначалу делал подарки и обещал в два раза повысить жалованье. Но время шло, подарки становились все дешевле, пока не превратились в грошовые сувениры, а о повышении жалованья уже и речь не шла. И это притом, что посол стал предоставлять безотказную секретаршу для секс-разминок чиновникам, приезжающим с проверками и делегациями из Анкары. Те считали это само собой разумеющимся, как ежедневный пакетик с шампунем в гостиничном номере, и платить за услуги тоже не собирались. Катерина справедливо решила, что за такие деньги быть сексуальной отдушиной для всего турецкого МИДа не стоит, и начала, как говорится, искать варианты - тут-то ей и подвернулось наше объявление в газете. Посол очень огорчился, заслышав о ее уходе, уговаривал остаться, снова обещал повысить жалованье, но Катерина была неумолима. На прощание он, сквалыжник бусурманский, подарил ей расшитую феску с кисточкой из сувенирных запасов возглавляемого им учреждения, а также свою фотографию с осторожной надписью: "На память о сотрудничестве". Катерина преподнесла ему заварной чайник, сработанный гжельскими умельцами. На том и расстались. Тут надо отметить, что посол любил фотографироваться с высокими гостями, наезжавшими к нему в Москву. А будучи европейски образованным человеком, часто делал это в духе известной картины "Завтрак на траве". Проще говоря, Катька голышом снималась в обществе одетых мужчин. Кроме того, человек опытный и дальновидный, посол с помощью специального оборудования фотографировал своих гостей и тогда, когда они без одежды оказывались с ней в постели. Не знаю, как ей удалось заполучить эти фотографии, но через месяц после того, как она перешла ко мне, супруги всех этих чиновников (в том числе и послиха) получили по почте письма на безукоризненном протокольном английском: Уважаемая госпожа имярек! Имея высокую честь весьма близко знать Вашего супруга, прошу Вас обратить внимание на тот факт, что сексуальная неудовлетворенность мужчины в семье ведет к неразборчивым половым контактам на стороне и может явиться причиной преждевременного старения организма. Рекомендую активнее использовать сексуальный потенциал Вашего мужа в супружеской спальне. Если же по каким-либо причинам это невозможно, готова, исключительно из женской солидарности, как и прежде, оказывать Вам посильную помощь. Всегда к Вашим услугам. Катерина. К каждому письму прилагалась фотография, демонстрировавшая, как именно Катька использовала невостребованный потенциал того или иного чиновника. Полный комплект фотографий получил и министр иностранных дел Турции. Вышел громкий скандал - посла тут же отозвали и выгнали на пенсию. Вскоре почтальон принес ему конверт, в котором помещалась карточка Катерины с надписью: "На вечную память о сотрудничестве!" Врачи, спасшие жизнь бывшему послу, так и не поняли, почему снимок мило улыбающейся молодой женщины стал причиной обширного инфаркта... Когда я узнал все это, то страшно разозлился. Нет, я не ревновал. Ревновать женщину к ее постельному прошлому - такая же нелепость, как, скажем, ненавидеть Ленина за Октябрьскую революцию. Что было - то и было. Могло быть и еще хуже. Мне, как это ни покажется вам странным, стало жалко турок. - Зачем ты это сделала? - возмущался я. - Ты же их уничтожила! Понимаешь, уничтожила! Просто так... - Ну и что? И почему - просто так? Когда мужчина писает у незнакомого забора, он боится и озирается. А они в первый же вечер ложились со мной в постель, как с посольским инвентарем. Смелые и спокойные. Это меня обижало. И потом, с ними было так скучно! Имею я право получить хоть немного удовольствия? - Может, тебе и со мной... - Ну что ты, Зайчуган! Ты единственный, с кем мне по-настоящему хорошо! Единственный... На мужчину слово "единственный" оказывает такое же воздействие, как на братца Иванушку вода, испитая из копытца. - Честно? - Зачем мне тебе врать? - Из-за денег. - Из-за денег я бы тебе не стала врать - просто не сказала бы правду... А знаешь, что мне больше всего в тебе нравится? - Естественно. - Дурак ты! Мне нравятся твои ямочки. Улыбнись! В сущности, то, что происходило между мной и Катериной, вполне можно назвать совместной жизнью. Мы не расставались ни на день, а наш "гербарий" уже с трудом помещался в выдвижном ящике. Конечно, я понимал, что судьба свела меня со смертельно опасной женщиной. Но видит Бог, я был влюблен в нее насмерть. Помните, смерть Кащея таилась в игле? И у каждого из нас есть такая игла, но только мы не знаем, где она спрятана. А любовь - это когда ты вдруг понимаешь: твоя игла зажата в кулачке вот У этой женщины. И от нее теперь зависит твоя жизнь! Кстати, и помощницей Катерина оказалась незаменимой. Стоило ей однажды слечь с гриппом - и все пошло кувырком; графики встреч сбились, зарубежная почта лежала не разобранной, я даже был вынужден отменить серьезные переговоры в Швейцарии, потому что присутствие на них случайного, не посвященного в мои секреты переводчика было исключено. И она отлично понимала свою незаменимость: - А если мне захочется от тебя уйти? - Я посажу тебя на цепь! - Золотую? - Она засмеялась. Когда Катерина смеялась, кожа на переносице у нее собиралась крошечными милыми морщинками, а глаза по-восточному сужались. - Бедный Зайчутан, ты же сам однажды меня прогонишь! - Нет, я без тебя не смогу... - Человек не может только без себя... И это отвратительно! Она была подчеркнуто верным соратником и вызывающе неверной любовницей. Но честно говоря, поначалу я наивно думал, что такое поведение - всего лишь не совсем обычный способ заполучить меня в качестве богатого и перспективного мужа. История бизнеса, словно поле боя костями, усеяна историями о том, как боссы женились на своих незаменимых секретаршах, прощая им бурное добрачное распутство. А те, получив звание официальной жены, добропорядочнели прямо на глазах. Я сам был свидетелем нескольких подобных историй. А почему бы нет? Татьяна явилась ко мне в сторожку девственной, как заполярный снег. Ну и что в результате получилось? - А почему ты никогда не говоришь, что любишь меня? - спросил я ее однажды. - Тебе этого хочется? - Конечно. - Хорошо, буду теперь говорить. Кто платит, тот заказывает слова... Я тебя люблю! - Значит, за деньги можно купить любовь? - Нет, только слова и любострастие... - Любострастие? Странное слово. Не слышал раньше. А за что тогда можно купить любовь? - За любовь, если очень повезет... Или за смерть, если не повезет...

6. СТОЛКНОВЕНИЕ
Что нужно для того, чтобы в воздухе столкнулись два аса-пилотажника, два закадычных друга? Совсем немного. Нужно, чтобы красивая баба пообещала обоим и не дала в итоге никому. Продинамила. Но так продинамила, чтобы каждый был твердо уверен в том, что сладкого он лишился исключительно из-за подлого вероломства и вызывающе нетоварищеского поведения своего недавнего друга. Многие еще помнят потрясшее весь мир столкновение двух реактивных МИГов под Лондоном. Тогда все ломали голову - как такое могло учудиться? Специальная международная комиссия проблеяла что-то о нештатной ситуации, словно самолеты - это лимузины, хрястнувшиеся на нерегулируемом перекрестке. Никому даже в голову не пришло, что все случилось из-за бабской стервозности. Ни один журналюга своим остреньким крысиным носом и загребущими лапками так и не докопался тогда до того, что все это вышло из-за Катерины. Но виноват прежде всего я сам. Ни в коем случае нельзя было отправлять ее на репетиции нашей пилотажной группы одну. Но я был занят пробиванием бюджетных денег в Минфине, а Катерина до того злополучного дня просто гениально справлялась со всем, что ей поручалось. И я дрогнул. В Лондон она полетела моим полномочным представителем с точнейшими инструкциями, которые я нашептывал ей ночью перед отлетом. Потом я звонил ей каждый день и получал победные реляции: - Сделано. Готово. Заканчиваем. И вот я прилетел. В аэропорту Хитроу Катерина встречала меня вместе с наряженным в белую парадную форму подполковником. Военный атташе - генерал-лейтенант, ветеран главного разведывательного управления - поднимался из своего кресла, только чтобы встречать больших людей, вроде вице-премьера или Второго Любимого Помощника Президента, о котором вы еще услышите. Для народца попроще, вроде меня, предназначался его заместитель, маршальский сынок, ласково именуемый "атташонком". Устраивая эту встречу, Катерина преследовала, как я понимаю, сразу две цели. Во-первых, она знала, что такой почетный караул мне понравится. Когда человек занимается тем, что потихоньку обворовывает собственное отечество, любые дружеские жесты со стороны власти ему приятны. Во-вторых, грех было не воспользоваться случаем и не царапнуть наманикюренным коготком мое мужское самолюбие. Она стояла рядом с атташонком, чуть касаясь его бедром. А когда я был на середине трапа, Катерина, привстав на цыпочки, что-то шепнула ему в ухо, отчего подполковник запунцовел и потупился. Вполне допускаю, именно в этот момент она сообщила ему мои физиологические параметры и прочие мужские характеристики. Я давно заметил, что фирменное блюдо моей незаменимой секретарши - слоеный пирожок: один слой меда, второй хрена... В момент рукопожатия атташонок отвел глаза, а Катерина бросилась мне на шею, словно я вернулся с фронта после четырехлетнего отсутствия. Нет, я к тому времени уже не сердился, а ее измены воспринимал как месть за то, что со мной она должна быть лучше и дольше, чем со всеми остальными. Женщина - это, в сущности, прирученная хищная птица. Сколько зайцев она закогтит, пока отпущена на волю, ее проблема, но по первому же хозяйскому свисту она должна усесться на господскую руку, на всякий случай защищенную перчаткой из толстой кожи. Усесться и ждать приказа. Поцеловав ее, я решил, что сегодня она будет у меня молоденькой крестьянкой, собиравшей ягоды в барском лесу и застигнутой на месте. Барин только что из Парижа и в наказание будет обучать невинную пейзанку разным там французским чудесам. Нет, сразу же передумал я, пусть лучше она будет первокурсницей, пришедшей на экзамен к профессору-извращенцу! Да, так лучше... - Ребята заканчивают последнюю тренировку, - после обычных приветствий и церемонных представлений сообщил атташонок. - Завтра начинается "показуха"... - Не последнюю, а заключительную! - жестко поправил я. - Простите? - В авиации случайных слов нет. Слишком близко к Богу... - Ах да, конечно, заключительная. Простите! - А знаете, у меня есть идея! - чтобы замять неловкость, предложила Катерина. - Пойдемте куда-нибудь в паб! Только в настоящий, старый... И чтобы бармен был с диккенсовскими бакенбардами! Я знаю один такой... - Принимается! - согласился я, хотя с большим удовольствием утащил бы ее в отель - первый экзаменационный билет был у меня наготове. Должен признаться, я всегда с нетерпением ждал того момента, когда она из гордой, насмешливой, знающей себе цену женщины превращалась в рабыню, заглядывающую в глаза своему повелителю. Иной раз превращение давалось ей непросто, а мне как раз это и доставляло особое удовольствие. Странно, но у меня в кабинете или в совершенно внезапном месте, к примеру в лифте, это превращение происходило достаточно быстро, даже мгновенно. Но в спальне, в почти супружеских обстоятельствах... Я внимательно следил за тем, как медленно, словно оттягивая время и приговаривая себя к неизбежному, она раздевается, старательно раскладывает на креслах одежду. Мне даже иногда казалось, будто Катерина шепчет какие-то заклинания и мучительно ждет превращения, а оно все не наступает. "Отвернись! - иногда, очень редко, просила она.- Ты мне мешаешь..." Я, превозмогая любопытство, отворачивался. Зато потом... - А ты знаешь, какой у нас номер? - шепнула Катерина, когда мы ехали в машине в паб. - Какой? - Для молодоженов! "Интересно, - подумал я, разглядывая широкую спину расположившегося на переднем сиденье атташонка, - успел он уже побыть "молодоженом" или все-таки нет?" ...Мы сидели в пабе "У трех львов" на высоких стульях и тянули холодный черный, как кофе, "гиннес". Атташонок рассказывал о лондонской скучище, а я незаметно поглаживал Катькино колено. Иногда мы встречались с ней взглядами. "Эх ты, не могла потерпеть неделю!" - молчаливо укорял я. "Боже мой, Зайчутан, ну какое это имеет значение!" - так же без слов отвечала она. У нас за спиной работал телевизор, и моего английского хватало лишь на то, чтобы по интонации и особой информационной скороговорке понять, что идут последние новости. Неожиданно Катька и атташонок как по команде обернулись и уставились в телевизор. Я последовал их примеру. На экране чуть подрагивал стоп-кадр - огненный шар взрыва. Из слов диктора я уловил только то, что во время тренировочного полета на авиабазе в Фарнборо столкнулись два МИГа и оба летчика погибли. В сердце образовалась бездонная оторопь. Так бывает, если звонишь кому-нибудь, чтобы поздравить с днем рождения, а тебе говорят, что человек полгода как умер. - Когда? - прохрипел я. - Два часа назад... - отозвался кто-то из них. - Может, чехи? У них тоже МИГи, - с надеждой предположил побледневший атташонок. - Нет, не чехи! Я-то сразу все понял. Это могли быть только наши. Чехи выступали большой группой, делая обычный проход плотным строем над аэродромом. И двумя тут дело не обошлось бы. - Их больше нет, - прошептала Катерина, по-детски закрыла лицо руками и заплакала. Этот плач мне сразу не понравился. - Подождите, сейчас будут подробности! - заволновался атташонок. - Они обещали новые подробности через минуту. - Боже, какая я дура! - сквозь рыдания твердила моя возлюбленная секретарша. - Какая дура... - Вот! - подполковник показал на экран телевизора. Там появилась новая картинка. Медленными рывками один МИГ догоняет другой и... таранит его. Такого еще не было! Талалихин хренов! Неторопливо разрастается взрыв - и горящие обломки расползаются по всему экрану. - Jesus Christ! - вскрикнул бармен, схватившись за бакенбарды. И вдруг посреди этого замедленного огненного кошмара неторопливо расцвели два спасительных парашютных купола. Невероятно! Но диктор, с восторгом, -каким обычно сопровождается внезапно забитый гол, уже сообщал, что, по уточненным данным, оба летчика катапультировались и живы. Им даже не понадобилась госпитализация. Крепкие русские парни! И тут я заметил, что Катерина больше не плачет, а смотрит на экран с каким-то непонятным стервозным восторгом. Мне стало окончательно ясно: без нее дело не обошлось. Атташонок, наскоро попрощавшись, ринулся в посольство за инструкциями. Как я понял позже, для него в эту минуту было важно добиться, чтобы из Москвы не присылали комиссию, а все разбирательство доверили ему. Иначе - прощай скучный Лондон и белый китель! Катерину я отправил вместе с ним - Для сбора информации. И то, как он, поколебавшись, согласился взять ее с собой, окончательно убедило меня в том, что они тут в мое отсутствие времени зря не теряли. Но нет худа без добра - зато у меня теперь свой человек во вражеском логове. Я знал одного эамминистра, который специально подкладывал свою юную секретаршу вышестоящим товарищам - и та вместе с начальственной спермой собирала секретную околоправительственную информацию. Теперь он уже вице-премьер, и кому нынче подкладывает свою секретутку - можно только догадываться! И все-таки Катька - стерва... Но на ревность времени не оставалось - я сломя голову помчался в отель, где разместилась наша делегация. Все участники событий, кроме руководителя полетов, были в сборе и расположились вокруг журнального столика так, будто ничего особенного не случилось. Судя по остаточному объему жидкости в квадратной бутыли, они уже прилично хватанули казенного спирта - медицинская помощь им все-таки понадобилась. Один из катапультантов, Федор Иванович Базлаков, миниатюрный мужичок с седеющим ежиком, потренькивал на гитаре. Второй, Витя Вильегорский, молодой еще парень с румяным лицом отличника боевой и политической подготовки, полулежал на диване. Оба они были почему-то в тренировочных костюмах нашей олимпийской сборной. Рядом устроились несколько хмурых механиков. Когда я вошел в штабной номер-люкс, вся компания грустно и нестройно запела под гитару: Не скоро поля-я-я-ны Травой зарасту-у-у-т... А город подумал, А город подумал, А город подумал - Ученья иду-у-у-т!

- Ну, ребята, - выдохнул я, не зная, с чего начать. - Что - ребята? Это, Шарманов, все твоя сучка-секретарша! - рявкнул Базлаков. - Таких к авиации близко подпускать нельзя! Как впоследствии выяснилось, он и был главным виновником столкновения: передал ведомому, что газует, а сам вдруг сбросил обороты. - Ладно тебе, все бывает, - рассудительно отозвался Вильегорский. - Живы - и слава Богу! - Что значит "все бывает"? Говорю тебе - ведьма! Если б она меня не сглазила, разве бы я подставил задницу? Скажи, Семеныч! - А то... - предусмотрительно уклонился от участия в споре асов пожилой "механ". - Обломками никого не стукнуло? - робко спросил я. - Не слышно пока... Базлаков, набычившись, разлил спирт по стаканам. Они с Витьком чокнулись и переглянулись, как племенные кобели-медалисты, подравшиеся из-за случайной болонки прямо на смотровой площадке. А я вдруг подумал о том, что, если бы в аэропорту не поправил атташонка, это был бы действительно их последний полет. Но вслух об этом говорить не стал: психика у людей после аварийного катапультирования обычно налаживается только через несколько дней, и любое неосторожное слово может привести к самым неожиданным последствиям. К очистительному мордобою, например. Я просто предложил выпить за главного конструктора катапультных кресел. Тост вызвал буйный восторг. Выпили. Отдышались. - А где Перов? - полюбопытствовал я. - Стреляться пошел, - сообщил Базлаков. - Куда? - В салон... - Зачем же вы его отпустили? - А у него все равно пистолета нет, - успокоил Вильегорский. Потом оказалось, что руководитель полетов Перов тоже был виноват в случившемся. Вместо того чтобы неусыпно наблюдать за пилотажниками и руководить ими по рации, он уединился в комфортабельном Ту-134, некогда носившем по свету министра гражданской авиации, и пил коньячок, который ему подавала смазливая стюардесса в юбчонке, едва прикрывающей клитор. Так и профукал ЧП... - За судьбу! - предложил Базлаков, снова разлив по стаканам спирт. Выпили. Отдышались. - Из Москвы еще не звонили? - осторожно по-. интересовался я. - Ну конечно, - насупился Семеныч. - Они пока там не договорятся, кого подставить, не позвонят... - Я предлагаю тост! - провозгласил Вильегор-ский, не поднимаясь с дивана. - Какой? - Против ведьм! - Это как? - А вот так! Обычно пьют за дам. И стоя. А я предлагаю выпить против ведьм! Мужчины пьют сидя или лежа... Выпили. В какой-то момент мне почудилось, что дыхание уже не вернется никогда. Воротилось... - А вот ты мне лучше скажи, Витька, - ехидно начал Базлаков, - продашься ты или нет? - Нет! - Врешь! - Честное партийное. - А где твой партбилет? - Дома, в тумбочке... - На груди надо носить, нехристь! - А я и носил, пока партия была... Покуда они пререкались, "механы" рассказали мне, что, выбравшись из катапультного кресла и еще ничего не соображая после удара, Вильегорский достал из кармана летного комбинезона пачку "Винстона", зажигалку и закурил. А рядом оказался какой-то расторопный телеоператор из CNN. В общем, готовый, не придуманный рекламный ролик получился. Около Витька еще врачи суетились, а ему уже принесли факс с предложением от фирмы "Винстон". И он обещал подумать. - Продашься! - Никогда! - За непр-р... за непр-р... за непр-родажность! - с третьей попытки возвестил Базлаков. Выпили... В свой номер я добирался, держась за стены. И еще минут десять простоял, упершись лбом в дверь и пытаясь проникнуть ключом в замочную скважину. После того как я с размаху плюхнулся на кровать, мне еще долго казалось, будто я падаю и падаю куда-то вниз. Но мозг, что интересно, работал при этом совершенно ясно и четко. Спирт есть спирт... С самого начала моего бизнеса у меня не было, если не считать Большого Наезда, о котором я вам еще расскажу, такой крупной неприятности. Аварии, конечно, случались, но чтобы потерять в один день две боевые машины, два МИГа... Они хоть и были на балансе ВВС, но выделили мне их для парада благодаря моим личным отношениям с главкомом. - Смотри, Павлик, - предупредил он, подписывая разрешение. - Боевую технику тебе доверяю! Еще бы не доверять, если за мой счет он уже объехал самые дорогие мировые курорты, да еще я заплатил за обучение его племянника в Сорбонне. Но теперь главком вряд ли сможет меня отмазать. Вся надежда на атташонка, которому по целому ряду причин комиссия из Москвы тут, в Лондоне, совершенно не нужна. Я даже представил себе, как этот породистый щенок уже поднял на ноги всю московскую родню, обширную и всепроникающую, точно раковая опухоль в четвертой стадии. Я отчетливо представил себе, как папа-маршал трезвонит по телефону правительственной связи и, шутливо матерясь, просит... А как ему откажешь? У него большие заслуги перед демократией. В 91-м, когда он был еще генерал-лейтенантом, его почти уже отправили в отставку: дочь - сестра атташонка, - будучи на стажировке в Штатах, выскочила замуж за профессора, работавшего, как и все тамошние профессора, на ЦРУ. Победа Елкина над Горбатым была для генерал-лейтенанта единственным спасением - и он старался так, что лампасы жгутом заворачивались. Наверное, атташонок уже и родственничку пожалился в Вашингтон, а если оттуда в Москву звякнут и скажут - комиссию уж точно не пришлют и больших разборок не будет. Да и не захотят они никаких разборок. Если начать настоящие разборки, то фонарей в Москве не хватит... Так что комиссии, скорее всего, не будет. Но это только полдела. Теперь нужно прикинуть, сколько придется отвалить тому же доверчивому главкому и другим недоверчивым дядькам, чтобы это столкновение не отразилось на участии "Аэрофонда" в салоне Ле Бурже через три месяца... Но это если нет жертв и разрушений... Если, не дай Бог, кого-нибудь прибило или покалечило обломками МИГов - мне конец. Не слышно пока... Возможно, роковую для меня информацию хитроумные англичане пока придерживают... Большая политика! Но как раз это и должна была выяснить моя неверная секретарша. Прикидывая в уме убытки и недоумевая, куда задевалась Катька, я уснул...

7. СТРАШНАЯ МЕСТЬ
Проснулся я от наждачной сухости во рту и разрывной боли в затылке. Разлепил веки - ив темноте уловил звуки нежной борьбы и тихие голоса, доносившиеся из прихожей. На мгновение мне показалось, что в результате злоупотребления протирочным спиртом слуховые функции организма перешли теперь от ушей к глазам. Я в ужасе зажмурился - но звуки не исчезли: - Ну все... Иди! - тихо настаивала Катерина. - Подожди! - умолял мужской голос. И я узнал Вильегорского, еще недавно предлагавшего тост против ведьм. - Тебе после катапультирования много нельзя! - убеждала моя любимая секретарша. - Ты должен себя беречь! - Я абсолютно здоров! - Ты уверен? - А почему ты спрашиваешь? - Ну все-таки... С такой высоты! Я думала, ты разбился, даже заплакала... - Из-за меня? - Из-за кого же еще? - А мне показалось, что тебе Базлаков нравится... - Глупенький. - Пойдем ко мне! - Нет, сладенький, хорошенького понемножку... Он проснется и будет сердиться... - Не проснется - он у тебя пить не умеет! - Не будем рисковать. Ты же не хочешь, чтобы я осталась без работы? - А завтра? - До завтра дожить надо. Иди баиньки! Во тьме проскворчал долгий прощальный поцелуй, и щелкнула дверь. Потом из ванной донесся шелест душа. Я сжал кулаки и затаился в широкой молодо-женской кровати, как в засаде. Но, выключив воду и пошуршав одеждой, Катька тихонько вышла из номера. Вот шалава! Спать уже не хотелось, а хотелось расправы, но унизиться до того, чтобы бегать искать ее по чужим койкам, а потом пинками гнать неверную секретаршу на глазах у всех в номер для молодоженов, я не мог. Гордость, не позволяла... Чтобы как-то отвлечься, я включил ночник, сжевал таблетку аспирина, запив ее четырьмя стаканами воды, и, дожидаясь Катькиного возвращения, стал на бумажке прикидывать, кому и сколько придется заплатить, чтобы уж точно попасть в Ле Бурже. Список был составлен, а Катька все не возвращалась. И я предался невеселым воспоминаниям. В первый раз моя всеотзывчивая помощница попалась с Толиком. Через полгода после того, как она разгромила кадры турецкого МИДа и пришла в "Аэрофонд", ко мне на прием по какой-то укоренившейся, видимо, еще с парткомовских времен привычке заявилась жена моего телохранителя. Она жаловалась, что Толик, отец троих детей, совсем отбился от семьи. При выяснении подробностей обнаружилось, что отбился мой телохранитель скорее все-таки не от семьи (зарплату он продолжал отдавать и уроки у детей проверял), а от брачного ложа. - У него появилась другая женщина! - плача, доложила несчастная супруга. - Откуда вы знаете? (Я подумал, что, если бы у Толика появился мужчина, было бы гораздо хуже!) - Подслушала... по телефону. По параллельной трубке. - Здорово! - Я был искренне удивлен тем, что бывшие сотрудники "девятки" попадаются так же банально, как и обыкновенные мужики. - Он ее как-нибудь называл? По имени или еще как-нибудь? - Нет. - А она его? - Сла-а-денький, - зарыдала женщина. - Ясно. Идите домой. Растите детей. Больше это не повторится. И рекомендую вам прочитать книжку "Постельные принадлежности. Брак и гармония". Она сейчас везде продается... Мне надо было сообразить еще тогда, после пикника в лесу. Я сам, идиот, попросил телохранителя показать свое мастерство - и он всадил из пистолета в дерево четыре пули - одна в одну. Катька хлопала в ладоши, и на ее лице появилось выражение хищного восторга. У нее всегда появлялось такое выражение, если ей кто-нибудь нравился. А как у них потом сладилось, догадаться несложно: машина всегда заезжала сначала за телохранителем, а потом за Катькой, если она ночевала дома, а не у меня... Толик поднимался к ней, а шофер ждал и потом врал мне, что попал в пробку. Обслуга всегда договорится, чтобы напакостить хозяину. Шофера я выгнал. А Толику ничего специально говорить не стал - просто через несколько дней, когда он делал мне в сауне массаж, я пошутил в том смысле, что нанимал его телохранителем, а не телорасхитителем... - Я уволен? - хмуро спросил он. - Ну почему же? Наоборот, считай, что мы теперь с тобой родственники. Но больше этого делать не надо. Никогда. - Понял. - А теперь еще раз правую лопаточку! Что-то ломит... Катерину же я вызвал в кабинет якобы для устного перевода и, когда она опустилась на колени, впервые дал ей пощечину. С оттяжкой! - Это что-то новенькое? - удивилась она и побледнела. - Догадалась, за что? - За что? - Если не отстанешь от охранника... - Выгонишь? - Убью. - А-а... Прости, Зайчуган, я больше так не буду! Я простил. Если бы мне стало известно, что она и Толика тоже называет "зайчутаном", я выгнал бы ее уже тогда - и не было бы ни взорвавшихся МИГов, ни всего остального. Впрочем, женщину, в кулаке у которой зажата твоя игла, выгнать не так-то просто! ...Услышав, как снова открывается дверь номера, я еле успел выключить свет и затаиться в своей двуспальной арабской засаде. В прихожей блудливо завозились. - Ты мне делаешь больно! - вскрикнула Катька. - А ты не уходи! - Я узнал голос Базлакова.- Мне понравилось. - Неужели? - А я тебе понравился? - Безумно! А правда, что ты называл меня ведьмой? - А ты и есть ведьма. Давай вернемся! - Нет, скажи, вы в самом деле из-за меня столкнулись? - А из-за кого же? Если бы ты на меня так перед вылетом не смотрела, неужели я бы на вводе в петлю стал обороты сбрасывать?! Я же думал, ты с Витькой... - Бедненький... - Пошли! - А вот этого не надо! Не надо, говорю! Отпусти... Он проснется... - Ну и хрен с ним! Я ему по рогам настучу! - Ага, а зарплату потом ты мне будешь платить? - А сколько он тебе платит? - Сладенький, если я скажу, ты не переживешь... - Ну хорошо... А завтра? - До завтра дожить нужно. Иди баиньки! Утро вечера мудренее. Послышался шум борьбы и щелчок дверного замка. Затем снова - шелест душа и тихие влажные шаги по ковру. - Зайчуган, ты спишь? Зайчуга-ан! Я повернулся и показательно продрал глаза. Обнаженная Катька стояла надо мной, как мраморная богиня в ночном зале музея. И лишь темные пятна сосков да черный, идеально равнобедренный треугольничек нарушали эту ночную мраморность. Правда, я читал, что дотошные греки раскрашивали своих афродит самым достоверным образом там, где положено. - Я-то сплю, а вот ты где шляешься? - Я ребят успокаивала, - чистосердечно призналась она. - Им так сейчас тяжело! - Успокоила? - Кажется, да... - Ну что там? Обломками никого не задело? - Нет, в поле упали. Одного велосипедиста взрывной волной сдуло. Подал в суд за поломку велосипеда... - Переживем! Что еще? - Ничего. - А Перов не застрелился, пока. я спал? - Нет, просто очень сильно напился... - А что там твой атташонок? - Почему это мой? - искренне возмутилась Катька. - Ладно. Как там мой атташонок? - Папуле звонил... Плакал в трубку. Все на тебя валил... - Сволочь! - Я повернулся к стене и сделал вид, будто возвращаюсь к прерванному сну. Катерина легла рядом и прижалась ко мне своим еще влажным после душа телом. Я отстранился: - Ты и меня хочешь успокоить? - Прости, Зайчуган, я очень устала. Такой трудный день... - Еще бы! - Спокойной ночи! Я долго не мог заснуть. Теперь, когда опасность полного краха миновала, можно было спокойно обдумать подробности завтрашней развязки нашего с Катькой романа. Нет, надавать ей по щекам и заставить спать на прикроватном коврике - это не месть! Пилотажники и так смотрят на меня будто на спекулянтика, примазывающегося к их героическому ремеслу. А теперь еще будут всем рассказывать, как по-гусарски оттоптали личную секретаршу Шарманова. Нет, такое не прощается! Все обдумав и воодушевившись, я повернулся к Катерине - она мирно спала, свернувшись калачиком и чуть похрапывая от усталости. Я пошарил по ее нежному теплому тельцу и наткнулся на мягкую щетинку. Катька, не просыпаясь, поощрительно шевельнула бедрами. В голове почему-то крутился сакральный пароль пьяниц времен застоя - "Третьим будешь?". - Буду! - вздохнул я.- Буду!! ...Утром мы завтракали в уютном ресторанном зальчике, специально выделенном для руководства летной группы. Стены были украшены фотографиями знаменитостей, останавливавшихся в отеле. Я узнал длинноносую Маргарет Тэтчер и жизнерадостного губошлепа Бельмондо. Ели вяло. Меня еще поташнивало от вчерашних излишеств. Но шеф полетов Перов, тот просто страдал нечеловеческой мукой и настолько опух с похмелья, что даже внешность его описывать бессмысленно. Лучше бы он и в самом деле вчера застрелился. Баз-лаков и Вильегорский тоже выглядели дохловато, но, несмотря на это, периодически посматривали победно друг на друга, а изредка исподтишка бросали на меня взоры, в которых странным образом сочетались кобелиное торжество и мужское сочувствие моей рогонос-ной участи. И лишь Катерина была, как всегда, свежа и целомудренно невозмутима, словно вообще прибыла сюда, на грешную землю, с далекой планеты, где половая жизнь сводится исключительно к игре на фортепьяно в четыре руки, а в бутылках из-под водки продают только родниковую воду. Обслуживал нас официант с выправкой оперного певца. Я подозвал его и приказал принести шампанского. Он, обалдев, переспросил несколько раз, ибо для англичанина выпить за завтраком шампанское, а не апельсиновый сок, это что-то совершенно противоестественное. Разъяснив ему, что я совсем даже не шучу, и отправив выполнять заказ, Катерина удивленно спросила: - А разве у нас праздник? - Да, проводы. Когда перед каждым стоял наполненный бокал, я постучал ножом по графину, призывая к вниманию, и встал. - Дорогие коллеги! Господа! - начал я.- Товарищи! Прискорбное событие, случившееся вчера, потрясло всех нас до глубины души. Вся Россия без преувеличения содрогнулась от Камчатки до Карпат... - Карпаты теперь не наши! - подсказал Базлаков. - И Камчатку скоро отдадим... - всхлипнул Перов. - Оставим мелочи геополитики, когда речь идет о жизни и смерти! - возразил я. - Но особенно тяжким это испытание было для наших чудом спасшихся героев. Смерть держала их в своих цепких лапах и дышала в лицо мраком вечности... Перов снова всхлипнул. - Но с вами была удача. Небо не отдало вас земле! Я долго думал, чем можно отблагодарить вас за мужество, ибо Отечество вряд ли наградит вас за это. Я не мог уснуть и долго думал, как доказать вам, что жизнь, несмотря на все превратности, прекрасна... Катерина, Базлаков и Вильегорский посмотрели на меня с опасливым недоумением и уткнулись в тарелки. Перов, ничего не понимая, мучительно ждал окончания тоста, с тоской наблюдая глумливую суету шампанских пузырьков в бокале. - ...Я долго думал, не спал и пришел к выводу: ничто так не взбадривает настоящего мужчину, как хорошая женщина. И я решил вас наградить! Я поручил это непростое дело моей личной секретарше - очаровательной Екатерине Валерьевне! И если кто-то из вас, сладеньких, остался не удовлетворен, жаждет продолжения, прошу подавать заявки! Катя - девушка очень исполнительная и все быстренько исправит... Хорошенького должно быть помногу! Но спешите, потому что завтра она возвращается в Москву... Оба катапультанта застыли с раскрытыми ртами. И только Перов, по причине похмельного тупоумия не уловивший ничего из сказанного, обрадовался паузе и осторожно повел ко рту спасительное шампанское. Но не тут-то было! Катерина, вскочив, как ужаленная, выхватила у него из трясущихся рук бокал и злобно швырнула в меня. Увидев, однако, что хрусталь прошел мимо цели и, едва не задев опешившего официанта, разлетелся о стенку, она зарыдала с досады и опрометью выбежала из зала. Еще несколько минут все сидели молча. - Ну, Павлик, - захохотал вдруг Базлаков. - Ну, ты даешь... Есть, конечно, крутые мужики, но ты... За Шарманова! Ты, Пашка, настоящий мужик! Ура! Официант подал помертвевшему от горя Перову новый наполненный бокал - и все дружно выпили, кроме Вильегорского. - Ты чего? - удивился Базлаков. - Мне пить нельзя. Я лечусь... - От чего? - От хламидиоза. В отпуске поймал. Самое смешное - от медсестры... - Какой еще такой хламидиоз? Триппер, что ли? - Наподобие, - объяснил я, - но гораздо благороднее! Хорошо еще, что тебе, Витя, медсестра попалась. У врачихи мог бы запросто и Синклера Льюиса взять почитать. С венерическими заболеваниями сейчас вообще страшное дело - просто какая-то сифилизация всей страны... Так что ты еще легко отделался! - Погоди, - нахмурился Базлаков. - А что ж ты вчера спирт стаканами трескал? - Забыл, - потупился Вильегорский. - После катапультирования все как отшибло. А сейчас вдруг вспомнил... - Блин. Как же я теперь к жене сунусь? - рассердился Базлаков. - Как он хоть лечится, хламидиоз этот трепаный? - Таблетками разными... Зелененькими, красненькими... У меня с собой даже рецепт есть, - виновато сообщил вирусоноситель. - Ладно, мужики, не расстраивайтесь... - примирительно молвил я. - Сквитались. Ты ему хвост подставил, а он с тобой хламидиозом поделился. Дуйте в аптеку - и на мою долю купите! - И ты тоже? - изумились они. - Ну вы и эгоисты! - рассмеялся я. С хламидиозом меня уже как-то знакомила одна тележурналисточка - и он не произвел на меня очень уж неприятного впечатления. Надо признаться, ко мне вообще легко пристает разная мелкая постельная зараза - и мой уролог, работавший раньше в 4-м управлении, в шутку называет меня "коллекционером". Примчавшийся в гостиницу радостный атташонок обнаружил меня в баре, куда я спустился, оттащив в номер тело Перова, наопохмелявшегося шампанским до состояния, близкого к параличу. - А где мужики? - огляделся он. - Маленький гигиенический шопинг. - Вот неугомонные! Атташонок весело сообщил, что никакой специальной комиссии из Москвы не будет: разобраться во всем на месте поручено ему. И вообще происшествие воспринято со скорбным спокойствием. В стране каждый день что-то падает, сталкивается, обрушивается или взрывается. Пообвыклись. Зато столичное начальство просто взбесилось, узнав, что Вильегорского собираются показывать по мировой телевизионной сети с пачкой "Винстона". Не ровен час мерзавчатый пресс-секретарь подсунет информацию президенту, да еще под плохое настроение, - и тогда начнется! - Сказали: головы оторвут и ему, и мне, и вам, если такой позор допустим! Приказали - отговорить. - Может и не послушаться... Большие деньги все-таки, - усомнился я. - Для настоящего летчика небо дороже денег - не мне вам объяснять! - твердо объявил атташонок. - Будем работать с кадрами... А где Катерина?.. - Сейчас позову. Она как раз о вас все утро спрашивала. - У меня мелькнула похмельная мыслишка и его втянуть в наше хламидийное братство. - Нет-нет, мне надо бежать, - сразу заторопился посольский крысенок. - Англичане уже свою комиссию организовали. В два часа первое заседание. Вас, между прочим, тоже приглашают. - Обязательно приду, если... - Нет уж, без всяких "если"! Знаете, как трудно было убедить Москву в том, что вы ни в чем не виноваты! И потом, на вас два велосипедиста в суд подали... За велосипед... - Почему два? - Они тандемом ехали. В номере я застал Катерину, уже собранную в дорогу: она укладывала в чемодан последние вещи. - Таблеточки не забудь купить. А то некрасиво получится с новым шефом-то! - Какие таблеточки? - От хламидиоза. - Ну вот... Одна от вас, мужиков, грязь! - Она даже села от огорчения на постель. - Ко мне претензии есть? Я сам пострадал. - К тебе - нет. - Тогда давай прощаться! - Прощай... - Место у тебя есть на примете или помочь? - великодушно предложил я. - Спасибо. Я думаю, меня возьмут в "Лось-банк". Это походило на правду: вице-президентом банка "Лосиноостровский" был Костя Летуев - сын крупного гэбешника, специализировавшегося в свое время на борьбе с диссидентами: Сахарова как раз он вел. Сейчас, кстати, написал воспоминания об академике, "Наедине с совестью" называются. Когда "контора" кукарекнулась, папаша, пользуясь своими связями, организовал молодому банку мощную службу безопасности, а в качестве гонорара попросил хорошее место для своего тридцатилетнего сопленыша. Тот быстро вошел во вкус и за три года расколотил четыре банковских лимузина, но ему все сходило с рук. В "Лось-банке" у меня был счет и еще кое-какие полузаконные делишки. Всякий раз, когда я появлялся там, сопровождаемый Катериной, сопленыш Летуев смотрел на нее, как пионер, которому в почтовый ящик вместо "Мурзилки" засунули "Плейбой". Все сходилось. Что ж, пусть теперь он позайчутанит! - Надеюсь, после твоего прихода "Лось" простоит еще хотя бы месячишко! - улыбнулся я. - Об этом я не волнуюсь. Я переживаю, как ты без меня будешь... - Да уж как-нибудь... Найду себе другую помощницу, не такую общедоступную. - В этом я не сомневаюсь... Только вот как ты без меня в Ле Бурже будешь? - А что такое? - насторожился я. - Понимаешь, я тебе все забывала сказать: когда папа работал в Париже, я училась в одном классе с сыном нынешнего министра транспорта... Замечательный мальчик... Антуан. Скромный - папа у него тогда еще в оппозиции был. Мы с ним целовались. Один раз. - С папой? - Нет, с сыном. Но дома я у них бывала. Папа, кстати, страшный бабник. А мать - алкоголичка. Типичные аристократы. Я Антуану недавно позвонила, он очень обрадовался и обещал во время салона притащить папашу к твоему стенду. А папаша - личный друг президента. Но, вероятно, все это тебе уже не интересно... - Катька, ну почему ты такая стерва? - с восхищением проговорил я. - Когда-нибудь расскажу. - Сам не понимаю, почему не могу на тебя долго злиться? - Наверное, потому что у нас много общего. - Много - не много, а одно общее у нас действительно есть. - И что же? - поинтересовалась она. - Хламидин. ...Когда по возвращении в Москву я привел Катьку к своему урологу, он с таким непрофессиональным интересом ее осматривал, что стало ясно: никакая многолетняя генитальная рутина не может притупить во враче чувство восхищения красивой пациенткой. - К сожалению, на период лечения вынужден рекомендовать вам воздержание, - вздохнул доктор. - Если что, приходите еще! Не стесняйтесь... - А мы и не стесняемся, - ответила Катерина. - Постельные болезни - это всего лишь разновидность отрицательной информации, которой обмениваются люди во время общения. Вас обругали - и вы пьете валерьянку. Вас заразили - и вы пьете антибиотики... Вам никогда это не приходило в голову? - Никогда, - опешил уролог. - Жаль! - Она встала и протянула ему для поцелуя руку с таким величественным видом, словно осматривалась только что в гинекологическом кресле не на предмет мочеполовой инфекции, а в связи с зачатием наследника престола. Так для меня закончилась эта история с МИГами. Атташонка, по слухам, вскоре перевели с повышением в аппарат ООН. Базлаков перешел в отряд космонавтов. Вильегорского долго уговаривали, грозили лишить разрешения на полеты - и он отказался от всех предложений фирмы "Винстон", хотя на эти деньги мог, забросив авиацию, жить безбедно лет десять. Он разбился через год, катая на истребителе какого-то любителя острых ощущений...

8.ЛЕБУРЖЕ
Парижский авиасалон стал триумфом "Аэрофонда". Мои маленькие спортивные самолетики произвели в небе Ле Бурже фурор - мы даже "сочинили" две новые фигуры высшего пилотажа. Известное дело, если хочешь, чтобы тебя заметили в России, добейся сначала признания в европах. Даже старый мерин Братеев, председатель Национального авиационного комитета, прислал ко мне в шале своего помощника с поздравлениями и приглашением познакомиться лично. Познакомиться лично! Вот тварь застойная! Сколько времени я бездарно просидел в приемной у этого окаменевшего номенклатурного говна! На всех совещаниях, куда меня, естественно, не допускали, он визжал, что в российской авиации никогда не будет частных собственников! Познакомиться лично? Да он знает меня как облупленного! Досье, которое этот собачий оглодок собрал на меня, весило раза в четыре больше, чем его высохшая в руководящих креслах задница! Я четыре года отбивался и откупался от насылаемых им технических комиссий, от подсылаемых им ментов и фээсбэшников! Познакомиться... А кто еще накануне, за два дня, на совещании орал: - Почему Шарманов со своими летающими мандавошками попал на салон? Мало
вам лондонских обломков?! Разобраться сейчас же! А чего тут разбираться? Потому и попал, что все чиновники делятся на две неравные категории: берущие гниды и неберущие гниды. Так вот, у неберущей гниды Братеева все заместители были гнидами берущими. Так я и пробился в Ле Бурже. - Сергей Феоктистович ждет вас на ужин, - повторил приглашение помощник. - У меня нет никакого желания ужинать с вашим шефом! - ответил я холодно. - Т-так и п-передать? - Парень от изумления начал заикаться. - Так и передайте! Да, это был вызов! Очень рискованный ход. Но я рассчитал все верно: через два дня Братеев уже сам плясал вокруг моих "авиэток", взахлеб рассказывая французскому министру о том, ядрена Матрена, что может собственных невтонов рожать и Россия-матушка. Глава французской транспортной авиации, неторопливый, ухоженный господин, тратящий на обстоятельные обеды времени раза в три больше, чем на государственные дела, слушал его с тонкой, мудрой улыбкой, которая бывает только у людей, регулярно читающих донесения спецслужб. Рядом скучал министерский сынок Антуан - тощий красавчик с влажными черными кудряшками и легкой паскудинкой в личике. Обычно такие гаденыши и устраивают своим блестящим папашам общенациональные скандалы с наркотой или какой-нибудь выбросившейся из окна малолетней проституткой. Впрочем, и папаша периодически становился героем разнообразных сексуальных скандальчиков, на что, впрочем, президент, сам известный ходок, смотрел сквозь пальцы. Братеевские рулады сначала переводила француженка, изъяснявшаяся по-русски с акцентом говорящей вороны. Катерина, скромно стоявшая за моей спиной, подсказывала ей недостающие слова и исправляла совсем уж чудовищные ошибки. Наконец ворона каркнула и безнадежно запуталась в авиационной терминологии. Она растерянно улыбнулась, надула щеки и издала звук, означающий у французов полное бессилие перед коварством судьбы. Мы обычно в подобных случаях чешем затылок или задницу. Катерина вышла из-за моей спины и решительно взяла дело в свои руки. - Это правда, что у вас не поощряется частный капитал в области высоких технологий? - спросил министр, кивая на роскошный стенд новых разработок "Аэрофонда", стоивший мне страшенных денег. - Ну что вы, господин министр! - улыбчиво возразил Братеев. - Вот перед вами владелец абсолютно частной авиационной фирмы. Господину Шарманову нет и тридцати... Прямо, можно сказать, со студенческой скамьи - в большой авиационный бизнес... И мы, конечно, помогаем ему, чем можем! Два года назад, когда мой первый самолетик поставил мировой рекорд, этот невыкорчеванный пень застоя орал про меня на всероссийском совещании: "Шарманов ничего не понимает в авиации! Недоучка..." Он и теперь, хорек, намекнул министру на мое незаконченное высшее, которое все равно лучше его партшколы, как живой член лучше резинового! - Господин министр, - вмешался я, особым выражением глаз давая Катьке понять, что если хоть одно слово из моего выступления пропадет, я проеду по ней асфальтовым катком, а потом запечатаю в пластик. Министр и вся свита уставились на меня с интересом, и, как по команде, полдюжины операторов развернули в мою сторону свои камеры, одетые в специальные чехлы, словно таксы на прогулке. Лицо Братеева застыло в ненавидящей улыбке. - Господин министр, - продолжал я, - наши российские чиновники изобрели уникальный способ помощи частному капиталу. Я называю это методом протянутой руки... Катерина переводила. Министр благосклонно кивал, а следом за ним кивала и вся свита. Братеев от неожиданности засветился гордостью строгого отца за своего смышленого сына. - Эта рука, - объяснил я, - протягивается, конечно же, не для помощи, а за взяткой. И если предприниматель тут же не вкладывает в эту руку пачку долларов, то его бизнес обречен... Братеев предынсультно покоричневел. Министр, выслушав виртуозный Катькин перевод, тепло засмеялся, убедившись в том, что источники благосостояния французских и российских чиновников в принципе ничем не отличаются. И вся свита покатилась со смеху. Журналисты взвыли от восторга и тут же начали бормотать в диктофоны комментарии к моему скандальному заявлению. Тем временем министр вдруг погосударственел и произнес коротенькую речь о том, что Россия только выиграет, если во всех сферах ее экономики будет присутствовать частный капитал, а представители нового поколения, лишенные предрассудков и предубеждений коммунистической эпохи, энергично возьмутся за дело. Катерина, переводя, успевала строить глазки своему бывшему однокласснику, не забывая проверять мою реакцию на это. А я вдруг подумал о том, что, возможно, министр со своим сынком происходят от какого-нибудь донского казака, завалившего в 1813 году молоденькую вольтерьянку. Ничего удивительного. По семейным преданиям, я сам происхожу от пленного французского улана, который, узнав поближе русских женщин, воскликнул "Шарман!" - и навсегда остался в России. Кстати, почти все журналисты обыграли потом в своих репортажах французский смысл моей фамилии. Я ликовал. Мой дерзкий ответ обошел все телевизионные программы и газеты. Попутно комментаторы объяснили общественности, что такое "Аэрофонд", кто такой Шарманов и почему министр транспорта Французской Республики, личный друг президента, оказался у выставочного стенда молодого российского бизнесмена. Видела бы меня моя мама, всю жизнь просидевшая в своем Арзамасе-16, засекреченном до неузнаваемости. Слышал бы это мой папа, талантливый конструктор крылатых ракет. Он мог бы стать вторым Королевым, но всю свою творческую энергию потратил на семейное строительство. Теперь папусик в четвертый раз воздвиг брачные чертоги, а его сын моложе моей дочери. Вероятно, и Татьяна, лежа в постели с каскадером, имела возможность на Майорке порадоваться за своего супруга. В каминном зале арендованного шале я с упоением по десятому разу просматривал записанный на видеопленку триумф знаменитого русского авиатора Шарманова, а Катерина бесилась. Еще бы. Как она все тонко рассчитала! Так изящно свалить от меня: министерский сынок, когда-то сидевший с ней за одной партой, ложится с ней в одну постель. А уж как она умеет привязывать к себе мужиков двойным морским узлом, мне известно. Потом я, как сявка, умолял бы ее поспособствовать развитию совместного франко-российского авиабизнеса, а она бы наслаждалась моим унижением! Не вышло. Антуан помахал Кате ручкой и удалился вслед за папашей в неведомый мир галльского разврата, утонченно-отвратительного, как сыр "рокфор". В утешение я купил Катерине невдолбенно дорогое колье. Но она была безутешна, хныкала и даже, ссылаясь на приближающиеся женские недомогания, предложила заказать мне девушку по телефону. - Ну не-ет! - засмеялся я. - Наш триумф мы отметим вместе! И знаешь, кем ты будешь сегодня? - Кем? - осведомилась она упавшим голосом. - Жанной д'Арк! - А ты ослом! - заорала Катька и отшвырнула ювелирную коробочку. - Что-о?! - нахмурился я. Так с моими подарками могла обращаться только одна женщина - Татьяна, но именно поэтому она и сидела на Майорке. - Извини, Зайчуган, - одумалась Катерина и покорно подняла подарок с пола.

9. ЛЮБИМЫЙ ПОМОЩНИК ПРЕЗИДЕНТА
Лет десять назад наше участие в любом авиационном салоне вызывало фурор, так как СССР обычно выкатывал два-три абсолютно новых самолета, каждый из которых тянул на мировую сенсацию. По количеству экспонатов мы забивали любую страну, а то и всех участников, вместе взятых. Давая интервью западным журналистам, наши авианачальники, вроде Братеева, без всякого блефа объясняли, что смогли привезти и показать только то, что уже рассекречено. А настоящие новинки можно пока увидеть только на полигонах. Наши делегации были не только самыми многочисленными, но и самыми дисциплинированными: пили по вечерам и лишь со своими, закрывшись в номерах. Каждый специалист имел строжайшее, утвержденное где надо задание по изучению иностранной техники. А половина делегации и вообще состояла из сотрудников спецслужб, но выделялись они лишь тем, что легче остальных переносили похмелье. Кстати, противопохмельные таблетки - это, пожалуй, единственный еще не разболтанный секрет КГБ. А ведь озолотиться можно! Теперь же от былых имперских времен осталась только одна стадная многочисленность делегаций, но пьют уже где попало, а депутаты демократической ориентации еще и норовят наблевать в нагрудный карман своему зарубежному коллеге. Привозят же с собой эти шумные официальные оравы всего-навсего деревянные макеты гениальных задумок прошлого, забракованных когда-то разными высокими и тупыми комиссиями. Привозят и безбожно врут об успешных испытательных полетах, выпрашивая, как цыгане, инвестиции и подачки под обещания продать все секреты. Я даже иногда думаю, что же у нас в России закончится раньше: полезные ископаемые или бесполезные секреты? Но в последние годы появилась одна, прежде неведомая традиция. Официальную делегацию возглавляет обычно замухрышка, вроде Братеева, а в самый разгар выставки появляется какая-нибудь настоящая шишка со свитой, напоминающей по количеству дармоедов похоронную процессию за гробом рок-звезды. Организаторы авиасалонов теряются в догадках, как принимать неофициально свалившихся им на голову заоблачных российских чиновников. А русские конструкторы, покорные от многодневного пьянства, выстраиваются вдоль своих достижений и с холопскими ужимками жалуются залетному начальству на нехватку денег и тихое умирание отечественной авиации. - Уж прямо и умирает? - качает обычно головой высокий гость. - Вон сколько добра наволокли! Людям с хорошим пищеварением любая смерть, в том числе и авиации, кажется надуманной проблемой. Они в Кремле вообще, наверное, спохватятся, когда в Замоскворечье заколосится сельхозкооператив имени 10-го всекитайского партсъезда. Но нет худа без добра: в России-то им недосуг заняться проблемами авиации, а в Лондоне или Париже из них, позирующих перед телекамерами, иной раз и удается выудить какое-нибудь обещание, вроде: - Ладно, разберемся! На сей раз в Ле Бурже прибыл Второй Любимый Помощник Президента России - высокий, по-теннисному подтянутый, твердолицый человек лет пятидесяти. Он давно уже ездил за границу без жены, которая безвылазно сидела дома и стерегла, как он любил выразиться, домашний очаг, чтобы в старости было на чем щи подогреть. Вообще-то помощника звали Владимиром Георгиевичем, но за глаза именовали попросту "Оргиевичем". И совсем даже не случайно. В какую бы часть света ни отправлялся Второй Любимый Помощник, опережая его, по спецсвязи летело закодированное по всем шифровальным правилам и обладающее семнадцатью степенями защиты указание организовать к приезду высокого гостя "хорошенькую бордельеру". Оргиевич в свои пятьдесят лет был полон мужских и государственных сил, а полноценную ночную гульбу переносил с легкостью студента, до утра зубрившего сопромат. Понятное дело, заботы по организации сексуального досуга Второго Любимого Помощника поручались российским послам. Поначалу, конечно, находились и такие, что пытались возражать, даже возмущаться. Но им резонно отвечали: - В ЦК КПСС пожалуйтесь! - и добавляли: - Если не можете организовать такую малость, то на хрен вы вообще нужны здесь державе! И тогда седовласые дипмужи, возросшие еще под сенью легендарного Мистера "НЕТ" со странной фамилией Громыко, вызывали сотрудников помоложе и, отводя глаза в сторону, давали задание по организации "бордельеры". - Так нужно... для России! - объясняли они. Юные дипломаты, особенно карьерные, не прошедшие комсомольскую школу времен позднего застоя, частенько проваливали такие мероприятия - и это уже стоило места двум послам, отправленным на преподавательскую работу, вероятно, с тайным расчетом, что, обжегшись, они введут-таки в МГИМО спецкурс по организации и проведению "хорошеньких бордельер" для высоких московских гостей. Наш посол во Франции, к счастью для себя, накануне уехал в отпуск. На дипломатическом хозяйстве остался временный поверенный, бывший полковник внешней разведки - юркий седовласый губастик в огромных очках, с трудом удерживающихся на красной лоснящейся носопырке. Боясь как огня преподавательской работы, за день до прибытия высокого гостя он специально приехал на выставку, подошел к стенду "Аэрофонда" и отозвал меня в сторону: - Павлик, вся надежда на тебя! Найди девочек... - А мальчиков не надо? - Таких указаний не было... - растерялся он. - А что, есть информация? - Шучу. Это Третий Любимый Помощник голубой, как яйца дрозда, а Оргиевич - нормальный мужик! - Ну и шутки у тебя! Значит, девочек... И лучше русских, их тут много по ночным клубам пляшет. Местных не надо - они нас сразу прессе сдадут... Еще и сами опишут, жоржсандки хреновы! Да, вот чуть не забыл - ужин тоже тебе придется оплатить... Сам знаешь, как посольства теперь финансируются - скрепки купить не на что! - А что я с этого буду иметь? - Лично представлю тебя Оргиевичу! - Мало. Знаете, во сколько мне влетит эта "бордельера"? - Что еще? - Братеева там быть не должно! - Ну ты и мстительный. - Козлов надо наказывать. - Согласен. Познакомиться в непринужденной обстановке с самим Вторым Любимым Помощником - о чем еще можно мечтать! Человек, удачно выпивший вместе с десятым клерком, который в администрации Президента промокашки носит, получает иной раз возможность заработать столько, что и отдаленные потомки не будут знать, куда еще засунуть наследственную зелень. А тут сам Оргиевич! Но, пораскинув мозгами, на организации "бордельеры" я еще решил и заработать. К стенду "Аэрофонда" уже несколько раз подходил французский хмырь, обсыпанный перхотью, как конфетти. Он имел в России серьезные интересы, разнюхал о предстоящем визите Оргиевича и все выпытывал, когда тот должен посетить авиасалон. Я навел справки и выяснил, что хмырь был чуть ли не последним Бурбоном, наследником французского престола, и славился деловыми связями, а также грандиозными пьянками, которые регулярно устраивал в своей огромной квартире на Елисейских полях. Я заслал к нему Катерину. Бурбон не только согласился полностью профинансировать "бордельеру" у себя в квартире, но и предложил мне сто тысяч франков за посредничество. Возможность нажраться и покуролесить в обществе Второго Любимого Помощника, попутно решив деловые вопросы, стоит дорого! С прикомандированным ко мне советником по культуре мы объехали лучшие ночные клубы и отобрали дюжину танцовщиц - милых, изящных дев с крупами нежными, как шелк, и твердыми, как курс на рыночную экономику. Мы брали только "экстракласс" и никого из серии: "Мужчина, не хотите ли познакомиться с моей киской?" Эх, вот почему, как верно заметил Серега Таратута, нет женщин в русских селеньях - они все давно в парижских и гамбургских борделях. Проинспектировать девушек я поручил Катерине, еще злой после подлого поведения Антуана и ночного исполнения роли Жанны д'Арк. Получив от временного поверенного общее представление о сексуальных пристрастиях Помощника, она осмотрела девиц с дотошной ненавистью эсэсовки, отбирающей славянок для господ-офицеров. Советник по культуре, в прежние годы курировавший по линии КГБ проституток, кормившихся вокруг Интуриста, провел суровый инструктаж: - Шаг влево, шаг вправо - поедете на родину. И ни одна сука никуда дальше Смоленска сиську не протащит! Вам ясно? - Ясно... - Человек с вами будет большой, очень большой! Забудете о нем, как только все закончится. Ясно? - Ясно... - Никаких презервативов. Не любит. И полная стерильность. Если у него хоть кольнет потом или капнет, я вам ваши кормилицы навсегда запломбирую! Ясно? - Я-я-ясно-о... - блеял "экстра-класс", испуганно переглядываясь. Мне их стало немного жаль, и я приободрил: - Гонорар тройной, как на Северном полюсе. Не бойтесь, девушки, кому не достанется Большой Дядя - я всегда к вашим услугам! Катерина усмехнулась. - А ты, милая, будешь сидеть в шале и греть мне постельку! - поставил я на место свою любимую секретаршу. - Как скажешь, Зайчуган! - покорно шепнула она. Ведь знал же, что ее покорность заканчивается обычно большой пакостью, но прошляпил и на этот раз! Временный поверенный был в восторге от того, как выполнено задание. А Второй Любимый Помощник удовлетворенно улыбнулся, оглядев стол, в гастрономическом отношении представлявший собой совершенно бессмысленное, но эффектное смешение французской и русской кухни; седло ягненка под соусом из трюфелей соседствовало со стопкой блинов и ведром красной икры. Посреди стола на огромном серебряном блюде в позе андерсеновской русалочки сидела одна из девушек, обложенная по окружности королевскими креветками. Вдоль одной стены выстроились одетые во фраки официанты, напоминавшие стрижей на телеграфном проводе, а вдоль другой - голые девочки, прикрытые для пикантности листиками кудрявого салата. - Да, временный, быть тебе послом. Угодил! - повторял Оргиевич, потирая руки. - А бабы-то, бабы! Знатная "бордельера" сегодня будет! Налетай, мужики! - махнул он рукой свите, расположившейся у него за спиной. А в свите Второго Любимого Помощника, кроме референтов, охранников, прикормленных журналистов и раскормленных шутов, именующихся почему-то ведущими деятелями российской культуры, наблюдались еще две весьма колоритные личности - Гоша и Тенгизик. Это были знаменитые воры в законе, о которых с восторженным испугом писала вся отечественная пресса. Западная печать тоже не молчала. "Фигаро", возмущаясь, уверяла, что, если бы не дипломатические паспорта, французские власти ни за что не допустили бы их в страну, "форбс" прозрачно намекал на то, что с помощью Гоши и Тенгизика Кремль обделывает свои самые пакостные делишки, такие, которые нельзя поручить даже костоломам из бывшего КГБ. Кстати, в Кремле у них действительно был офис на одном этаже с кабинетом Оргиевича. И как-то раз один свежеизбранный губернатор приехал жаловаться в Москву на полную отморозку бандюков у себя в области. Ему порекомендовали обратиться к Гоше и Тенгизику. Поговорив с ними несколько минут, губернатор заплакал и поехал восвояси - мириться со своими областными мордоворотами. Гоша и Тенгизик имели обыкновение несговорчивым конкурентам "забивать стрелку" в Кремле. Ход, что и говорить, сильный: супостатам, оставившим свою охрану возле Спасских ворот, били морду прямо в кабинете, из окон которого был виден Царь-колокол. После этого на конкурентов снисходило просветление - они становились уступчивыми до неузнаваемости и подписывали любые бумаги. Странно, почему наш президент до сих пор не применит тот же метод устрашения к лидерам оппозиции! Дешево и сердито. "Бордельера" началась. Бурбон произнес пространный тост в духе Генона о глубинных евразийских связях между Россией и Францией и выразил восторг в связи с тем, что имеет счастье принимать под своим кровом такого высокого гостя. В ответ он был крепко поцелован Оргиевичем в губы. Далее последовало ал-лаверды. Второй Любимый Помощник долго говорил о многовековой любви России к Франции и даже умудрился представить войну 1812 года чем-то наподобие совместных натовских учений. Вечер удался! Девчонки отбросили салатные листочки и отплясывали на столе "калинку-малинку", призывно потряхивая раскатистыми грудями - меньше четвертого размера мы не брали. Сам я дважды выпил с Оргиевичем на брудершафт. Бурбон, получив от высокого гостя твердое обещание вернуть ему французский трон, в доказательство своей беззаветной преданности России лакал водку прямо из горла. Временный поверенный с лакейской угодливостью подливал Гоше и Тенгизику "столичную", еще с до-перестроечных времен хранившуюся в посольских подвалах. Свита жрала и пила так, словно ее только что по Дороге жизни доставили из блокадного Ленинграда. Известный сатирик, лауреат Бейкеровской премии, которого Второй Любимый Помощник всюду возил с собой в качестве дорожного тамады, каждый тост говорил стихами: Заявляю вкратце я: "Будь здорова, Франция!"

Или
Поднимаю свой бокал, Чтобы завсегда стоял!
После легкой кулинарной подготовки и основательного алкогольного разогрева настал черед разврату. Надо сказать, квартира Бурбона никогда не служила излюбленным местом сбора общества "Борьбы за моногамию и моноложества имени Св. Инессы". Официанты и те здесь были особенные - наблюдательные извращенцы. Вся радость их жизни состояла в обслуживании таких вот оргий, поэтому секреты чужих удовольствий они хранили, как свои собственные. Но даже ко многому привыкшие официанты были взволнованы, когда Второй Любимый Помощник, лицо которого не сходило со страниц газет, мощным бурлацким движением придвинул к себе русалочку вместе с блюдом, расстегнул брюки и, окунув орудие в сметану, рыча, завладел девицей не совсем естественным способом, да еще с таким азартом, что королевские креветки брызнули в разные стороны как живые. - А ну давай, орлы! Гоша! Тенгизка! Эй, временный, не сачкуй, а то на пенсию отправлю! - крикнул Оргиевич. - Бурбон, мать твою за ногу, у тебя что - отсох? Знаменитые бандюки оказались, как и следовало ожидать, садистами не только по профессии, но и по сексуальной ориентации. То, что они вытворяли с истошно оравшей от боли крашеной блондинкой, на суде обычно квалифицируется как "групповые развратные действия, совершенные с особым цинизмом и повлекшие за собой тяжкие телесные повреждения". Временный поверенный сначала по осторожной гэ-бешной привычке хотел на всякий случай сачкануть. А может, просто переволновался, готовя "борделье-ру", и ему было не до секса. Но после окрика начальства он торопливо выбрал девушку поскромнее и увлек ее за кадку с искусственной пальмой. Остальные члены свиты разобрали танцорок, и начался русский блуд - бессмысленный и беспощадный. Я, как и обещал, принялся утешать тех, кому не достался Большой Дядя. То и дело раздавались подхалимские возгласы изумления в связи с возвратно-поступательной неиссякаемостью Второго Любимого Помощника: - Ах, Владимир Георгиевич, уже третья! Крепка же демократия в России! Бурбон - вероятно, давно уже отказавшийся от женщин в пользу водки - старательно колотил по подносу, как по тамтаму, помогая высокому московскому гостю держать ритм. Скромная девица напилась и оказалась буйной. Она отобрала у временного поверенного его огромные очки и довольно изощренным образом нацепила их на свою правую ягодицу. ...Катерина появилась в самый разгар "бордельеры". Длинное черное бархатное платье плавно и целомудренно облегало ее стройную фигуру. На высокой загорелой шее сияло подаренное мной колье. Строгая викторианская прическа делала мою гулену изысканно-беззащитной. Войдя, она застыла в оцепенении, точно юная виконтесса, зашедшая пожелать маменьке-графине спокойной ночи и обнаружившая ее в объятьях горбуна-конюха. - Добрый вечер! - робко произнесла Катерина и попятилась. - Добрый вечер, - механически отозвался Любимый Помощник, остужавший в этот момент свою державную мощь в бокале "Вдовы Клико". Разглядев вошедшую, он смутился и, опрокинув бокал, стал застегивать брюки, второпях довольно болезненно прихватив себя "молнией". Да и вообще все развратствующие застыли в каком-то неловком испуге. Даже Гоша с Тенгизиком засмущались и отпустили свою жертву со словами: - Ладно, телка, попасись пока... А я, предчувствуя, что это появление может вызвать ярость у Оргиевича и безвозвратно погубить все мои заманчивые планы, постарался сделать вид, что не имею к вошедшей никакого отношения. Второй Любимый Помощник, освободив наконец крайнюю плоть из зубьев "зиппера", преисполнился подобающей значительности, оглядел залу и молвил: - Что-то у нас тут непорядок в смысле питания... Бурбон, ударив кулаком по подносу, закричал на официантов, и они бросились приводить в порядок сервировку, основательно нарушенную охотниками до настольной любви. А Катерина тем временем подошла ко мне, материнским движением заправила в брюки рубашку и платочком стерла с моего лба испарину сладострастия. - Тебя же просили, - зашипел я. - Уходи немедленно! - Зайчутан, в номере так скучно... Тем временем ко мне, натыкаясь .на стулья, подскочил лишившийся своих очков временный поверенный и потащил к Оргиевичу. - Твоя? - грозно спросил тот, кивая на Катерину, задумчиво нюхавшую веточку сельдерея. - Моя, - чувствуя, как холодеют уши, ответил я. - Жена? - В каком-то смысле... Знаете, такая ревнивая... - Знаю. Уступи! - Не связывайтесь, Владимир Георгиевич! - на всякий случай предупредил я. - Уступи - не пожалеешь! - О чем речь, Владимир Георгиевич! - радостно крикнул временный поверенный, словно речь шла о его секретарше. - Берите! - За Прекрасную Даму, навестившую наш скромный уголок! - провозгласил Второй Любимый Помощник, поднимая бокал. Катерина потупила глаза и покраснела от удовольствия. Официанты под руководством суетящегося Бурбона тем временем на длинном подносе внесли огромного угря. Под горячее Оргиевич, уже обнимая Катерину за талию, провозгласил: - За президента! Дай Бог ему здоровья! - За президента! - гаркнула свита. Зазвенели ножи и вилки. А через четверть часа Катерина, смерив меня победно-насмешливым взглядом, уже уводила из зала Второго Любимого Помощника. Оргиевич на пороге оглянулся и наставительно сказал: - Вы тут не балуйтесь без меня! Нам с Катей поговорить надо. Мы скоро вернемся... - М-да-а, - молвил временный поверенный, подслеповато глядя им вслед, - здорово ты это, Павлик, подстроил. - Ничего я не подстраивал! - Ну не надо! Своим-то не надо... Разврат продолжился. Гоша и Тенгизик, проявляя непонятное постоянство, отыскали под столом свою тихо плачущую блондинку и возобновили надругательство. Один из официантов от всего виденного и пережитого свалился в обморок. Его унесли. Бурбон припал на залитую вином скатерть и душевно беседовал по-французски с головой съеденного угря. Я, выхлебав фужер водки, пошел обессилено мстить Катьке с пьяными танцорками. Оргиевич и Катерина в ту ночь так и не вернулись... - Ну и стерва она у тебя, - заметил временный поверенный, подозрительно протирая вернувшиеся к нему очки. Мы ехали домой по пустынным парижским улицам. Было утро, и листва каштанов выглядела серой, как на черно-белой фотографии. Да и вообще весь мир был послеразвратно сер и тошнотворно пресен. - Стерва, - согласился я. - Но ты думаешь, ей сейчас с ним хорошо? Нет. Она не от этого тащится... - А от чего? - Не дай Бог тебе узнать! Именно в то утро я начал смутно понимать, что истинное удовольствие Катька получала лишь в одном случае - когда видела разъяренное лицо мужика, орущего в бессильной злобе: - Стерва! Я ненавижу тебя! Ненавижу!! В этом был ее настоящий оргазм, ради которого она могла подолгу таить в своей умной головке самые изощренные многоходовки, могла идти, ползти, красться к своей счастливой женской судороге месяцами и однажды добиться своего: - Стерва-а-а!

10. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА
На следующий день Второй Любимый Помощник, свежий и бодрый после утренней сауны с массажем, начал деловитый обход российской части авиационной выставки. В этом государственном муже, сосредоточенном, резко отдающем команды референтам, трудно было признать вчерашнего Оргиевича, начавшего со сметаны, а завершившего "бордельеру" в постели моей секретарши. Катерина была при нем, и по взглядам, которыми они обменивались, мне стало ясно: мерзавка выступила с показательной программой и по всем видам получила высшие баллы. Я шел следом за ними, стараясь удерживать на лице счастливую улыбку кормилицы, выдающей свое дитятко замуж за хорошего человека. Но в душе, в душе была тоска, был ноющий нарыв, вдруг дергавший так, что в глазах темнело от отчаянья: "Как же я теперь буду без этой стервы, суки, гадины, предательницы, без этой трахательной куклы? Как я буду без нее?" У нее же в кулаке моя игла! Я и представить себе не мог, что мне будет так тяжело терять Катьку. - Не переживай, Павлик, - успокоил, заметив мое состояние, временный поверенный. - Вернется. У Оргиевича никто долго не держится. Свита медленно двигалась вдоль стендов, пялясь непроспавшимися глазами на чудеса загибающейся российской авиации. - А это еще что за прокладка с крылышками? - скривился Второй Любимый Помощник Президента. - А это, Владимир Георгиевич, - гнусно воспользовавшись моим состоянием, попытался влезть в разговор Братеев, - уникальная разработка, к сожалению... - Что значит "к сожалению"? Что вы здесь все время ноете? И вообще я не тебя спрашиваю, а Павлика! Я превозмог отчаянье, собрался с мыслями и стал обстоятельно рассказывать о наполовину придуманных успехах "Аэрофонда" в деле строительства малой российской авиации. Оргиевич благосклонно слушал мои разъяснения, изредка бросая уничтожающие взгляды на Братеева, который, не получив приглашения на "бордельеру", за одну ночь похудел от расстройства килограммов на десять. А теперь, после такой публичной оплеухи, седел прямо-таки на глазах. Я решил окончательно добить старого врага и скорбно поведал о моем проекте городского аэротакси, забракованном братеевским комитетом еще два года назад. Тут Второй Любимый Помощник окончательно возмутился и рявкнул: - Павел мой друг, - он для наглядности даже положил мне на плечо руку. - У нас с Президентом на него большие виды. Возьмем его в команду молодых реформаторов. Будешь мешать - удавлю! Гоша и Тенгизик инстинктивно подались в сторону Братеева, на миг даже выпустив из рук все ту же несчастную блондинку, которую они с удивительным постоянством таскали с собой. Посмотрев на эту несчастную (а ей были не нужны уже никакие тройные гонорары - разве что на лечение), полагаю, многие русские девы, мечтающие в своих блочных халупках о выгодах древнейшей профессии, навсегда отказались бы от этой мысли и пошли работать шпалоукладчицами. - Смотрите, - продолжал Второй Любимый Помощник, похлопывая меня по плечу, - вот у кого надо учиться. Парень в авиации четыре года, а о нем уже весь мир говорит! А вы... Куда вы годитесь? И не надо жаловаться на реформы. Да, стране трудно, но мы фашистов победили! Магнитку построили! Нам мужики нужны, пахари! А не временные импотенты и слюнтяи с депутатскими значками! Братеев стал цвета хорошо вызревшего баклажана, а временный поверенный потупился. Ко мне же весело подвалили Гоша с Тенгизиком и, похлопав по плечу, еще хранящему тепло могучей ладони, сказали хором: - Здорово, братан! Как оно, ничего? А то, Павлентий, давай к нам! - и они кивнули на мелко трясущуюся блондинку. Это простецкое предложение имело огромный смысл: по их понятиям, они как бы приглашали меня под свою гостеприимную и надежную крышу. - Спасибо, мужики! - с максимальной искренностью отозвался я и на всякий случай прослезился от благодарности. Питекантропы удивительно чутки ко всякой фальши - и с ними надо быть предельно натуральным. А Катерина под ревнивыми взорами Оргиевича подошла ко мне и погладила по голове. - Иди к нему! - зашептал я. - Ты же вчера мне запрещал! - Иди к нему! - зашипел я. - Сука! Ненавижу тебя! - Ну, если ты настаиваешь, дорогой... Кстати, он почему-то уверен, что я твоя жена. - Все правильно. - Но ведь мы не женаты! - Если надо будет, поженимся... Иди к нему! Второй Любимый Помощник в сопровождении Катерины, свиты и нескольких еще более-менее сохранившихся после бурной ночи девиц отправился осматривать достопримечательности Парижа. А вечером ко мне в шале ворвался взбешенный временный поверенный. Он был так разъярен, что красненький носик его побелел, точно отмороженный. Я лежал на расстеленной перед камином искусственной тигровой шкуре. Полчаса назад от меня ушли две косоглазенькие специалистки по тайскому массажу. Вокруг на полу, словно шкурки убитых оргазмов, валялись использованные презервативы. - Где ты взял эту стерву? - прямо с порога заорал бывший полковник так, что огромные очки его подскочили ко лбу. - А что случилось-то? - Что случилось?! Да я теперь... Да она у меня... А случилось вот что. Катерина, пощебетав с девчонками, принимавшими участие в "бордельере", - особенно со скромной, оказавшейся буйной, - выяснила, что временный поверенный так за всю ночь ни разу и не сумел поднять в атаку своего пластуна. Интриганка преподнесла эту информацию Оргиевичу в том смысле, что теперь, мол, понятно, почему российская внешняя политика проявляет на международной арене полную беспомощность. В связи с этим утреннее высказывание Помощника о "временных импотентах" обретало новый смысл, имевший непосредственное отношение к кадровой политике МИДа. Более того, Оргиевич похлопал поверенного по пояснице и посоветовал ему раз в месяц садиться голой задницей на муравейник, что чрезвычайно способствует, особливо если мураши - алтайские. Алтай же находится в России, а не в Нормандии. Кроме того, советник по культуре подслушал, как Катерина рассказывала Оргиевичу о своем папаше, который ужасно соскучился по дипломатической службе и мечтает вернуться в Париж, где некогда работал... Выводы ветеран внешней разведки сделал правильные: - Ну нет - с работы меня твоя сучка не снимет! Она меня плохо знает. - Будем надеяться, - вздохнул я и поведал ему грустную историю турецкого посла. - Дурак ты, Паша, а не восходящая звезда российской авиации. Разве можно таких баб рядом с собой держать! - Нельзя, - согласился я, - а хочется... ...На следующий день в Лувре был прием в честь авиационного салона в Ле Бурже. Оргиевич появился под руку с сияющей Катериной. Она даже переводила его беседу с мэром Парижа, а это уже являлось настоящим преступлением перед протоколом. Министр транспорта был рассеян и грустно улыбчив. К успешному окончанию салона в Ле Бурже газеты преподнесли ему подарок - раззвонили о том, что юная топ-модель, которую он спонсировал, сбежала от него к кинорежиссеру, прославившемуся на последнем Каннском фестивале фильмом о транссексуалах. Сюжет, в двух словах, такой: муж и жена живут безрадостной супружеской жизнью, скандалят, изменяют друг другу- и в конце концов разводятся. В поисках гармонии с враждебным миром оба они меняют с помощью сложнейшей операции свой пол. Муж становится женщиной, а жена, наоборот, мужчиной. Потом они снова встречаются, влюбляются, женятся. И счастливы! Фильм произвел такое впечатление, что количество людей, жаждущих поменять пол, увеличилось в три раза! Режиссер получил все мыслимые и немыслимые премии. К этому триумфатору и ушла юная топ-модель от своего скучного министра. Поговаривали, что даже президент высказал ему свои соболезнования. Антуан, как верный сын, был в эту трудную минуту рядом с отцом и, судя по выражению лица, развлекал родителя, отпуская разнообразные гадости в адрес присутствующих. И тут случилось непредвиденное. Оргиевич увлекся беседой со знаменитым актером Робером Оссеином, прекрасно - благодаря своим одесским корням - говорившим по-русски. Сознавшись, что фильм "Анжелика" он любит почти так же, как "Чапаева", Любимый Помощник, размахивая руками, принялся изображать знаменитый поединок графа де Пейрака с посланником короля Людовика... Этим воспользовался Антуан, еще позавчера проявлявший к Катьке оскорбительное равнодушие. Но обстоятельства изменились: теперь она была уже не просто навязчивой одноклассницей, работающей на какого-то неведомого русского бизнесмена, но любовницей Второго Помощника! Наглый министереныш увел Катьку в уголок - и они весело болтали, очевидно, вспоминая школьные шалости. Я внимательно наблюдал за ними, еще ничего не понимая. На какое-то время меня отвлек опоздавший к началу приема Бурбон. Он жаловался на недомогание с такой непосредственностью, точно вчера промочил ноги, а не нажрался до того, что пытался обольстить копченого угря. Потом к нам присоединились несколько деловых французов, прискакала ворона-переводчица - и речь пошла об инвестициях в российскую экономику. Я, разумеется, уговаривал этих чучундр вкладывать не задумываясь - и обещал чудовищную прибыль. Самое смешное, что они верили! Когда я снова нашел Катьку и Антуана в толпе, хватило одного взгляда, чтобы понять -- моя секретарша готовит международную пакость. На ее лице было знакомое мне выражение хищного восторга, а тело, искусно обнаженное дорогим вечерним платьем (Оргиевич, балда, успел подарить!), трепетало, готовясь к прицельному прыжку в новую постель! Зачем? Но тут-то как раз мне все было понятно. Я - вариант отработанный. Оригиевич? Его непостоянство общеизвестно. Зато побывав последовательно любовницей перспективного российского авиатора Шарманова, Второго Любимого Помощника и сына министра Франции, Катька обретала постельную родословную, позволявшую ей в дальнейшем, бросив кудрявого Антуашу, вполне прилично устроиться в Париже. Богатые кобели тщеславны и своими предшественниками гордятся, как знатными предками. Хотя не исключено, что все это она устраивала просто ради того, чтобы увидеть на лице всемогущего Помощника гримасу бессильного бешенства. Мои гримасы, надо полагать, в тот момент ее уже не вдохновляли и не удовлетворяли. А зря! Оргиевич закончил воображаемую дуэль с королевским посланником и теперь сдавливал что есть силы ладонь скривившегося от боли Оссеина, объясняя таким образом, какое мощное у русского президента рукопожатие. - Говорят, он хворает? - спросил знаменитый актер, расправляя слипшиеся пальцы. - Враки... Он здоров, как... В этот миг Оргиевич увидел Катерину, уплывающую из зала под руку с Антуаном. Сынок на ходу демонстративно помахал ручкой папаше. Министр профессионально оценил извилистую Катькину походку и просветлел, чувствуя себя, очевидно, частично отмщенным. У самой двери Катерина полуобернулась, отыскала налитые кровью кабаньи глаза Любимого Помощника и оставила ему на память ласковую улыбку Юдифи, прощающейся с головой Олоферна. - Сука! - Простите, недостаточно понял? - оторопел Робер Оссеин. - Это я не вам.

На следующий день вся бульварная парижская пресса была переполнена издевками над Любимым Помощником. И даже в одной респектабельной газете появилась вроде бы невзначай карикатурка, изображающая лихого галльского петушка, который гвоздями прибивает раскидистые оленьи рога к мохнатой голове незадачливого русского медведя. Прощальный вечер в посольстве не в пример "бордельере" проходил траурно. - Сука! - страдал от бессильной ярости Оргиевич. - Какая же она сука! - Мы вас предупреждали,- от своего и моего имени вздыхал временный поверенный, нацепивший затемненные очки - специально, наверное, чтобы скрыть радость в глазах. Я же молчал, как человек, потерявший под ударами судьбы веру в справедливость, и пил фужер за фужером. Я, кстати, почти не притворялся, понимая: теперь уж точно судьба развела меня с Катькой навсегда. - Ну что ты, Павлик, убиваешься! - утешал меня временный поверенный. - Радоваться надо, что от такой заразы избавился! - Она сломала... - Я вдруг захотел объяснить ему свое горе. - Что сломала? - Иглу... - Какую еще иглу? - Ты не поймешь... - Не хнычь, Павло. - Хмельной Оргиевич взял меня за волосы и несколько раз, утешая, стукнул лбом о край стола. - Это мы ее сломаем. Нака-ажем! - Накажем! - мстительно кивнул временный поверенный. - Накажем! - повеселели Гоша и Тенгизик. До этого они были печальны: блондинку накануне увезла "скорая помощь".
11.НАКАЗАНИЕ
Из Парижа я полетел на Майорку. Во-первых, надо было развеяться и отвлечься. Во-вторых, я соскучился по дочери. В-третьих, жена жаловалась по телефону, что каскадер совсем оборзел и ходит налево. Надо было привести его в чувство. Время я провел неплохо, даже в охоточку наведался в законные Татьянины объятия и лишний раз убедился в том, что Катерина - потеря невосполнимая. Говорят, мы пользуемся всего пятью процентами мозга. Большинство женщин примерно настолько же используют и свое тело. Я даже не стал бранить каскадера за левизну в сексе, посоветовал ему блудить поаккуратнее - и мы отлично постучали в теннис, причем он уважительно проиграл мне почти все геймы. Огорчило меня только то, что Ксюха говорила по-русски уже с акцентом... Москва встретила меня как победителя. Все знали о моем триумфе в Ле Бурже и особенно про то, как я закорешил с Любимым Помощником. Телефон звонил непрерывно, совершенно недоступные прежде банки предлагали мне кредиты на фантастически льготных условиях, а крутые воротилы назойливо зазывали в свои команды. Знаменитый телекомментатор Компотов вдруг пригласил меня в свою передачу "Бой быков" и, почесывая неопрятную бороду, уверял, что если бы в России вместо ста пятидесяти миллионов дармоедов было десять миллионов таких парней, как я, то Отечество процветало бы. НТВ сняло про меня телеочерк под названием "Икар". О статьях и интервью в газетах и журналах я просто не говорю... А мне было тошно, хотя сразу несколько смазливых моих сотрудниц выразили настойчивое намерение заменить на посту сбежавшую Катьку. Преснятина. Я хотел отвлечься - завел роман с одной певицей. Известной. Ну очень известной. Неделю было приятно сознавать, что эта знаменитая дура и микрофон держит в кулачке совершенно так же... Потом стало скучно. После работы я сидел дома один-одинешенек, пил и, выдвинув ящик с "гербарием", перебирал разноцветные скомканные платки, действительно чем-то напоминавшие ворох прошлогодних листьев. Они даже пахли не сочащейся женской плотью, а горьким лиственным тленом. Каждый вечер я давал себе слово отдать эти платки в стирку, но каждое утро почему-то не отдавал... Так продолжалось до тех пор, пока наш человек в МИДе не сообщил потрясающую информацию. Оказалось, после моего отъезда из Парижа события разворачивались совсем не так, как я предполагал. Министр авиации, еще не оправившийся от измены своей тощей топ-модели, получил от французских спецслужб еще один удар - достоверные сведения о том, что новая подружка его сыночка инфицирована СПИДом. Откуда они это узнали, вычислить было несложно: все-таки временный поверенный, старый лисяра, не зря столько лет жрал свой чекистский хлеб! Несколько дней, пока проводились тестирования и анализы, Антуанелло трясся, как мартышка, очутившаяся на Северном полюсе. Папаша тоже пострадал: коллеги из правительства, очевидно по гигиеническим соображениям, перестали подавать ему при встрече Руку. Газеты закричали о его политической
изоляции и скорой отставке. Один журнальчик изобразил, как министр одевается, чтобы идти на заседание кабинета, а лакей вносит ему вместо костюма огромный гондон. Впрочем, медики информацию спецслужб не подтвердили - и все обошлось, если не считать, что Антуаша от переживаний угодил в нервную клинику. Катерину же, сильно избитую, в двадцать четыре часа выслали в Россию. Как донес из Шереметьева другой мой человек, у трапа ее встречали Гоша и Тенгизик. Я понимал; спасать ее от гнева Любимого Помощника - то же самое, что останавливать собственной шеей падающий нож гильотины - но все-таки решил прорваться на прием к Оргиевичу и выпросить у него Катькину жизнь. Однако тот, как назло, улетел в Австралию по личному указанию Президента - изучать тамошние страусиные фермы. Оставалось ждать и надеяться, что до его возвращения Гоша и Тенгизик ничего ей не сделают. Надеяться... "Эх, Катька! Ты все-таки доигралась". И вдруг через несколько дней у меня в офисе раздался звонок особого, аварийного телефона, номер которого был известен очень немногим. - Привет, Зайчуган! Как поживаешь? - Привет! - Сердце радостно курлыкнуло, но сдержался.- Ты откуда? - Из дома. Ты рад меня слышать? - Конечно! Но ты же вроде в Париже решила остаться? - Чувствуя какой-то подвох, я решил сработать под наивного. - Я передумала, - ответила она, не сумев скрыть досаду, - И давно ты в Москве? - Недавно, но у меня уже новые друзья! - И кто же? - А ты помнишь Гошу и Тенгизика? - Ты, видимо, что-то путаешь: инсульт у Братеева, а у меня с головой все в порядке. Конечно, помню. - Ну, если у тебя с головой все в порядке, ты, наверное, уже понял, зачем я звоню? - Ты хочешь попросить прощенья и вернуться на работу? Я тебя прощаю. - Нет, я хочу попросить денег, - Много? - Много. - А если я не дам? - Дашь. - Это почему? - А потому, что я рассказала моим новым друзьям о твоих счетах в Швейцарии. Гоша и Тенгизик были просто поражены, что на авиации можно столько заработать! - Стерва-а-а! - Спасибо за комплимент! Когда придешь в себя - перезвони. Я дома. Только что из ванны. А как там наш "гербарий", ты его не выбросил еще? Мой телефон, как и отношение к тебе, Зайчуган, не изменился... Минут десять я сидел, уставившись на попискивающую трубку телефона. Приехали... Конечно, женщины для того и существуют, чтобы обирать мужиков. Но есть же цивилизованные способы - дорогие подарки, рестораны, путешествия... А вот так, за горло, да еще после всего, что она натворила в Париже! Это уже какой-то запредельный сволочизм! И что за манера делать из моей половой жизни проходной двор! Теперь вот эти два дуболома - Гоша и Тенгизик! Да за такие вещи надо... Но нет, сейчас главное - успокоиться. Успокоиться и во всем разобраться. По порядку... Вполне возможно, она просто блефует, финансовые документы Катька видеть могла? Могла. В переговорах со швейцарскими банкирами участвовала? Участвовала... Значит, не блефует. Говорила мне мама: "Учи, сынок, английский!" Дура-а-ак! Если эти Гоша и Тенгизик захотят меня схавать - никто не поможет, никакие Любимые Помощники. Хорошо - прорвусь я к Оргиевичу. И что я ему скажу? "Гоша и Тенгизик отбирают у меня денежку из швейцарского банка!" - "А откуда у тебя, простого российского бизнесмена, деньги в швейцарском банке? - удивится Владимир Георгиевич.- Что ж ты, поганец, возрождающуюся Россию обжуливаешь?!" Это у них игра такая - в честность. Не дай Бог в этой игре крайним оказаться! У него в той же Швейцарии раз в десять больше, а как в кресло сядет, сразу на лице такое выражение, будто на сто долларов в месяц живет. И потом, они там, под рубиновыми звездами, очень серчают, когда выясняют, что кто-нибудь не хуже их дядю Ваню объегоривать намастачился! Нет, к Оргиевичу нельзя. А все прочие для Гоши и Тенгизика - тьфу, Останется только купить связку свечек в храме: мол, спаси, Всевидящий и Правосудный, - наезжают! А кто я, собственно, такой, если вынуть меня из "джипа", снять с меня "ролекс" и перекупить Толика? Никто... Деньги? В наше время, да, наверное,? и всегда, они зарабатываются такими способами, что их в любой момент можно объявить ворованными. Какая, в сущности, разница - грабанул ты банк или не вернул дяде Ване кредит? Просто условились первых считать преступниками, а вторых бизнесменами. Можно и переусловиться! Ну и кто я в таком случае - если переусловиться? Никто. Испуганный мальчик с животиком и натруженной пиписькой, которая уйдет на пенсию лет в сорок, как балерина. Я - жалкий огрызок яблока в огромной помойке по имени "российские радикальные экономические реформы". Я исчезну - никто даже не заметит. Сколько их уже было, схвативших Бога прямо за творческий потенциал! Интервью по ящику, портреты в газетах, вилла в Испании, пьянки с актеришками... Где теперь их портреты? На кладбищенских плитах. Идешь по аллейке, и они смотрят на тебя грустными мраморными глазками - советские инженеры, парторги, бухгалтеры, боксеры, ставшие буржуинами и просто охреневавшие от своего величия. А все закончилось короткой заметкой в "МК" и полированным ящиком с ручками... Все они, да и я тоже, жалкие ополченцы, которых пустили по минному полю, чтобы у идущих следом на белых смокингах не было ни капельки крови, ни одной марашки... Нас всех обманули. Всех! Если Гоша и Тенгизик возьмутся за меня, дело кончится в лучшем случае информацией в криминальной хронике: "Обнаружен труп... Занимался авиационным бизнесом... Имел связи в криминальной среде..." Как будто что-нибудь можно без этих связей! Как будто без связей в криминальной среде тебе чью-нибудь машину разрешат помыть! Но ведь об этом ни хрена не скажут. А просто продемонстрируют в "Дорожном патруле" крупным планом мою простреленную башку, стеклянные полуоткрытые глаза и разинутый рот, словно кричащий: "Люди, я любил вас! Ну их на хрен, эти деньги!" Стоп. Если есть связи - их надо использовать. Попробовать договориться. С кем - с Гошей и Тенгизиком? С этими пещерными гориллами не договоришься. Что я им могу пообещать? Проценты с прибыли? Но они же не садоводы, годами окучивающие и лелеющие свое деревце по фамилии Шарманов и обирающие с него каждый год золотые яблочки. Деревце выше - и яблочек больше. Не-ет, они же обыкновенные бомбилы! Жизнь у этих скотов короткая: сегодня в "мерее" - завтра в морге. Зачем им деньги в авиации держать - они их в наркоту вложат. Вон, скоро пол-Москвы "под герой" ходить будет. Только вкладывай, такое деревце вымахает! В общем, выпотрошат они сначала мои счета, а потом уже и мне брюхо выпотрошат! А что им от меня надо получить? Всего-то подписи под двумя-тремя бумажками, да еще звоночек банкиру. Мол, не сомневайтесь! Когда к затылку приставлен "Макаров", скажешь все... Можно, конечно, поиграть в большого дядю - пригрозить связями с "силовиками". Где-то у меня валялась фотография: там я и один замминистра дружим в бане с девушкой... "Встреча на Эльбе" называется. Замминистра уже давно сняли, фотка так и не пригодилась, но там задницей к зрителю стоит еще один мужик. Скажу, что министр... Его еще не сняли. Пока будут проверять... А если они ничего не будут проверять, а просто с самого начала покажут мне бумажку с адресом: "Остров Майорка. Город Мудакос. Улица Двадцати шести майоркских комиссаров. Вилла имени Жертв Первичного Накопления". Что тогда? Каскадер, козел, не успеет даже за пушку схватиться. А дочь! Главное - дочь. Шесть лет, а уже на двух языках читает. И похожа на меня, как две капли воды. Ну почему мы так глупо устроены? Почему нам так хочется оставить на этом несущемся сквозь космос куске дерьма свое подобие? Оставить для того лишь, чтобы оно лет через двадцать вот так же дрожало над своим ребенком и так же делало ради него подлости и глупости... Таньку тоже жалко. Отфашистят, как ту блондинку! Танька-то ни в чем не виновата. Она выходила замуж за студента авиационно-технологического института, а не за клоуна, бегающего по канату с толовой шашкой в заднице. Нет, виновата! Если бы ей не было на меня наплевать, разве бы я связался с Катькой?! Стоп! А почему, собственно, я решил, что Катька все уже рассказала этим мордоворотам? Если бы она пискнула хоть слово - я бы уже давно сидел в подвале какой-нибудь подмосковной дачи на куче гниющей картошки, имея на спине пару остроносых пометин от утюга - в качестве предварительного собеседования. Что же тогда получается: Гоша с Тенгизиком упустили Катьку? Нет, они ее взяли - мне же докладывали. А если взяли, значит, отпустили... Почему? У них приказ - наказать. Хорошо, они ждут возвращения Оргиевича из Австралии для подробных инструкций. Но почему отпустили? Если бы она сказала им хоть слово про мои деньги - тем более не отпустили бы. Зачем им лишний свидетель? Катька должна была это понять, она сообразительная. Но почему все-таки отпустили? Конечно, она - гений охмуряжа и может замурлыкать кого угодно. Только не Гошу и Тенгизика! Но то, что бандюки не сделают ради бабы, они сделают ради бабок! Скорее всего братки готовят ее на роль приманки для какого-нибудь простодушного инвестора вроде Бурбона, приехавшего зарыть свои денежки в полях обновленной России. В таком случае им нужна Катька, пришедшая в себя, зализавшая раны и давшая отдых сфинктерам. Значит, сами отпустили - попастись. Катька, конечно, пообещала этим скотам верную службу и радостно побежала домой, не подозревая, что в случае чего переживет наивного инвестора на день или два. Таким образом, пацаны хорошо заработают и приказ Оргиевича, хоть и с опозданием, выполнят. Э-э, нет... Как раз это умненькая Катька подозревает, потому-то внаглую и наехала на меня. С моими деньгами можно спрятаться по-настоящему, забиться в пятизвездную нору на берегу теплого океана и присмотреть себе нового зайчугана, желательно с хорошим счетом в банке! Ну что ж, теперь вроде бы все встало на свои места. И выход один - отсечь ее от бандюков. Нет никакой уверенности в том, что она, выигрывая время, в последний момент не сдаст меня. Один тут недавно, чтобы выкрутиться, родного брата с племянниками под нож подставил. А я для нее всего лишь списанный зайчуган. Главное теперь, чтобы Гоша и Тенгизик согласились. То, что бандюки отложили выполнение приказа, может означать две вещи. Первое - Оргиевич зашатался на кремлевских кручах, и они оборзели. Второе - они просто оборзели без всякой причины. Второе вероятнее. Эти таежные папуасы за большие деньги самого Любимого Помощника электропилой разрежут и в целлофан расфасуют. Надо рискнуть! Не знаю, что уж там делает народный актер, чтобы после очередного семейного скандала с киданием кипящих чайников выйти на сцену и сыграть Ромео. Я просто лег на диван и представил себя на летнем лугу... Вот шмель, пригибая василек к земле, занимается своим медовым бизнесом. Вот мимо пролетают в брачной сцепке две бабочки-капустницы. Ага, есть контакт! - Гош, привет, это я - Павел... - Какой еще Павел-Час-Убавил? (Отлично, звонка не ждали!) - Ну ты, брат, даешь! Париж, авиасалон, "борде-льера"... - А-а, Павлентий, привет... Чего надо? Я набрал в легкие воздух и заскулил: - Гош... Мне звонила Катька - она плачет... - Еще бы! За такие фокусы... Жить-то хочется! - Гош, она же по глупости... - Она и нам то же самое лепила... Ласковая, сучка... Но я бы все равно пришил. Приказ есть приказ. Это Тенгизка, горный человек, рассопливился - давай отпустим попастись... На недельку. - Гош... Я люблю эту сучку...- сказал я с какой-то натуральной судорогой в горле. - Ну и дурак! - Знаю. Но ничего не могу поделать... Люблю! У меня вдруг навернулись на глаза слезы, а ведь для телефонных переговоров никакой необходимости в них не было. На том конце провода воцарилось молчание. Вообще, человечество столько столетий пело, плясало, водило хороводы вокруг слова "любовь", что даже в самых бараньих бандюковских мозгах есть завиток, в котором застряло уважение к этому отвлеченному существительному. - Не могу. Приказ есть приказ. - Понял. Приказ дело святое. Меня тут, кстати, Оргиевич после возвращения видеть хочет, - леденея от собственной смелости, соврал я. - Если будет про Катьку спрашивать, что ему сказать? Ну, чтоб тебя с Тенгизиком не подставить? На другом конце провода снова образовалось молчание. Ничего, пусть немного мозгами поработает, не все же кулаками и хреном размахивать! - Чего хочешь? - вдруг спросил Тенгизик, очевидно, слушавший весь разговор по параллельной трубке. - Отдайте ее мне! - Э-э, а говорил любишь! - Тогда продайте! - Деньги есть? - Мне долг вернули. Хотел дачу купить... - Зачем тебе дача? У тебя самолет есть. Ладно, приезжай... С бабками... И три месяца чтобы она из квартиры вообще не выходила. Понял? - Понял. Гоша и Тенгизик, пересчитывая зелень, ехидно поглядывали на меня так, словно я покупаю разъезженную колымагу за цену новенького БМВ. А в том, что они Катьку разъездили основательно, я не сомневался. Потом, когда она отсиживалась дома, я таскал ей сумками видеокассеты и однажды для смеха притащил мульт про любвеобильную Белоснежку, развлекающуюся с семью гномами. С Катькой была истерика... О яд воспоминаний! Но не будем о грустном...

12. О ВЕСЕЛОМ
Итак, от бандюков удалось отвязаться, и даже легче, чем я предполагал. Теперь надо было разобраться с Катькой. Человек, покушающийся на твой банковский счет, даже если это красивая и небезразличная тебе женщина, должен быть строго наказан! Вариантов вырисовывалось несколько, но я, поколебавшись, выбрал самый, так сказать, законный. Некоторые мои однокурсники после института пошли работать в Комитет. Тогда частенько выпускников незадолго до госэкзаменов вызывали в партком - и там серьезные дяди делали им заманчивые предложения: зарплата вдвое больше, чем у любого молодого специалиста, скорейшее решение жилищного вопроса, быстрый служебный рост. Но главное - романтика! Бреешься ты, скажем, утром, а из зеркала на тебя глядит не обычная похмельная рожа, а лицо секретного сотрудника, допущенного к страшенным государственным секретам, лицо советского Джеймса Бонда, своевременно уплачивающего партвзносы. Кое-кто клюнул. Меня Бог миловал - я со своим незаконченным высшим в то время уже возглавлял молодежный кооператив "Земля и небо" и был в таком порядке, что в августе 91-го прислал защитникам Белого дома грузовик с водкой и бутербродами. С водкой, наверное, погорячился. Может быть, пришли я им тогда пепси-колу - и путч обошелся бы без жертв! Как раз в конце 91-го мой однокурсник Ваня Кир-пиченко, боец невидимого фронта, всего полгода назад променявший физику крыла на лирику плаща и кинжала, пришел ко мне в первый раз за деньгами. У его жены, кстати, тоже нашей однокурсницы, послеродовое осложнение, а КГБ как раз разгонять начали - и никакой зарплаты. Это называется - достал по блату билет на пароход "Титаник". Мы выпили, повспоминали злых и добрых преподавателей, подивились оборотистости Плешанова, выпустившего уже к тому времени толстенную книгу "Крылья ГУЛАГа", перебрали в памяти попробованных и не попробованных однокурсниц... Денег я, конечно, дал. Во второй раз Ваня пришел ко мне, когда его Контору в очередной раз переформировали и переназвали, что стоило немалых средств, поэтому на зарплату сотрудникам денег снова не оказалось. А у Кирпиченко как раз помер дед-фронтовик - и хоть в целлофане, как цыпленка, хорони! Выпили, повспоминали добрых и злых преподавателей, особенно Плешанова, возглавившего к тому времени Всероссийский научно-исследовательский институт зверств коммунистического режима имени Бухарина. Перебрали в памяти попробованных и не попробованных однокурсниц - за прошедшее время количество первых почему-то увеличилось, а вторых соответственно уменьшилось. Денег я снова дал, а когда благодарный Ваня ушел, строго-настрого предупредил секретаршу: будет звонить - не соединять ни под каким видом! Нет, я не жадный. Я даже нищим всегда подавал - до одного удивительного случая. Тормозим мы однажды на красный свет возле Пушкинской площади, и к машине на костылях подволакивается слепой в лохмотьях: - Помоги, брат! А мы с Катькой как раз из постели в ночной клуб следуем, и она мне все время глазами про новый платок для "гербария" напоминает. И так мне вдруг стыдно стало. Вот я, сытый, богатый, в "джипе", с любовницей и телохранителем, а вот он - голодный, грязный, оборванный, на костылях и в синих очках. В общем, достал я сто долларов, приспустил стекло - и протягиваю. Он берет, приглядывается, даже очки снимает, потом отшвыривает костыли, прыгает через чугунную решетку и, как братья Знаменские, - стометровку со свистом! Он, наверное, решил, что я ему по ошибке, не глядя, вместо доллара сотню вынул... С тех пор не подаю. А просят. Все время просят! Знаете, мы с детского сада по жизни общаемся с огромным количеством людей - одноклассники, однополчане, однокурсники, сослуживцы, подруги, приятели, знакомые, дальние родственники, случайные собутыльники, попутчики... Так - массовка жизни. Но по мере того, как ты богатеешь или поднимаешься вверх по служебной лестнице, все больше участников этой массовки начинают считать себя главными действующими лицами твоей жизни. Друзьями, одним словом. А к кому еще обратиться в трудную минуту, как не к другу? Так вот, весть о том, что Шарманов гребет бабки совковой лопатой, овладела массовкой. И вся эта очередь верных друзей выстроилась ко мне. Я человек не жадный, но деньги зарабатываются не для того, чтобы потом раздавать их, как приглашения на распродажу около входа в метро. Одного друга детства в течение месяца я пять раз случайно встретил возле дверей моего офиса - и каждый раз он бросался мне на шею с таким видом, словно мы не виделись с ним лет двадцать. Пришла одноклассница, оказавшаяся в Москве проездом, и напомнила, как на школьной дискотеке я залез к ней под кофточку, а она обозвала меня "дураком". Само собой подразумевалось, что такое теплое воспоминание требует немедленной отстежки. Из Кузбасса приперся даже однополчанин, который заставлял меня, "салагу", чистить ему сапоги, а если голенища не блестели, бил меня фильтром от противогаза по голове. Дал. За науку выживания... "Шарманов" - фамилия редкая, но все равно добрый десяток однофамильцев энергично навязывался мне в родственники. Войдя в кабинет, "родственничек" обычно впивался нежно-пытливым взглядом в мое лицо и объявлял, что я как две капли похож на Кольку. Сходство с матерью улавливалось гораздо реже, очевидно, из-за незнания ее имени: по отчеству можно ведь выяснить только, как папу зовут. Пришлось составить подробное генеалогическое древо. Теперь каждому пришедшему проведать родную кровь секретарша в приемной выдает анкету, а потом сверяет ее с древом. Помогает... Другое дело - настоящие родственники. Папаша мой, поисковик-женилыцик, как "оборонку" прикрыли, без работы остался, а кушать-то хочется. Да еще надо жену молодую и детеныша кормить! Купил ему мастерскую - машины теперь ремонтирует. Из других городов чиниться едут - башка-то золотая, да и руки... Все-таки ядерный щит ковал! Недавно заслал он ко мне своего сына от второго брака, мол, помоги братику в академию маркетинга и менеджмента поступить. Брат не брат, а глазки - папины. Поступил: "пятерка" - штука, "четверка" - пятьсот баксов. Но самое смешное с мамочкой получилось. Она после развода долго рыдала, потом все-таки попыталась нового спутника жизни подобрать. Бесполезно... Поужинать и позавтракать - с удовольствием, а в совместную жизнь мужика не заманишь. После сорока она у меня сильно приувяла и с личным интересом вроде совсем закончила. А тут как раз до городка долетело, что ее сынок в Москве разбогател до неприличия. Верите, очередь выстроилась! И все такие серьезные: сначала ЗАГС, потом секс! Она даже растерялась от изобилия. Пришлось мне на место вылетать. Выбрали в конце концов энергичного пятидесятилетнего вдовца, доктора наук, лауреата Государственной премии. На свадьбе весь Арзамас-16 гулял. Подарил я молодоженам "тойоту" и отправил в круиз по Средиземноморью... Но вернемся к Кирпиченко. Дела у Вани вдруг поправились. То ли там, наверху, поняли, что голодные спецслужбы - штука опасная, то ли сами внучки железного Феликса приспособились к джунглям новой жизни... В общем, Ваня больше ко мне не приходил. Я, конечно, на всякий случай следил за его карьерой и знал, что теперь он начальник целого отдела московского ФСБ - и даже как-то видел по ящику его путаное интервью в связи с убийством популярного шоумена. Одет он был вполне прилично, а лицо выражало скорее моральные, чем материальные претензии к террариумным нравам новой жизни. Ему-то я и позвонил. И он, бывают же благодарные люди, в тот же день приехал ко мне. Мы выпили, повспоминали добрых и злых преподавателей, позлословили о Плешанове, которого за трусость, проявленную в 93-м, сослали на каторжные работы в ЮНЕСКО, перебрали однокурсниц. Выходило теперь так, что ему не довелось попробовать только мою жену, а мне - только его... Наконец я рассказал о случившемся. - Шантаж, - после длительного раздумья определил Ваня. - Ну, это я и сам понял. - Надо писать разговоры с ней на пленку. Через час срочно вызванные очкарики быстро присоединили к моему телефону какую-то штуковину - и Ваня кивнул: - Звони ей! Катерина, конечно же, сидела дома и ждала моего звонка, даже трубку подняла после первого же гудка. Я представил себе, как все это происходит: она любила болтать по телефону, лежа на тахте и поставив аппарат себе на живот. - Это я... - Привет, Зайчуган! Ты подумал? - Да. Твои условия? - Я ничего не скажу мальчикам о твоих денежках. Но ты переведешь полтора миллиона долларов на мой счет. Запиши номер - 16148. Лось-банк. С кем там поговорить, ты знаешь... Когда все сделаешь - перезвони! В трубке раздались короткие гудки. Я даже представил себе, как она, скинув с живота телефон, кувыркается на тахте, повизгивая от радости и торжества. Ей сейчас хорошо! Ей по-настоящему, до воплей, до скрежета зубовного, хорошо! Не то что со мной... - Вот стерва! - только и вымолвил Кирпиченко. Шантаж был налицо - и Ваня мог действовать. - Что будем делать? - спросил он. - Сажать? - Правильнее было бы грохнуть! - Ну, этого я не слышал, хотя тебе, конечно, виднее... - Я не могу без нее... Я ее люблю. - Что? После всего! - После всего... Конечно, вызволяя Катьку, я по-слюнтяйски часто использовал разные производные от слова "любовь". Я делал это нарочно... Тактика. Но тайная правда заключалась в том, что даже после всего случившегося я не хотел терять Катьку. Я хотел, чтобы она была рядом - раздавленная, униженная, беспомощная - и оттого особенно нежная. Может, это и есть любовь? В конце концов, раньше словом "чахотка" называли любую болезнь, если человек чах. А я - чах, потому что в кулачке у этой стервы была зажата моя игла! - Что ты предлагаешь? - пожал плечами Кирпиченко. - Ее надо напутать. Так напутать, чтобы она на всю жизнь запомнила: от меня ей никуда не деться. Никуда! - Ну-у нет! Вы будете друг друга пугать для полноты чувств, а мои ребята подставляться! Эх, Шарманов, всегда тебе какие-то стервы нравились. - Ваня, помоги! - попросил я.- Ради нашей дружбы! Я же тебе никогда не отказывал... - Хорошо. Мы ее напугаем, но ты с ней расстанешься. Навсегда. Я не хочу, чтобы однажды мне пришлось считать количество дырок в твоей башке! - Не могу без нее! - повторил я, повесив буйну голову. - Я тебя предупредил, - ответил Ваня голосом джинна, выполняющего последнюю просьбу зануды Аладдина. ...Штурм Катькиной квартиры громилами спецназа, прикрывающимися металлическими щитами (для достоверности их предупредили, что внутри вооруженная банда), навсегда запомнился соседям и случайным очевидцам. Представляю, что пережила сама Катька, когда дверь ее квартиры обрушилась на пол под мощными ударами и мужики в камуфляже и черных масках с матерщиной вместо "ура" ввалились в ее уютную квартирку, любовно обставленную и украшенную настоящим Зверевым и "Митьками". Мой психоаналитик, член-корреспондент Академии педагогических наук и лауреат премии имени Ушинского, уверяет, что воспитание - это процесс нанесения зарубок на психику. Без соответствующей зарубки изменить поведение невозможно. Чем сильнее недостаток - тем глубже должна быть зарубка. Если это действительно так, то моя зарубка получилась что надо - до кости, до самого мозга стервозной Катькиной кости! Я забрал ее через день из Лефортова, тихую, жалкую, растерянную... - Зачем ты это сделала? - спросил я, усадив ее в машину. - Это не я... - А кто? - Когда-нибудь расскажу. - Когда? - Когда пойму, что ты меня действительно любишь... Я сделал вид, будто поверил. В конце концов, и она тоже имела право поиграть этим безразмерным словом "любовь". Главное, что Катька стала ручной голубицей. Как и требовали Гоша с Тенгизиком, она безвылазно сидела дома, читала по-французски Пруста. Когда я возвращался из офиса, Катерина угощала меня ужином, всякий раз изобретая с помощью поваренной книги что-нибудь необыкновенно вкусненькое. Я ел, а она смотрела на меня с такой нежностью, с какой обычно кормящие матери смотрят на сосущего младенца. - Десерт будешь? - спрашивала она. - Конечно, - отвечал я. И мы падали в постель, как в небо. Иногда среди ночи я вдруг открывал глаза, вглядывался в ее спящее лицо и скрипел зубами от нестерпимых приступов нежности. "Прав, прав старый бисексуал Шекспир: самые лучшие жены выходят из укрощенных стерв!"

13.БОЛОГОЕ
- Это что за остановка? - Павел Николаевич отогнул краешек занавески с синей надписью "Красная стрела". За окном началась пристанционная суета огней. - Остановка может быть только одна - Бологое. Других нет, - ответил я. - Отлично! Жизнь кидается в нас розами. - Почему? - А потому что винцо-то у нас как раз кончилось! - Он кивнул на пустые стаканы с бордовыми ободками на донышках. - У вас ничего нет? - Вообще-то я не пью. - Я заметил. А вам интересно то, что я рассказываю? - Любопытно. - Ох уж эти мне писатели - "любопытно". Берете сюжет? - Я еще не знаю, чем все закончится... - Узнаете. Берете? - Беру. Думаю, может получиться неплохая повесть. А что вы с ней будете делать, с рукописью? - Сначала прочитаю. - И? - Сожгу. - Тогда я не буду писать. - Почему? Какая вам-то разница? Вы же получите свои деньги. - Может быть, вам все равно, как зарабатывать, а мне не все равно... Поезд, полязгивая, начал тормозить. Теперь уже я отогнул занавеску: на освещенной платформе стояли два милиционера и женщина с огромным баулом, к которому был привязан большой плюшевый медведь. - Толик! - негромко позвал Павел Николаевич. - Спит, - предположил я. - Исключено. И действительно - через мгновенье дверь отъехала в сторону и появился сосредоточенно-бодрый телохранитель. - Давай-ка организуй, пожалуйста, нам чего-нибудь легонького! Чтобы без эклектики... Сколько стоим? - Двенадцать минут. - Успеешь. Давай! Толик ушел выполнять задание. Поезд остановился, а потом чуть подался назад. - Я пошутил. Я спрячу вашу рукопись, - после долгого молчания произнес Павел Николаевич. - Куда? - Догадайтесь!.. - Попытаюсь. - А ведь я знаю, о чем вы еще хотите спросить. - Он посмотрел на меня значительно. - О чем? - О том, как можно было после такого оставлять ее у себя, да? - Нет, как раз это мне понятно... Наверное, очень приятно - чувствовать себя укротителем! - Да, это упоительно! По той же причине люди держат в своих домах хищных зверей. Представляете, вы входите в квартиру, и о ваши ноги трется не какая-нибудь киска, которая купила бы "вискас", а самая натуральная рысь или даже пантера... Здорово, правда же? - А если в горло вцепится? - Во-от! Но ни один укротитель не верит в то, что его сожрут. Других жрут, а он не верит. И в бизнесе то же самое - у меня уж стольких друзей грохнули. А меня не грохнут. Только так. Иначе нельзя... Поэтому я и взял ее с собой в Майами. А ведь сначала не хотел. Как чувствовал... Но ведь она совсем ручной была. С парашютом ради меня прыгнула. Представляете - с парашютом! Вы когда-нибудь прыгали с парашютом? - Нет. - Вы несчастный человек. Хотите попробовать? - Нет. - Боитесь? - Ленюсь. - Вы инвалид лени! А вы знаете, куда лучше всего приземляться с парашютом? - Куда? - В постель к любимой женщине. А еще лучше, если и ты и она прыгаете одновременно и приземляетесь в одну постель! - Метафора? - Хренафора... Это - фантастика! Иначе я бы никогда не взял Катьку в Майами... Дверь купе снова отодвинулась - и телохранитель поставил на стол две бутылки донского игристого: - Вот. Другого красного нет. Про французское и не слышали. Сказали: это вам не Москва зажравшаяся, здесь только водку пьют... - Ну что ж, - философски заметил Павел Николаевич. - Такова Россия - смесь бургундского с донским игристым! Спасибо, отдыхай! Толик вышел. - Замечательный мужик! Знаете, за что его из "девятки" поперли? - За что? - За то, что он Советский Союз развалил! - Не понял? - Объясняю. Когда Горбачев собрал всех президентов в Ново-Огареве подписывать союзный договор, Толик во время торжественного обеда торчал как раз в группе охраны. Выпил, понятно, малость, чтобы не очень противно было на всю эту сволочь глядеть. Они там, в "девятке", умеют так выпить, что со стороны ни за что не догадаешься. Профессионалы! И вдруг к Толику во время аперитива президент, кажется, Молдавии, если мне память не изменяет, Мирча Снегур привязался. Что-то ему не понравилось. Мол, не так смотришь, не так стоишь, Снегура тоже понять можно: был он какой-то там драный первый секретарь занюханного ЦК Молдавии - и вдруг сделался аж президентом! Крыша у него и поехала. А Толик вместо того, чтобы прогнуться и повинова-титься, как это обычно делается, взял да изобразил лицом: "Иди ты лесом, Мирча!" - Что вы себе позволяете! - закричал Снегур. - Я - президент Молдовы! - А я капитан 9-го управления КГБ! - вдруг брякнул Толик. - Вас, президентов, как собак нерезаных теперь на просторах страны разбегалось, а капитанов "девятки" раз, два и обчелся! Что тут началось! Все просто обалдели. Это ведь как если бы бронзовый матрос с маузером на станции метро "Площадь революции" вдруг заматерился! Это как если бы на Валтасаровом пиру на стене вдруг три страшных слова проявились: "Идите вы лесом!" Не было никогда такого раньше! У Снегура от возмущения сердечный приступ случился. Горбачев, чтобы его успокоить, тут же на банкете, кудахча, стал исключать Толика из партии. Три прибалтийских президента под шумок радостно чокнулись рюмочками, справедливо усмотрев в этом происшествии знак скорого распада проклятой империи. Кравчук от волнения забыл, как по-украински будет "независимость". Шеварднадзе, отпросившись якобы по малой нужде, побежал Гельмуту Колю звонить-докладывать. А Ельцин устроил скандал, заявив, что Толика специально Раиса Максимовна подослала... В результате взволнованные президенты порешили, что проект нового договора еще сыроват, и постановили его доработать. Подпиши они тогда союзный договор - и история пошла бы совсем другим путем! А о том, что дальше случилось, во всех учебниках теперь написано. Снегур, вернувшись в Кишинев, ударился в крутейший прорумынский сепаратизм. Прибалты завыделывались. Хохлы захорохорились. Грузины завыстебывались. Белорусы забульбашили. Армяне закарабашили. Азиатское подбрюшье так и вообще охренело. А Россия совсем сбрендила и объявила себя независимой, как Берег Слоновой Кости. Горбачев в сердцах после того случая разогнал "девятку", набрал новых людей - они-то его и сдали потом в Форосе. И распался великий Советский Союз. А Толика - этого в учебниках, разумеется, нет - исключили из партии и выперли с работы. Но об этом он не жалеет. Ему Советский Союз жалко. Пьет он редко, но как следует. И когда наберется - плачет. Честное слово, плачет и приговаривает: "Что я наделал! Что я наделал!" Вот ведь как!.. Раскатистый вокзальный голос невнятно предупредил об отправлении. - Прямо сейчас придумали? - Кто знает, кто знает! - заулыбался Павел Николаевич - и на его щеках появились ямочки. Он облупил с бутылки фольгу, открутил и снял с горлышка проволочный намордничек - пробка хлопнула и как бешеная запрыгала по купе, отскакивая от стен. В этот миг поезд дернулся - и пенная розовая струя лишь со второй попытки и то не очень точно накрыла стаканы. - За что? - осведомился Павел Николаевич. - Каждый за свое. Впотай... - предложил я. - "Впотай"? Никогда не слышал,- восхитился он. - Отличное слово! Ты молодец! Хочешь, я возьму тебя к себе на хорошие деньги? Делать ничего не надо. Просто будешь раз в неделю заходить в мой кабинет и говорить одно какое-нибудь странное слово... Впотай! И все - больше ничего мне от тебя не надо. Ты понимаешь, люди, с которыми я каждый день общаюсь, говорят совсем на другом языке. В этом языке всего несколько слов, как у судьи на ринге. И все слова такие грубые и подлые! От них я никогда не слышал - "впотай!" А мне это теперь очень нужно. Катька тоже говорила иногда странные слова... Ну что ты молчишь? - А мы разве перешли на ты? - О гордый и неприступный повелитель слов! Писателишка хренов! Пьем на брудершафт. Но - впотай! Мы переплелись руками и, обливаясь донским игристым, выпили - вино было сладкое, с чуть затхлым привкусом. Потом мы поцеловались - от моего попутчика повеяло дорогими запахами. Он взмолился: - Слушай, давай я тебе все-таки свои стихи прочту - концептуальные! - Одно стихотворение! - твердо предупредил я. - Заметано. Один концепт. Слушай: То березка, то рябина, То ольха, то бересклет,-- То бывалая вагина, То девический минет... Ну как? Не хуже, чем у Егора Запоева? - Лучше. Гораздо лучше. Отечественная поэзия понесла тяжелую утрату! - Серьезно? - А то! - Знаешь, если бы я был голубым - я бы тебе сейчас отдался. Впотай... Может, мне вообще, к черту, сменить ориентацию? Да, мне нравилась девушка в белом, но теперь я люблю голубых... - Попробуй. - А чего пробовать! И так с утра до вечера употребляют во все емкости. Ты думаешь, деньги иначе зарабатывают? Как в "Белый дом" приедешь - так сразу и начинается... Даю, даю, даю... - Впотай? - Какой там впотай - внаглую! Скольким я дал! Они уже знают: раз Шарман пришел - значит, сейчас давать будет... Если они взяточники, то кто тогда я? Давало?! Катька по сравнению со мной - целка... А чем я до этого говорил? - О голубых. - Нет, до этого. - Кажется, о Майами.

14. В МАЙАМИ! В МАЙАМИ!
В Майами я полетел из-за Генки Аристова. Не слышал? Ну, привет! Знаменитый летчик-космонавт, Герой России. Помнишь, когда Президент ему звезду вручал - он хлопнул Генку по плечу. И Генка тоже хлопнул - так, что всенародно избранный чуть не свалился. Тогда об этом все газеты писали. Генка по жизни ничего не боится, кроме Галины Дорофеевны. А женился он, как только буковку "к" на погонах сменил на две лейтенантские звездочки. Сразу после училища. И ведь не на ком-нибудь женился, а на библиотекарше. Рослая, ядреная, круглолицая, глаза как у следователя и коса толщиной с анаконду. В нее были влюблены поголовно все курсанты и даже значительная часть преподавателей. Но Галя была девушкой строгой и недоступной. На все подруливания у нее был один ответ: - Товарищ курсант, не загибайте у книги страницы! И вообще - сходите вымойте руки! А если ты думаешь, что к офицерам она относилась лучше, то глубоко ошибаешься. С ними Галя вообще была сурова до ледовитости: - Товарищ майор, руки уберите! И вообще - приберегите ваши приставучести для жены. Отличник боевой и политической подготовки, гордость и надежда училища, Геннадий Аристов всегда приходил в читальный зал с вымытыми руками, страниц не загибал и не жрал глазами проступавшие под трикотажным обтягивающим платьем трапециевидные девичьи трусики. Он был невозмутим и сдержан, ибо давно уже, лежа на узкой курсантской койке под вытершимся суконным одеялом, поклялся добиться двух вещей. Во-первых, стать космонавтом. Во-вторых, однажды намотать-таки на руку эту косу-анаконду, и чтобы потом измученная королевна книжной пыли уснула в его мускулистых объятьях. И добился. Через ЗАГС, разумеется. С тех пор Галина Дорофеевна больше не работала в библиотеке, да и вообще нигде не работала - летчикам-испытателям, а тем более космонавтам при проклятых коммуняках платили дай Бог каждому. Но тем не менее эта суровая библиотекарская складка меж густыми бровями и строгий голос остались навсегда. Не знаю, кто уж там у них по ночам что на руку наматывал, но бесстрашный испытатель, а впоследствии космонавт Геннадий Аристов покрывался липким потом от одной мысли, что сведения или даже намеки на его небезупречное поведение досквозят до Галины Дорофеевны. Причем этот страх перед женой уживался в нем с чисто физической неспособностью пропустить мимо хотя бы одну смазливую девицу. Совершенно спокойно и безмятежно он чувствовал себя в жизни только один раз - во время стодвадцатидвухдневной космической вахты на борту станции "Мир". По возвращении он долго лечился в санатории, ему был предписан постельный режим, который отважному покорителю космоса помогали соблюдать две хорошенькие медсестрички... Обычно Гена совершал супружескую измену со скоростью спецназовца, заваливающего террориста, и в семь часов вечера уже чинно ужинал в семейном кругу, опасливо ловя подозревающие взоры Галины Дорофеевны. А чтобы отвести от себя наветы, он скупо жаловался на боли в спине, покалеченной во время катапультирования, и говорил, что на очередной диспансеризации врачи запретили ему любые нагрузки на поясницу и резкие движения. Так бы оно и продолжалось, но на пятом десятке мужчинам уже хочется большего. Им мало торопливого бомбометания с последующим возвращением на базу. Им, предпенсионным безумцам, хочется медового месяца в обществе беззаботной, веселой, пахнущей юностью и морем девушки. И лежа вечером в семейной кровати, рядом с верным телом Галины Дорофеевны, поглаживая ее привычные рельефы, Геннадий Сергеевич Аристов мечтал об иной доле. Долю звали Оленькой. Она сама себя так называла: не Ольгой, не Олей, а Оленькой. И была она ни много ни мало студенткой академии современного искусства имени Казимира Малевича, в чем, конечно, учитывая профессию Галины Дорофеевны, можно было усмотреть определенную преемственность. Оленька обладала такими длинными ногами, произраставшими из такой восхитительной попки, что мужики на улице сворачивали шеи и сшибали фонарные столбы. Умна она не была, что, впрочем, для женщин и искусствоведов совсем не обязательно. Зато Оленька отличалась необычайной жизнерадостностью, какой только и может отличаться юная девушка, еще не сделавшая ни одного аборта и еще ни разу не оттасканная за роскошные черные кудри ни одной ревнивой женой. Глядя на нее, было трудно поверить в то, что ее курсовая работа именовалась "Миф в свете родовой травмы". Нет ничего удивительного, что Гена потерял из-за нее всякое ощущение реальности и впервые за двадцать шесть лет дисциплинированного брака начал утрачивать элементарные навыки самосохранения. Нет, он все еще, настыковавшись в моей квартире до звона в ушах, возвращался домой к семи часам и, жадно ужиная, скупо жаловался жене на боли в спине. Но перед сном, запершись в ванной и громко пустив воду, герой-космонавт шептался с Оленькой по мобильному телефону. Все шло к катастрофе. - Павлик! - взмолился он в один прекрасный день. И Павлик сделал для друга невозможное. Во-первых, я искренне восхищался Геной и хотел ему помочь. Аристов - настоящий герой, Мужик с Большой Буквы. Именно такие всегда и выволакивали Россию из того дерьма, куда затаскивали наше женственное отечество разные додоны, которым История по ошибке вместо дурацкого колпака нахлобучивала на голову шапку Мономаха. Во-вторых, Гена дружил с президентом "АЛКО-банка" и активно хлопотал о большом кредите для меня. После скандала со столкнувшимися МИГами я попал в глубокую финансовую прямую кишку. Триумф в Ле Бурже моих надежд не оправдал. Многочисленными заманчивыми предложениями я попросту не успел воспользоваться: они исчезли в тот самый момент, когда стало известно о внезапной отставке Второго Любимого Помощника. Владимира Георгиевича погнали со всех постов, после того как в популярной австралийской газете, не знаю уж по чьей наводке (хотя догадываюсь), появилась статья... Думаете, об очередной "бордельере"? А вот и хрен! В статье просто-напросто говорилось о том, будто Оргиевич вполне может со временем стать президентом России. А такое в Кремле не прощают... В результате я остался без кредитов и государственной поддержки. А любые приличные состояния в России - это всего-навсего невозвращенные кредиты, ибо любой возвращенный кредит - это всего лишь вовремя добытый новый кредит. Вот, в общем-то, и вся алгебра бизнеса, она же и высшая математика... Тот, кто вовремя не успевает продлить эту цепочку, оказывается лишним на празднике жизни. Его просто выбрасывают за борт акулам, потому что на нашем пьяном заблудившемся корабле осталась всего одна бочка солонины. Когда покажется земля, неизвестно, а жрать хотят все. Короче, чтобы порадовать Гену и выцыганить новый кредит, мне надо было потратиться. Я договорился с Серегой Таратутой, представлявшим интересы "Аэрофонда" в Америке. Он напоил до бесчувствия вице-президента Национального общества ветеранов авиации "Икарус" генерала Джоуля, и тот прислал Генке на официальном бланке письмо, которое в переводе выглядело примерно так:

Уважаемый мистер Аристофф! Имею честь пригласить Вас принять участие в международной научной конференции "Авиация и космонавтика - путь к согласию", которая состоится в г. Майами (штат Флорида) с 15 по 25 августа с. г. Были бы рады услышать от вас доклад на тему "Русско-американские авиационные связи в период Первой мировой войны (1914-1918)". Перелет, проживание в гостинице и гонорар за счет Общества. С уважением бригадный генерал Френсис С. Джоуль
Всю почту в семье Аристовых вскрывала Галина Дорофеевна, и это приглашение, как и задумывалось, попало прямо ей в руки. Она без промедления на всякий случай отдала письмо на экспертизу своей приятельнице, работавшей в российско-американской фирме. Та тщательно исследовала бумагу, подтвердила ее подлинность и даже успокоила встревоженную подругу, объяснив, что с женами на подобные конференции почти никогда не приглашают, так как заокеанцы - патологические жмоты, в чем она сама уже не раз убеждалась, работая в совместной фирме. Выяснив все эти обстоятельства, Галина Дорофеевна дала на командировку добро, а в качестве отступного приказала привезти из Штатов кожаный брючный костюм, как у подруги. Но Гена, согласно разработанному мной плану, начал отказываться: - А хрен ее знает, эту Первую мировую войну... Я и доклады-то делать не умею. Не-е, не полечу! - Лети! А доклад тебе пусть Шарманов пишет, раз уж ты с ним столько возишься... - Неудобно как-то...- возразил Гена, уже несколько переигрывая. - Неудобно! Знаешь, что неудобно? - Знаю, - тут же согласился он, не дожидаясь конкретики. Со своей родной Харьковщины Галина Дорофеевна привезла в Москву глыбистые россыпи народной мудрости, в печати, к счастью, не употребляющиеся, но активно используемые в семейном обиходе. Мой план удался гениально - и мы могли лететь в Майами, где в это время года никаких конференций не проводилось сроду, разве только конкурсы на самую сексуальную стрижку лобковой растительности или самую большую грудь. Майами, честно говоря, выбрал я сам. Океан! Пальмы! Но главное, там имелась маленькая частная школа воздушной акробатики, а воздушная стихия тянула меня в ту пору куда сильнее, чем водная. К тому же в Майами любят проводить каникулы американские студентки, которые перед тем, как стать образцовыми женами и матерями, жадно познаюх мир с помощью безопасного секса. В общем, океан и море гигиенического американского разврата. Понятное дело, лететь туда я собирался один. Во-первых, никогда не мешает лишний раз убедиться в том, что лучше твоей любимой нет никого, даже в Америке. Во-вторых, я не хотел, чтобы Катерина почувствовала себя прощенной окончательно и бесповоротно. Женщина, помнящая свою вину, нежна, как телячья отбивная... Катерина наблюдала за моими сборами с покорностью давно забытой султаном гаремной горемыки и только однажды молвила, смахнув слезу и дрогнув подбородком: - Ты будешь прыгать? - А как же! - Без меня? - Без тебя. - Неужели ты думаешь, что с кем-нибудь тебе будет лучше, чем со мной? Она, мерзавка, знала, что говорила. Полгода спустя после истории с Гошей и Тенгизиком Катька без вызова вошла в мой кабинет и тихо сказала: - Сегодня я прыгнула с парашютом. - Что-о? Я перевидал многих парашютисток. Королевы аэроклубов имеют в душе какую-то железяку, как и спортсменки. Такие женщины прыгают с парашютом примерно затем же, зачем другие накачивают себе бицепсы с голову годовалого ребенка и, натертые маслом, демонстрируют их ревущим от восторга мужикам. А вот зачем понадобилось это Катерине, нежной, как тюльпан, выращенный из луковицы в городской квартире? - Я же люблю тебя, глупый... Я просто хотела тебя лучше понять! - Поняла? - О да! Потом мы не раз прыгали с ней вместе на Тушинском аэродроме - и я понял, что такое настоящее упоение. Какой там наркотик! Ужас, который переживает человек, покидая самолет, откуда город кажется грудой спичечных коробков, невозможно передать. Не надо никаких искусственных галлюцинаций. Ты паришь в полуневесомости над землей, управляя своим телом, как птица, но в конце полета наступает миг смертельной опасности. Ты дергаешь на заданной высоте кольцо своего парашюта - и... Это в предполетных инструкциях все просто: не раскрылся основной парашют, режь стропы и, дождавшись отделения ставшего бесполезной тряпкой большого колокола, дергай кольцо запасного. Но при этом не стоит забывать, что ты несешься навстречу земле со скоростью примерно такой же, с какой сейчас хреначит наш поезд, - и километр высоты съедается за 20 секунд. В случае затяжного прыжка принудительное раскрытие парашюта срабатывает лишь в пятистах метрах от гостеприимной поверхности земли, и если с ним что-то случится - у тебя десять секунд на всю возню с ножом, стропами и кольцом... А ведь надо еще помолиться перед смертью... И пусть тебе не рассказывают разные байки про чудесные приземления на провода, сугробы и машины с матрацами... Человек гораздо тяжелее воздуха... Бац - и нету! Но зато после нескольких мгновений, наполненных ужасом ожидания, ты испытываешь восторг, когда наконец надежно повисаешь на туго натянутых стропах спасительно распахнувшегося над тобой парашюта. Раньше я прыгал два раза в год, чтобы подтвердить свою квалификацию летчика. Но с тех пор... Не знаю, что происходит в организме человека под влиянием страха смерти. Когда опасность позади, на тебя нападает страшенное вожделение, настоящее остервенение! Меня и раньше после прыжка буквально распирало - и женская часть моей фирмы, зная, что я вернулся с аэродрома, затаивалась, понимая: кому-нибудь придется отдуваться. Но одно дело - скорая сексуальная помощь, оказанная тебе твоей же сотрудницей, которая отлично понимает, что если в "Аэрофонде" платят раз в пять больше, чем в госучреждении, то иной раз надо потерпеть, даже сделать вид, будто нравится... И совсем другое дело, если ты оказываешься с женщиной, пережившей только что такое же падение в смерть и воскрешение. Если Катерина не врала, с ней происходило то же самое! Она обезумевала. Мы еле успевали добраться до моей квартиры и набрасывались друг на друга. - Ты просто звереешь! - шептала она. - Такого со мной еще никогда не было! Сделай мне больно! Еще больнее! А-а-а... Со мной тоже такого еще не было! Казалось, вместо простаты мне вживили миниатюрный атомный реактор... Потом Катерина из последних сил протягивала руку, и я, превозмогая сладостный паралич, вкладывал в эту руку очередной носовой платок. И мы лежали обездвиженные - и тело казалось чистым теплым ручьем, струящимся из вечности в вечность... - Хорошо! - согласился я, заглянув в покорные Катькины глаза. - Летишь со мной. Но учти: Гена мне очень нужен, и если... - Ну что ты, Зайчуган, я же теперь стала совсем другой! - прошептала она и расплакалась от счастья. - Разве ты не видишь?

15. ИСПОРЧЕННЫЙ ОТДЫХ
Летели мы, конечно, разными рейсами. Гена был этапирован Галиной Дорофеевной до самого паспортного контроля. В одной руке он держал чемодан, еще задолго до таможни проверенный на предмет разных подозрительных излишеств. В другой руке герой-космонавт нес "дипломат" с бритвенными принадлежностями и машинописными страничками доклада о связях американской и русской авиации в годы Первой мировой войны. Должен сказать, что доклад на высоком научном уровне был написан преподавателем истории авиации, профессором МАТИ, который после 91-го зарабатывал на жизнь тем, что сочинял дипломы студентам и диссертации аспирантам. Вопреки ожидаемому доклад обошелся мне всего в пятьсот долларов, потому что статью на эту самую тему профессор написал уже лет шесть назад и все никуда не мог пристроить. Галина Дорофеевна текст прочла и одобрила. Далее Гена получил последние предполетные инструкции и принял в щеку в качестве серьезного предостережения прощальный поцелуй. В самолет Аристов вошел с тем чувством, с каким обычно люди выходят из морга. Но радовался он рано: в тот момент, когда все расселись и стюардессы, щелкая калькуляторами, начали считать головы, в салон, тщетно удерживаемая пограничником, вторглась Галина Дорофеевна. - Дорогой, ты забыл свой доклад! - сказала она, пристально осматривая пассажиров, сидевших рядом с Геной. Герою, как всегда, просто повезло. Слева от него расположилась пожилая еврейка, уже успевшая всем рассказать, что летит на торжественное обрезание своего внука. Когда появилась Галина Дорофеевна,,,, она подробно объясняла Аристову, почему отказалась?, Вместе с детьми переезжать в Америку, а решила все-таки умереть в неблагодарной России. Справа от докладчика покоился хорошо одетый гражданин, умудрившийся в шереметьевском баре напровожаться до полной неподвижности. Страшно подумать, что могло произойти, окажись случайно рядом с Геной хорошенькая молодая пассажирка! Благожелательно оценив обстановку, Галина Дорофеевна протянула мужу еще один экземпляр доклада и удалилась, послав на прощанье тяжелый воздушный поцелуй. Но я обо всем этом тогда еще ничего не знал, потому что уже подлетал к Майами. Девушки за время полета подружились, точнее, Катерина успела втереться в полное Оленькино доверие: такого умения понравиться мгновенно любому человеку, даже женщине, мне больше встречать не доводилось. Я успел отбить несколько покушений на Оленьку со стороны двух назойливых кавказцев и одного деликатного кубинца. К Катерине, кстати, если она этого не хотела, никто никогда не привязывался. Для этого у нее было особое выражение лица - насмешливо-презрительное. В такие минуты казалось, что у нее под платьем не шелковое уступчивое тело, а академическое собрание сочинений Салтыкова-Щедрина в двадцати томах. Я, просвещая девушек, давал сравнительные характеристики Боинга-77 и Ил-86, когда Катерина неожиданно схватилась пальцами за виски. - Тебе плохо? - участливо спросил я. - Нет, мне хорошо, но пусть стюардесса принесет что-нибудь обезболивающее! - Ты, наверное, простудилась? - Хуже... - вздохнула она. - Но хуже может быть только... - Да,- скорбно кивнула она. - Ты ждешь ребенка? - с ужасом поинтересовалась Оленька. - У меня уже есть ребенок, - ответила Катерина и погладила меня по головке. - Просто эту неделю я буду немножко не в форме... Прости, Зайчуган! - Ваш анальгин! - прощебетала стюардесса, прилежно улыбаясь. Я автоматически проглотил таблетку и выпил воду, еще наивно полагая, что внезапно выяснившаяся Катькина нетрудоспособность - всего лишь досадное совпадение. Мне оставалось только обиженно смотреть в окно, пока девушки живо обсуждали качество различных прокладок с той непосредственностью, с какой их сверстницы сто лет назад обсуждали качество разного рода вуалеток... Мы остановились в отеле "Олений пляж", специально выбрав четырехзвездный, чтобы оградить себя от соотечественников, обычно транжирящих уворованную ими часть национального достояния непременно в пятизвездных отелях. К тому же соотечественники, как и японцы, имеют особенность за рубежом собираться в огромные гомонящие стаи, а чье-либо желание остаться в одиночестве воспринимают не иначе как государственную измену. Но гостиница была вполне приличная, с уютными номерами и огромным бассейном. Мы поселились в двух люксах, соединявшихся дверью, на всякий случай запертой на ключ. Первое, что сделал появившийся к вечеру Гена, - это рассказал мне, как тяжело и с какими осложнениями прошли проводы. Второе, что он сделал, - запретил Оленьке под страхом смерти снимать телефонную трубку. Кроме того, ей были даны инструкции и на тот случай, если в номер ворвется дородная женщина с сурово насупленными бровями: опытный Аристов просчитывал любые, даже нештатные ситуации. В этом варианте Оленька должна была по-английски объяснить, что, будучи обыкновенной горничной, просто убирает номер. Однако на тот случай, если Галина Дорофеевна ворвется именно тогда, когда Герой России, летчик-космонавт Геннадий Аристов будет осуществлять с длинноногой горничной парный полет, никаких инструкций дано почему-то не было. Вечером мы поужинали в греческом ресторанчике и разошлись по номерам. Вскоре из соседнего люкса донеслись приглушенные звуки, характерные для успешного парного полета. Катерина посмотрела на меня с сочувствием и предложила: - Знаешь, давай я буду испорченной синьорой, на которую муж, уходя в крестовый поход, надел пояс верности. А ты будешь нахальным пажом. Давай? - Не хочу, - ответил я и накрылся одеялом с головой. - Глупенький, это же скоро пройдет... - Догадываюсь. Но эти дни я вычту из твоей зарплаты... Начался отдых. По утрам мы лежали в шезлонгах под ласковым солнцем, выделяясь на общем загорелом фоне беззащитной северной белизной. Оленька, до тонкостей изучившая американскую жизнь по телесериалам и журналам, попыталась в первый день загорать без лифчика, демонстрируя общественности свои маленькие, но стойкие груди. Однако, заметив возмущенные взгляды и перешептывания жилистых американок, прикрылась узенькой полоской полупрозрачной материи. Между бултыханиями в бассейне она читала книжку "К семиотической теории карнавала как инверсии двоичных противопоставлений". - Ничего не понимаю, - пожал плечами Гена, полистав книжку. - А ничего и не надо понимать, - объяснил я. - Эти ребята просто заметили, что под непонятное лохи легче дают деньги. Чем заковыристее, тем вероятнее, что кто-нибудь раскошелится. Я сам однажды сдуру отвалил десять тысяч за перевод Бродского на узелковое письмо. Видел, у меня в кабинете висит хреновина вроде перепутанного мотка лески? - Видел. - Бродский... "Письма с Понта"! - Смешно сказал. А ты думаешь, Оленька в этом что-нибудь понимает? - Гена показал на книжку. - Это тоже не важно. Женщина, перед сном читающая про инверсию двоичного противопоставления, в сексуальном смысле гораздо завлекательнее, чем читающая Маринину. Разве не так? - Я как-то об этом не думаю. Мы вчера не очень шумели? - А вы шумели? Гена был счастлив. С помощью плаванья, секса и продолжительного сна на чистом морском воздухе он собирался выдавить накопившуюся за год смертельную усталость и отдохнуть от строгого ошейника Галины Дорофеевны. Иногда под настроение Аристов вспоминал какую-нибудь смешную историю из своей богатой летной практики. Или, сосредоточившись, пытался наговаривать в диктофон инструкции для оставшихся в Москве курсантов. Катерина, которую, вероятно, за ее стервозность Господь наградил месячными, протекавшими примерно так же, как тропическая лихорадка, только изредка, закутанная в халат, выходила из номера. Поглядев на солнышко, она говорила: - Зайчутан, в баре сидят две миленькие мулаточки - давай я тебя с ними познакомлю! - Спасибо за заботу, кровоточивая жена моя! Если мне приспичит, сам познакомлюсь, - ответствовал я, ненавидя ее. - Иди в номер. Приехала болеть - болей! - Будь осторожен, милый, ты тоже можешь заболеть! Дело в том, что я сгораю на солнце мгновенно. Это случилось на второй же день и, понятно, настроения мне не улучшило. Плечи и живот стали малиновыми, кожу пекло, а по телу пробегал озноб. Но я крепился. - Повезло тебе с Катькой! Это ж надо, сама предлагает с девушками познакомить! Вот какой должна быть идеальная жена! - вздохнул Гена, глядя вслед покорно уходящей Катерине. - Давай меняться! - предложил я. - Будет у тебя такая жена. - Какая жена? - уточнила Оленька. Она только что вышла из бассейна. Ее влажная, уже начавшая смуглеть кожа искрилась на солнце бесчисленными каплями воды. Тугой купальник был почти прозрачен, и соски напоминали прижатые к стеклу раскрасневшиеся от любопытства детские носики. - Какая? С такими ногами, как у тебя! - польстил я. Гене мои слова явно не понравились. Он, несмотря на свою непроходимость мимо симпатичных девушек, был по-своему старомодно целомудрен: жена или подруга товарища являлись для него абсолютным табу. Рассказы о том, что некоторые наши общие знакомые, приезжая на отдых, меняются в первую же ночь женами, как часами, вызывали у него возмущение. И я, памятуя о его дружбе с председателем правления "АЛКО-банка", зарекся отпускать Оленьке даже самые невинные комплименты. - А где Катя? - спросила девушка. - Ты же знаешь, что у нее контракт с "Проктер энд Гембл" и она приехала сюда исключительно, чтобы испытывать прокладки! - ответил я. - Фу! Павлик!! Я пойду ее навещу... О'кей, папочка? - Она поцеловала Гену в макушку. - Конечно, сходи, - разрешил папочка. Девушка накинула халат и, собирая мечтательные взгляды разлегшихся в шезлонгах импортных мужиков, пошла в отель. - Все-таки хорошо, что мы не поселились в "Поющей раковине"! - вздохнул я. - Там полно москвичей. А ведь как это прекрасно - не пить! Алкоголь - никакой не отдых. Это тяжелый и неблагодарный труд. А хочется лени. Сладкой и грустной лени. Вообще, русская лень - лучшее, что есть на свете! - Ерунда, - возразил Гена. - Лучшее на свете - это кубинская лень! Вот кубинцы - это настоящие лентяи. Мы по сравнению с ними трудоголики. Им бы только петь, плясать и трахаться. Как Фидель заставляет их убирать сахарный тростник - ума не приложу! - Я думаю, он выступает перед ними по шесть часов - и они, чтобы только его больше не слушать, готовы на все. - Смешно сказал. - А ты видел Фиделя? - Как тебя. Это еще до отряда космонавтов было. Мы передавали им наши МИГи. Федька обожает авиацию и большой специалист по части женских задниц. - Тогда вам было о чем поговорить. Он не приглашал тебя в советники? - По авиации? - По женским задницам. - Смешно сказал. Нет, не приглашал, но он познакомил меня с Марией-Терезой. Она у них вроде нашей Аллы Пугачевой, только еще крепкая - выступает без лифчика и с ниточкой вместо трусиков... Выступала... - Ну и как? - Ощущение, словно садишься без шасси на фюзеляж. Она мне потом два раза писала в Центр... Домашний адрес, как ты понимаешь, я не оставил. Мы даже в Москве, когда у нее были гастроли, встречались. В гостинице "Россия". Дежурная по этажу вызвала милицию. Думала, в номере женщину режут... - Слушай, а это не из-за нее Хрущев с Фиделем поссорились? - Из-за нее. Ну, не поссорились... Просто наш посол Николаев был на концерте в варьете, а потом выпил на приеме и стал говорить ей комплименты, сравнивать с Любовью Орловой и все такое. Федька услышал и вечером прислал Марию в резиденцию, вроде подарка. Знаешь, как грузины шампанское - от нашего столика к вашему... Посол, сталинский еще сокол, сделал вид, что ничего не понял. Ну, она для ясности и разделась прямо в кабинете. Николаев, баран, решил, что это провокация, что Федька переметнулся к американцам, и приказал охране ее вытолкать. Для бородатого это было страшным личным оскорблением: он же из самых лучших чувств... А американцы к нему в самом деле в ту пору на мягких лапах подбирались... Срочно послали на Кубу известного зализывателя конфликтов Микояна, но даже он не смог убедить Федьку, что посол уже давно импотент... Николаеву однажды ночью в самый интересный момент Сталин позвонил, чтобы уточнить, в каком году Талейран начал писать свои мемуары... Ну, он со страху и сник навсегда. Пришлось, чтобы замять конфликт, срочно Николаева отзывать и оказывать острову свободы военную помощь. Тогда-то я в первый раз и погнал туда МИГи. А теперь я знаешь что думаю? Федька нарочно дурочку валял, чтобы нас на помощь расколоть... Гениальный мужик! - А правда, что Федька - еврей? - Не исключено. Иначе на хрена ему было революцию делать? Парень из богатой семьи, высокий, красивый, хрен до подбородка - отличные перспективы... Увлекательный наш разговор был прерван самым отвратительным образом: - Как приятно услышать в этой драной Америке родную речь! Над нашими головами приветственно навис здоровенный мускулистый мужик вызывающе отечественной наружности. А нежный морской воздух вокруг тяжко загустел от многодневного перегара. - Здрасте, - только и мог вымолвить я. - Здравствуйте! - златозубо улыбнулся здоровенный.- Давайте знакомиться. Я - Сизов Николай Николаевич, командир отряда спасателей. Можно просто - Коляныч... - Очень рад, - отозвался Гена ледяным голосом. - А уж как я рад! Сами-то откуда? Как звать? - А зачем это вам? - еще холоднее поинтересовался Аристов. - Как зачем! Для продолжения знакомства... - Продолжения не будет. - Да-а? - опешил Коляныч. - Да. Золотая улыбка командира спасателей начала тускнеть и погасла. Он ушел, бормоча что-то про дерьмократов, разворовавших Россию и теперь вот греющих брюхо на заморских курортах. Позже, у китайчатого портье, болтавшего, кажется, на всех языках, мы выяснили, что пятнадцать спасателей, помогавших американцам тушить лесные пожары, заселились в отель еще утром и уже успели в близлежащем магазинчике купить спиртного больше, чем было продано там за все годы, прошедшие после окончания войны Севера с Югом. Во время ужина в полинезийском ресторане Гена был суров, как во время воздушной атаки. - Больше в отеле не загораем. Ходим на соседний пляж. - Правильно, - поддержал я. - Я тоже за безалкогольный отдых. Какая воздушная акробатика с похмелья! - Ну зачем вы так! - с милой наивностью возразила Катя. - Отличные ребята. Правда, Оленька? - Ты им уже рассказала, какие прокладки защищают тебя с утра до вечера? - Павел! - оскорбилась Оленька. - Опять? - Простите нам эту семейную сцену! - повинился я. - Значит так,- лицо Аристова закаменело, как если бы он вышел противнику в хвост и нажал гашетку. - Если они будут еще надоедать, я позвоню министру МЧС - мы в одном подъезде живем. Он быстро им боевую тревогу сыграет... На Алтае тоже леса горят! - А они, глупенькие, даже и не догадаются, кто им это устроил. Вот класс! - Катька от удовольствия захлопала в ладоши. - Не дай Бог, если догадаются! Здоровее этих ребят разве что омоновские мордовороты... - тихо заметил я и ласково поглядел на Катерину. Она вздрогнула, побледнела и заткнулась на весь оставшийся вечер.

16. ГОДОВЩИНА
Гена милостиво согласился оценить меня как летчика. Мы с ним прокувыркались в воздухе больше часа. Наша "Сесна" ревела на выходе из пике, зависала с заглушенным мотором в "колоколе", юлой вертелась в каскаде "бочек". От перегрузок темнело в глазах, пот не только пропитал рубашку и летный костюм, но даже тяжелыми каплями метался по кабине. За хороший полет пилот худеет на несколько килограммов. Наш полет был не просто хорошим, а еще и затяжным. Потерпев немного мои ученические выкрутасы, Гена решил вспомнить молодость - он один из немногих летчиков, которые могут долго держать перегрузки. На вводе в петлю и на виражах я терял сознание и приходил в себя лишь через несколько секунд. Такие полеты - какой-то особенный мужской мазохизм. Но как приятно после них сознавать, что ты все преодолел и смог вернуться на землю! Бедолага Экзюпери говаривал: "Человек в воздухе лучше человека на земле!" От летчиков просто веет мужественной чистотой и могучей романтикой. Летчики - это сердце нации. А тех охламонов в Кремле и окрестностях, которые относятся к этому сердцу как к аппендиксу, я бы просто расстреливал в Александровском саду из мелкокалиберной винтовки - чтобы дольше мучились. Летчики-испытатели - это спрессованный в одном элитном коллективе генофонд нации. Их собирают, точнее собирали, штучно по всей нашей необъятной державе. Пестовали, как скрипачей. Жаль, что добрая половина из них встречает свое сорокалетие на геройском кладбище в Жуковском под памятниками с пропеллерами. Я ведь тоже после школы хотел поступать в летное училище! Не прошел медкомиссию... "Ладно, - сказал я судьбе,- объедем по кривой!" И поступил в авиационно-технологический. Но тут все как раз посыпалось - и пламенный мотор советской авиации заклинило... "А вот и хрен тебе мелко порубленный! - сказал я все той же судьбе. - Врешь - не возьмешь!" И пошел в авиационный бизнес, который не менее опасен, чем испытательный полет. Но это не риск жучилы, готового просадить в Лас-Вегасе в рулетку бабки, нажитые на крови отстреленных партнеров и соплях обобранных советских лохов. Это другое! Когда я получил свой первый кредит на развитие малой авиации, умные люди мне говорили: "Павлик, ты добрался до своей сосиски. Утащи ее в какое-нибудь тихое место и грызи впотай. Еще и внукам хватит!" Но я выбрал небо. Понимаешь ты, писателишко, небо! Я строю свою Вавилонскую башню и не виноват в том, что в наше время кирпичи кладут не на цемент, не на раствор, а на дерьмо и кровь. На кровь и дерьмо! Я это время не выбирал - оно прыгнуло мне на загривок. Нет, не прыгнуло... Век-шакал... Он, мерзко воя, бродит вокруг и сужает круги. И теперь или я его, или он меня. Понимаешь? Вот и таскаю с собой повсюду Толика с пистолетом. Надо пережить, перехитрить... Когда-нибудь кровь с дерьмом затвердеют - и тогда уже мою башню не своротишь. И тогда козлы-потомки будут еще долго разгадывать секрет неколебимости этого вечного раствора!
- Хороший монолог? - Павел Николаевич допил донское игристое и посмотрел на часы. Поезд уже въезжал в новый день, и утренний свет, словно вода с лимонным соком, смешивался, с желтым светом ночников. - Неплохой, - уклончиво ответил я. - Обязательно вставь в повесть! - Не стоит... - Почему это? - Неправдоподобно. "Новый русский" не может произнести такой монолог. По определению... - Но я ведь произнес! - опешил он. - Не надо путать литературу с жизнью. В прозе главное - логика характера... А тут нате вам - Экзюпери... Думаю, не стоит вставлять. - А ты не думай. Музыку, знаешь, кто заказывает? - Ну, если ты так ставишь вопрос... - Именно так. На чем я остановился? - На затяжном полете.
...Приземлившись, мы с Генкой, прежде чем порулить в отель на арендованном "фордике", зашли к толстому, как бочка, Брайену, хозяину аэроклуба, и расплатились. Брайен когда-то был асом, но потом на нервной почве у него что-то случилось с обменом веществ - и его разнесло. Он обещал мне организовать прыжки с парашютом, и я на своем неандертальском английском поинтересовался, как обстоят с этим дела. Брайен стал подробно объяснять. Но гораздо больше информации мне удалось почерпнуть из его мимики и жестов, чем из рычащей скороговорки. Впрочем, я и сам уже знал, что прыгнуть в Штатах с парашютом не так-то просто. Во-первых, у нас с Катькой не было специальной страховки. Они же там, прежде чем на унитаз сесть, страхуются на всякий случай! Во-вторых, в Америке очень трудно отыскать удобное и безопасное место, особенно на Южном побережье, где сетка воздушных эшелонов и коридоров на карте выглядит как густая, почти без просветов паутина. Кроме тысяч магистральных лайнеров, американское небо наполняют миллионы частных самолетиков. Тарахтя пропеллерами, они несут своих хозяев на уик-энды, деловые встречи, к любовницам в соседние городишки, на рыбалку, а то и просто на работу и обратно. Иногда они падают. Помнишь соплячку Саманту Смит, которая написала письма про мир-дружбу Рейгану и Андропову? Вот, разбилась вместе с отцом. Но все равно летают, как пеликаны. - Impossible! - закончил объяснения Брайен. - Double price! - пообещал я. - О. К! - кивнул хитрый американский боров. Мы с Геной сели в "фордик" и порулили к отелю. По сторонам тянулись аккуратные домики, такие на вид хрупкие, что казалось, целую улицу можно было снести вместе с пыльными пальмами одним броском городошной биты. - Очень хочешь прыгнуть именно в Америке? - спросил после долгого молчания Гена. - Очень! - С Катериной? - Ага! - Ну-ну! - кивнул он с пониманием. - А ты с Оленькой не хочешь? - Нет... - вздохнул Аристов. После неудачного катапультирования во время тренировочного полета Аристову пришлось перейти на преподавательскую работу. Его межпозвоночные диски, должно быть, напоминают теперь расплющенные пятаки, которые в детстве мы бросали на трамвайные рельсы. Врачи так и сказали: "Можете, конечно, Геннадий Сергеевич, прыгать, но сначала купите себе инвалидную коляску!" Так что на боль в спине он Галине Дорофеевне не зря жаловался. Когда мы подъезжали к отелю, Гена глянул вверх и насторожился: - Что-то мне эти морды совсем не нравятся! Из окон наших номеров нам призывно махал руками весь отряд спасателей. Едва мы переступили порог, самые худшие подозрения подтвердились. Дверь между люксами была распахнута - и на всем шестикомнатном пространстве буйствовала полномасштабная отечественная пьянка. - Это я догадалась! - радостно сообщила Оленька.- Я взяла ключ у портье... - Ну и дура! - похвалил Гена. Номера были похожи на раздевалку сборной по футболу, одержавшей сокрушительную победу: одежда валялась вперемежку с пустыми бутылками. Двое спасателей спали беспробудным сном. Кто-то ревел под гитару: Первым делом мы испортим самолеты! Ну а девушек? А девушек потом! Несколько мужиков азартно листали Оленькину книжку про бинарные оппозиции. Они играли. Суть игры заключалась в том, чтобы загадать номер страницы, строку и слово. Проигравший становился в жертвенную позу и получал ровно столько сокрушительных пинков, на сколько букв его слово оказывалось короче того, что загадал победитель. - Но она сказала, у тебя праздник! - зашептала готовая расплакаться Оленька. - Какой, к чертям, праздник! - Кто сказала? - поинтересовался я. - Ка-атя... - Ясно. В этот момент появилась одетая в одну длинную майку Катерина. Она сидела верхом на Коляныче, напоминавшем битюга, которому хозяин из озорства вставил золотые лошадиные зубы. - Внимание! - звонко крикнула Катька.- Внимание! Сегодня исполнилось ровно пять лет с того исторического момента, когда величайшему летчику всех времен и народов Геннадию Сергеевичу Аристову было присвоено звание Героя России с вручением золотой звезды и ордена Ленина! Ура!! - Гип-гип-ура! - грянули спасатели так, что чуткие гидролокаторы на военно-морской базе в Гуантанамо определенно зашкалило. - Неужели пять лет? - хмуро удивился Гена, загибая пальцы.- В самом деле... Но "Ленина" тогда уже не вручали... - ...С вручением ордена Академика Сахарова восьмой степени! - ничуть не смутилась Катерина. Меня всегда поражало, что в нужный момент она оказывалась обладательницей самой неожиданной информации. - До дна!- Коляныч поднес Гене пивной бокал, до краев наполненный виски. - Я не пью! - отрезал Гена. И это была правда. На днях исполнялся другой юбилей - год с тех пор, как он по настоянию врачей исключил из пищевого рациона все виды и подвиды спиртного. С этим, я думаю, и связан был бурный роман с Оленькой, не укладывавшийся ни в какие его сексуальные навыки и жизненные принципы. - Мужик ты или не мужик? - применил Коляныч совсем уж запрещенный прием. - Ольга, - спросила Катька, поигрывая редкими прядями на голове командира спасателей, - мужик Гена или не мужик? - Я не знаю,- растерялась будущая искусствоведка. Спасатели дружно и обидно захохотали. - Ему нельзя! - попробовал вступиться я. - Мне тоже было нельзя, - сообщил Коляныч. - Я дал врачу сто долларов - теперь можно! - Смешно сказал. - Гена побагровел, вырвал из рук искусителя бокал и выпил одним духом, не поморщившись. - Ура! - завопила Катерина и, взяв у Аристова опустевший бокал, вылила оставшиеся капли на голову Колянычу. Потом она пришпорила розовыми пяточками своего пьяного скакуна, и тот, протяжно заржав, унес ее в соседний номер. - Ну вот что, мужики, - нехорошим голосом начал Гена. Но тут в дверь постучали - и два официанта втащили в номер подносы с дымящимися бифштексами, обсыпанными картофельной струганиной и оливками. - Ваш заказ, мистер Аристофф! - доложил один из них на ломаном русском. Через час, вырвавшись из пьяных объятий спасателей, Гена сорвался вниз и от портье позвонил министру МЧС. Потом он пытался отсидеться в кегельбане, но группа спасателей, возвращаясь из очередного похода в осчастливленный магазинчик с сумками, набитыми бутылками, скрутила его, несмотря на яростное сопротивление, и доставила в номер. Здоровые все-таки парни! - Мужик ты или не мужик? - снова подступил к нему Коляныч, уже породнившийся плечами с теплой Катькиной задницей. - Ура-а герою России! Под утро, изгадив наши номера до неузнаваемости, команда ушла, унося на руках тех, кто не стоял на ногах. Вообще-то я не очень хорошо держу алкогольный удар и поэтому слабо помню окончание юбилейных торжеств, но предполагаю, что Катерина так уехала на Коляныче. Гена же, потерявший за год питейную форму, отрабатывавшуюся десятилетиями, отключился где-то после четвертого доказательства того что он все-таки мужик. В былые времена с ним такого, конечно, не случилось бы. Разумеется, мы проспали все наши полеты. Когда вечером следующего дня Оленька, приговаривая "бедный папочка", похмеляла юбиляра с ложечки, как тяжело больного, а я бессильно лежал в кресле, дверь распахнулась, грохнув о стену, и в номер ворвались разъяренные спасатели. Опухший Коляныч, как перчатку, швырнул в лицо Аристову телеграмму со срочным вызовом в Москву, подписанную министром МЧС. - Мы к тебе... А ты нас... - только и смог вымолвить он. Я едва успел подивиться тому, как непривычно Каляныч смотрится без наездницы на плечах, а нас уже начали бить. Меня схватили за грудки и вырубили первым же ударом, а эмчеэсовцы все-таки не эсэсовцы и лежачих не бьют. Гена же попытался оказать сопротивление - и, несмотря на истошное Оленькино заступничество, получил по полной мордобойной программе. - Ладно, хватит, - приказал Коляныч. - А то он до следующей годовщины не доживет! Спасатели, прихватив недопитые вечор бутылки, удалились. Внизу их уже ждал автобус. И вот, когда Оленька, всхлипывая, обрабатывала специальными жидкостями аристовские синяки, а я рассматривал порванную рубашку, зазвонил телефон. Забыв от пережитого про все инструкции, она схватила трубку: - Алло! Нет, Геннадий Сергеевич подойти не может... Он нездоров. Ничего страшного, просто несчастный случай... Перезвоните позже... Я? Я - Оленька... А вы кто? - Кто это? - взревел Гена, вскакивая и чуя неладное. - Какая-то Галина Дорофеевна! И хотя Галина Дорофеевна даже на сверхзвуковом истребителе могла очутиться в Майами не раньше чем через четыре часа, уже через двадцать минут срочно вызванное такси увозило рыдающую Оленьку в международный аэропорт. А еще минут через сорок появилась Катерина, свежая и невинная, как дуновение бриза. - Боже, что тут случилось? - всплеснула она руками. - Я вызову полицию! - Где ты была?! - заорал я, испепеляя ее одним глазом (второй подзаплыл). - Я? Я летала с Брайеном смотреть место для прыжков... Вы спали, он меня и попросил. А где Оленька? - Это ты сказала им, что Геннадий звонил министру? - Я? Что я, ненормальная! Я только похвасталась, что он живет с ним в одном доме... Я же не думала... - Стерва-а-а! ...На следующий день я провожал Гену в аэропорту. На его мужественном лице наклеек было больше, чем на чемодане. Сам я нацепил темные очки. - Спасибо за отдых! - буркнул он. - Извини, что так вышло...- проблеял я, чувствуя, как кредит АЛКО-банка подергивается туманом неизвестности. - Да ладно... Как ты думаешь, почему Галина Дорофеевна не перезвонила? - А почему ты ей не перезвонил? - А что я ей скажу? Не умею я врать... - Тогда скажи, что после конференции тебя уговорили полетать, и при посадке подломилось шасси. По-моему, убедительно... - Ага, и тормозил я мордой по бетонке... - Примерно. - А про Оленьку? Может, сказать, что она случайно в номер зашла? - Ну конечно! В Майами русским девчонкам больше делать нечего, как в номера к летчикам заходить! Скажешь: она официальный переводчик конференции и ее прислали вместе с доктором, чтобы переводить при оказании медицинской помощи. - В номере? - А где еще - в морге? - Думаешь, поверит? - Если любит, поверит! - А Катька? - вдруг забеспокоился он.- Она ведь, стерва, все нарочно устроила. Она все может - позвонить Галине Дорофеевне или даже факс прислать... Ты мне сам рассказывал! - Не волнуйся, при первой же попытке я удавлю ее телефонным проводом! - Смотри! Она же настоящая стерва. Бросил бы ты ее! - Брошу, - Нет, я серьезно... Я не хотел тебе говорить... Но ты понимаешь, Оленька мне жаловалась, что Катька к ней приставала... - В каком смысле? - В каком... В прямом. Она говорила, что мужики ее вообще не интересуют - она с ними только ради денег. А на самом деле ей еще со школы нравятся длинноногие брюнетки с маленькими титьками. - Так и сказала? - Так и сказала... - Вот сука! - Брось ее... - Ты еще до Москвы не долетишь, а я ее брошу... - Слушай, а с чего начать... Галине Дорофеевне? - Начни с выполнения супружеского долга... Прямо в прихожей! - Смешно сказал, - улыбнулся Гена, и у меня снова появилась надежда вырвать кредит у "АЛКО-банка". ...Катерину я застал в убранном номере. Она сидела на диване и накручивала телефонный диск. Я вырвал у нее аппарат и с размаху ударил по лицу так, что она пискнула. - Поняла, за что? - Поняла, - прошептала она. - Если ты позвонишь Аристову домой и не дай Бог что-нибудь скажешь его жене, тебе конец. В прошлом году здесь акула сожрала девицу. Во всяком случае, ни ее, ни акулу так и не нашли. Поняла? - Поняла, - кивнула Катерина и улыбнулась разбитыми губами. - Спим в разных комнатах! - приказал я. - Если хочешь, могу вызвать для тебя проститутку - брюнетку с длинными ногами и маленькими титьками! - Как скажешь, Зайчуган...

17. ЛЕДЫШКА
Утром, когда я зашел в ее комнату, Катерина старательно зашивала мою разодранную рубашку, выброшенную вечером в мусорное ведерко. - Прости меня! - еле слышно проговорила она. - Никогда. Дай сюда иголку! - Зачем? - Дай! Она нагнулась, перекусила нитку и протянула иголку. Я взял теплое жальце, попробовал пальцем острие и выкинул в окно. - Почему? - удивилась она. - Не твое дело. Когда-нибудь поймешь. - Я понимаю: мы расстаемся. Ты меня теперь обязательно выгонишь. Аристов для тебя важнее. Но я хочу, чтобы мы расстались друзьями. Конечно, я много о тебе знаю, но ты можешь быть абсолютно спокоен... - А я и так абсолютно спокоен. Это ты теперь переживай и оглядывайся! - Зачем ты меня пугаешь? Я виновата перед тобой. Я сорвалась. Наверное, это какая-то болезнь, вроде наркомании. Я тебе никогда не рассказывала, но у меня это давно. Я даже пыталась разобраться, когда это началось. Если бы надо мной в детстве кто-нибудь издевался или растлевал, тогда все было бы просто и понятно. Но с меня все пылинки сдували. Даже на злого учителя ничего не свалишь: учителя меня обожали! Я долго копалась в себе, даже к врачу ходила - и вспомнила, когда это началось. В восьмом классе. Отца отозвали из Парижа в Москву - и я стала ходить в школу рядом с домом. Мы тогда жили в самом конце Ленинского проспекта. Понимаешь, в Париже у меня было очень много школьных друзей... - Антуан, например... - И Антуан, и много еще... А тут я попала в совершенно незнакомый, злой, живущий по своим законам и не принимающий меня детский мирок. Наверное, я и сама виновата, потому что с глупой гордостью к месту и не к месту демонстрировала свой французский и фыркала, когда другие мямлили у доски. В классе были две девочки, которые мне сразу понравились,- Валя Обиход и Нина Назарова. Подружки. Они даже на переменах под ручку ходили. И знаешь, поначалу они меня как будто приняли... Но потом был новогодний вечер - и я вырядилась, как дура, во все лучшее... Мне, конечно, мать должна была подсказать, что так нельзя, что это воспримут как вызов (в магазинах-то тогда ничего не было!), но моя мамочка в ту пору крутила роман с одним синхронистом, и ей было не до меня. В общем, я вырядилась... Учительши потом еще месяц мои парижские тряпки обсуждали. А он весь вечер танцевал только со мной! - Кто - он? - Ван Вей. Он был по отцу китайцем и учился в десятом. Родители его работали в цирке - жонглировали, - и он после школы собирался в цирковое училище. Это было в нем самое интересное, потому что выглядел он совершенно невзрачно - щуплый и желтый. Но именно в него влюбилась до потери сознания Валя Обиход. Нина Назарова была у нее поверенной и даже своего рода парламентером - выясняла у Ван Вея, как он к Вале относится. Обычные среднешкольные глупости. В этом возрасте, сам помнишь, все в кого-то влюблены... - А ты? - Я - нет. Не успела. В тот новогодний вечер Нина отправилась выяснять, почему Ван Вей не приглашает танцевать Валю, а он сказал какую-то гадость и снова пригласил меня. Так я стала врагом. У Вали оказались хорошие организаторские способности - и скоро весь класс стал относиться ко мне уже не равнодушно, а враждебно... Ты знаешь, что это такое, когда ты входишь в комнату и на тебя устремляются тридцать пар ненавидящих глаз? Тогда я решила наказать ее. Ван Веем... Напросилась как-то к нему домой - и это было отвратительно. Даже по моим нынешним представлениям, он был очень испорченный мальчик. К тому же у него были плохие зубы... Не менее отвратительным оказался и язык - он обо всем рассказал приятелям. И старшеклассники специально заглядывали, чтобы посмотреть на меня. К счастью, отца вскоре отправили в Брюссель - и мы уехали. Но перед отъездом я отомстила. Я написала любовную записку Нине Назаровой от его имени, подделала почерк и подложила на перемене так, чтобы нашла бумажку Валя. И они пoccopились. Страшно. Как умеют ссориться только лучшие подруги или лесбиянки. Даже подрались! И знаешь, когда они, визжа, на глазах у всего класса таскали друг друга за волосы, я вдруг почувствовала ледяное искрящееся счастье вот тут, в этом месте!.. (Катерина положила руку на живот.) Потом счастье погасло, а лед остался... Даже не лед, а ледяной истуканчик, требующий постоянных жертв... С этого все и началось... - А зачем ты мне все это рассказываешь? - Чтобы ты понял... Знаешь, иногда мне казалось, что ты именно тот, кто меня вылечит. Я это почувствовала, когда мы начали прыгать с тобой вместе... Я ждала, что вот сейчас эта ледышка внутри меня растает. Навсегда. И я стану как все - верной, доброй, покорной, рожу тебе ребенка. И буду любить ребенка - за тебя, а тебя - за ребенка... Думаешь, легко ненавидеть всех, кто... - Всех? - Всех, кроме тебя. - А меня, значит, ты любила? - Нет. - Почти любила? - Нет. Почти не ненавидела... С тобой мне было лучше, чем с другими... - Спасибо за откровенность. Ты улетаешь сегодня? - Нет. - У тебя здесь дела? Ты еще не всех стравила и рассорила? - Нет, просто я перед отъездом хочу прыгнуть с парашютом. Брайен нашел замечательный аэродромчик, прямо посреди кукурузного поля... - Прыгнуть? А потом с кем - с толстожопым Брайеном? Тебе же все равно, кого потом ненавидеть... На, возьми на всякий случай! - Я вынул из кармана и протянул ей носовой платок. - Если ты не хочешь со мной прыгать, тогда все равно... - пожала она плечами. - Можно обратиться к тебе с последней просьбой? - Можно. - Выстирай, пожалуйста, наш "гербарий"... Нет, все-таки в Катьке был, был особый бабский гений! Она знала, какой-то влагалищной интуицией чувствовала, что я захочу в последний раз прыгнуть с ней и в последний раз приземлиться в постель. В последний раз - это я себе обещал твердо! Она все рассчитала совершенно точно. А что она теряла? Ничего. Зато надежда, пусть маленькая, брезжила. Надежда на то, что я снова прощу ее, как прощал всегда... Как простил ей взорвавшиеся МИГи, Любимого Помощника, сынка министра, как простил ей Гошу с Тенгизиком, по-братски сгоревших через несколько месяцев в одном БМВ прямо на Садовом кольце... "Не прощу!" - твердо сказал я себе, а вслух произнес: - Хорошо, я подумаю. Но ответь мне еще на один вопрос - зачем ты устроила эту подлянку Аристову? - Это не я - это мой ледяной истуканчик. - А он почему? - Он не выносит счастливых пар. Внизу засигналили. Я выглянул в окно: в открытом "джипе" сидел легкий на помине Брайен с двумя молодыми парнями. Он приветливо помахал мне огромной волосатой, похожей на кабаний окорок рукой. Два раздвинутых толстых пальца могли означать с одинаковой вероятностью и викторию, и обещанную ему двойную цену. - Ну и что ты решаешь? - Катерина посмотрела на меня с мольбой. - В последний раз, - ответил я. - Ты умница, Зайчуган!

18. КУКУРУЗА
Парней в "джипе" звали Грант и Стив, им было лет по двадцать пять. Первый, темноволосый, оказался пилотом, второй, рыжий, - инструктором по парашютной акробатике. У обоих были мужественные скуластые лица салунных драчунов периода завоевания Дикого Запада. Я подумал о том, что американки во время беременности, наверное, смотрят по телевизору слишком много вестернов - и дети рождаются похожими на одних и тех же кинозвезд. У нас, в России, скоро все дети будут похожи на Пугачеву с Киркоровым. Я сел рядом с Брайеном, а Катерина устроилась на заднем сиденье между парнями. Мы помчались на аэродром, предупредительно останавливаясь перед каждым пешим ротозеем, вознамерившимся пересечь улицу. - Where is Gena? - Брайен подозрительно покосился на мой подбитый глаз. - In Moscow, - ответил я. - Why? - Business, - объяснил я. - I see! - кивнул он. Рассказывать правду было бессмысленно - Брайен ни за что не поверил бы. Катерина всю дорогу весело болтала с рыжим Стивом на кашеобразном английском, мне совершенно непонятном, хохотала, щупала его мускулы и показывала свои. Казалось, они знакомы много лет - что-то вроде любовников, расставшихся друзьями, а теперь вот встретившихся. Грант участия в разговоре не принимал, он жевал резинку в суровой задумчивости. Американцы подарили человечеству новый способ выражения своих чувств и мыслей - с помощью жующих резинку челюстей. Наверное, есть такие, которые вообще никогда не говорят, а общаются исключительно чмокая, чавкая, убыстряя или замедляя шевеление челюстей, а в особых случаях выщелкивая изо рта резиновый пузырь. На аэродроме нас уже ждала заправленная "Сесна" - одномоторный спортивный самолет, разноцветный, как майка спортивного фаната. В багажнике "джипа" оказались три сине-оранжевых парашюта и большая сумка со снаряжением. К каждому парашюту с помощью липучек были параллельно прикреплены по две таблички. На верхней табличке значилось имя того, кто прыгает, а на нижней того, кто укладывал парашют. Выглядело это так:
Mr. Shannanoff Mrs. Shannanoff Steve В. Welles Steve B. Welles
Катька со смехом показала на свою табличку и задала Стиву игривый вопрос, оттенков которого я со своим дубовым английским не понял, но общий смысл все-таки уловил. Речь шла о том, в каком положении тот предпочитает заниматься сексом. Мне даже показалось, что эти слова она специально произнесла помедленнее, чтобы понял и я тоже. Стив покраснел так, что лицо его стало багровым, а рыжие веснушки - фиолетовыми, потом он отодрал липучки и, демонстрируя свои пристрастия, поменял таблички местами. Все засмеялись, а Грант жизнерадостно захлюпал жвачкой. Катерина же под общий хохот, разъясняя свой постельный обычай, вернула липучки в исходное положение. Она не врала, она и в самом деле любила поверховодить. Первым моим желанием было отхлестать ее тут же, на глазах у всех, по лицу, запихнуть в "джип" к Брайену и предупредить, чтобы к моему возвращение духу ее в отеле не было! Я бы, конечно, так и сделал, но удержался, потому что понимал: все это в последний раз. И ради последнего прыжка можно потерпеть, а потом ищи себе другого Зайчугана! Парни перенесли парашюты в самолет. Грант уселся в кабине, а мы - в салоне, на укрепленных вдоль корпуса скамьях. Мотор заработал - и весь корпус мелко задрожал. Самолет заревел и медленно покатился к взлетной полосе, Брайен, радостно улыбаясь, махал нам мохнатой лапой. Им бы, зажравшимся, на годок Ельцина с Чубайсом - посмотрел бы я, куда бы они засунули эти свои знаменитые американские "смайлы"! Самолет почти незаметно оторвался от взлетной полосы, потом резко лег на правое крыло. Катька, чтобы сохранить равновесие, схватила Стива за шею и не отпускала до тех пор, пока самолет не набрал высоту. Они продолжали весело болтать, из-за шума буквально всовывая губы в ухо друг другу. На Катькином лице появилось проклятое выражение хищного восторга. Я дал себе слово по возвращении домой серьезно заняться английским. Летели мы больше часа и приземлились, когда кровенеющее солнце уже садилось. Найденный Брайеном аэродромчик действительно располагался на краю огромного кукурузного поля. Тут же стояла казарма, сложенная из желтых панелей-сэндвичей и покрытая темно-красной пластиковой черепицей. Как объяснил Стив (а Катька перевела), здесь два раза в год проходят сборы слушателей летных академий, но все остальное время казарма пустует. Никакой охраны я не обнаружил. Это надо так народ выдрессировать - у нас бы давно растащили на садовые домики! Я направился к зарослям кукурузы. - Эй, Зайчуган, - крикнула Катерина. - Далеко не отходи - в кукурузе водятся монстры! Они едят русских ребят! Она тут же перевела эти слова американцам, Стив радостно заржал, а Грант сделал страшные глаза и выпустил из рта большой розовый пузырь. Он как раз устанавливал на траве маленькую переносную жаровню, а Стив освобождал от полиэтиленовой упаковки специально купленные в супермаркете аккуратно наколотые полешки. Барбекю входило в набор услуг, предлагаемых фирмой Брайена. Мы поели жареной свинины, выпили несколько банок пива за российско-американскую дружбу. Впрочем, как я понял, Стиву и Гранту эта дружба была абсолютно по барабану. Они, надо полагать, убеждены, что Москва находится где-то в Сибири, что Сталин - современник Чингисхана, а Вторую мировую войну Штаты выиграли у СССР в союзе с Германией. России же - это я так считаю - ни одна дружба еще не принесла ничего, кроме неприятностей. Не доев вишневый пирог, Катерина шепнула что-то на ухо Стиву, тот понимающе хмыкнул и повел ее к казарме. - Это все пиво! - сообщила она мне перед тем, как уйти. Я остался один. Грант, не вынимавший изо рта жвачку даже во время еды, понятно, не в счет. Глядя на умирающее мерцание углей в жаровне, я думал о том, что если бы живую женщину можно было превратить в резиновую секс-куклу, то я бы возил Катьку с собой повсюду в специальном чемоданчике и вынимал только, когда понадобится. Нет, я бы с ней и разговаривал тоже, она бы мне, как и прежде, помогала в делах, но едва заметив, что ледяной истуканчик соскучился по жертвам, что в ее усмешке появилась чуть заметная стервоточинка - я бы мгновенно сдувал Катьку и убирал в чемодан... До новых встреч! Замечательно: она всегда была бы со мной, но мои самолеты не сталкивались бы в воздухе, гоши и тенгизики не раскручивали бы меня на невдолбенные бабки, а Герой России Генка Аристов, улетая к своей наточившей пилу Галине Дорофеевне, не смотрел бы волком... - Там есть телефон? - я показал пальцем на казарму. Грант утвердительно пискнул жвачкой. У дверей казармы, как часовой, стоял Стив и, чтобы развлечься, подбрасывал вверх пустую пивную банку, настигая ее в полете метким плевком. Увидав меня, запыхавшегося, он самодовольно ухмыльнулся в том смысле, что настоящие парни (естественно, речь идет о заокеанцах) не выказывают свою ревность столь явно, а переносят ее мужественно, - играя желваками и насасываясь неразбавленным виски, как клопы. "Если бы ты, ковбой недоделанный, столько выжрал виски, сколько мне пришлось выхлебать водки из-за Катьки, тебя давно бы уже звездно-полосатые черти уволокли!" - мысленно ответил я и рявкнул: - Где она? Where is she? - She is calling to Moscow, - ответил он с усмешкой. В помещении, которое в наших казармах называется "дежуркой", горел свет. Катерина, стоя спиной к двери, действительно говорила по телефону, и голос ее отчетливо был слышен сквозь стеклянную перегородку: - ...Нет. Не волнуйся, Зайчуган! Завтра все кончится... И я прилечу... "Та-а-к... Ну, поскольку "зайчуганы" размножаются исключительно половым путем, вряд ли она говорит с Галиной Дорофеевной, - судорожно анализировал я.- Неужели Генка? Неужели и героя успела зацепить?" - ...Ладно-ладно. Я тоже очень-очень! Пока!...- Она положила трубку, обернулась и отпрянула: - Ой, Зайчуган! Ты меня напутал... А я пошла пи-пи, смотрю - тут телефон... - Не много ли зайчуганов развелось? - А что? - Кому ты звонила? - Мне есть кому позвонить... - Кому? - Это не твое дело! - Аристову? Говори! В Америке бесплатно ничего не бывает. Счет за звонок все равно придет к Брайену - и я узнаю, кому ты звонила. Говори! - В банк. - В какой еще банк? - Это не важно... - Я все равно узнаю. В счете будет номер телефона. В какой банк? - В "Лосиноостровский"... - Зачем? - Меня берут туда на работу. Я договаривалась... - С кем договаривалась? С сопленышем Летуевым? - Да. Но ведь ты же меня выгоняешь... А он давно зовет - я ему нравлюсь. Ты же знаешь! - Он уже проведывал твоего ледяного истуканчика? - Нет. Но очень хочет... - Ладно, - сказал я. - Устраивайся как знаешь... Но если ты снова сунешься к моим деньгам... - Ну что ты, Зайчуган, - улыбнулась она. - Я все понимаю с первого раза! Пойдем спать - завтра у нас трудный день... - Почему трудный? - Потому что последний... Принеси мою куртку - она возле самолета. На поле огромным черным парашютом опускалась душная южная ночь. Наша "Сесна", похожая на выросшую до невероятных размеров саранчу, одиноко стояла на светлевшей в сумраке бетонной полосе. Заросли кукурузы превратились в темную, непроницаемо шелестящую стену. В длинной гулкой казарме было около полусотни двухъярусных коек. Возле некоторых остались прилепленные к стене жевательными катышками цветные журнальные развороты с блондинисто-грудастыми красотками. Женщине без пятого номера в Америке просто нечего делать. Стив и Грант, чтобы не стеснять нас, ушли в другой конец казармы. Катерина взяла у меня куртку и, не раздеваясь,- в джинсах и футболке - полезла на второй ярус. - Иногда так хочется побыть наверху! - улыбнулась она. Да уж! В мустанга и амазонку мы с ней поиграли вдосталь.. Однажды даже кентавра Хирона изображали... А может, сделать красивый жест: после прыжка легко поцеловать ее в щеку и подарить Стиву? Нет, не подарю!

19. ВЫБОР СМЕРТИ
Мне приснилось, что мы с Катериной в самолете. Лежим совершенно голые на распотрошенном и скомканном в мягкую перину парашютном шелке. "Сесна" летит, но куда и кто ею управляет - неизвестно. - Давай поиграем в Человека и Смерть! - вдруг предлагает Катерина. Она сидит на мне амазонкой, доводя до сладкого помрачения трепетной игрой влажных сокровенных мышц. - А как это? - спрашиваю я. - Очень просто. Ты задумываешь, какой смертью хотел бы умереть. Если я угадываю - ты умираешь! - А если не угадываешь? - Тогда умираю я... - Но ведь ты же Смерть! - Ну и что! Смерть - это такая особая форма жизни. Она питается человеческими смертями и, если не получает вовремя пищу, погибает от голода... Понял, Зайчуган? Ну вот и хорошо. А теперь загадывай! Я зажмурился, чтобы сосредоточиться и получше загадать свою смерть. Когда я открыл глаза, не было никакой шелковой перины, не было самолета. Была темная, чуть подсвеченная луной казарма. За окном совсем по-крымски свиристели цикады.
Ну и сон! А и в самом деле, какую смерть я бы выбрал, если бы не проснулся? Два раза я был на краю гибели. Первый раз это случилось во время Большого Наезда... Три человека вошли в мой кабинет без всякого предупреждения, отшвырнув секретаршу. Двое - в строгих, немного старомодных костюмах - напоминали бухгалтеров. Третий, чеченистого вида, был одет в черную кожаную куртку. Через открытую дверь я увидел, как еще два таких же кавказских чернокурточника приставили стволы к животу беспомощно набычившегося Толика. Дверь закрылась. - Здравствуйте, - вежливо заговорил один из бухгалтеров. - Извините за вторжение, но некоторые обстоятельства вынудили прибегнуть к действиям, для нас совершенно нехарактерным... - Какие такие обстоятельства? - поинтересовался я, стараясь не показывать испуг. - Вы очень подвели наших друзей. Понимаете, кредиты берут для того, чтобы их возвращать. Вы согласны? - Согласен. - Вот наши друзья и попросили с вами поговорить. По-товарищески. Вы поступаете очень нехорошо, ведь эти деньги из Сбербанка, а вы, я надеюсь, знаете, кто держит деньги в Сбербанке? Пенсионеры, ветераны войны... Беззащитные старики. У вас живы родители? - Живы. - Вот видите! Даже странно, что с человеком, занимающимся авиацией, бизнесом высокоинтеллектуальным, нам приходится вести такие... странные разговоры! Второй бухгалтер сидел молча, тонко улыбался и неотрывно смотрел мне в глаза. Чеченистый с удивлением разглядывал полки, набитые книгами, и модели самолетов. - Ты чей? - вдруг спросил он. - В каком смысле? - Крыша у тебя есть? - Крыша есть у любого нормального человека... И если она едет, ничего хорошего из этого не получается. - Что? Ты умный? Книжки читаешь? Сейчас будешь свои мозги с книжек собирать! - Он сунул руку под куртку. - Тебя перепаснули, ты понял? - Погоди, - поморщился разговорчивый бухгалтер, переглянувшись с молчаливым. - Я бы вам очень советовал, Павел Николаевич, поскорее вернуть долг нашим друзьям. Они устали ждать. Если хотите, мы поможем, но тогда вам придется в дальнейшем согласиться на наше участие в вашем бизнесе. Самолетами мы давно интересуемся... - Спасибо, но я в помощи не нуждаюсь. - Не торопитесь. Подумайте, посоветуйтесь... Позвоните своим друзьям. - Я в помощи не нуждаюсь! - как можно тверже повторил я. - Смелый, да? Ты что, под ментами ходишь? - снова встрял чеченистый. - Погоди! - снова оборвал его разговорчивый бухгалтер и повернулся ко мне. - Коллега немного разгорячился, но смешного в том, что мы говорим, ничего нет... - Я вовсе не смеюсь. Я просто подумал, если записать наш разговор на пленку, то получится детективный спектакль... - К сожалению, в эфире сейчас столько детективов, что взыскательный радиослушатель наш спектакль просто не заметит! - Как знать... - Как знать, как не знать! - заорал чеченистый. - Мы знаем, где ты живешь, и семью твою всю знаем! - Разговор закончен, - твердо сказал я. - И дальше вы будете беседовать с моей крышей. До свиданья! - У тебя нет больше крыши, - вдруг заговорил молчаливый бухгалтер. - Тебя сдали. Счетчик включен. Деньги через неделю в это же время. И они вышли из кабинета. Я сделал всего один звонок и выяснил, что меня действительно сдали... Чтобы развязать себе руки, жену с Ксюхой я в тот же день отправил на Майорку. Но очень скоро понял, что сопротивляться бессмысленно: спасти меня могли только деньги, а их-то как раз и не было. Сотрудников я распустил на рождественские каникулы. Со мной еще некоторое время оставался один Толик, но и его я вытолкал домой - зачем лишать жену мужа, а детей отца. Бежать не имело смысла. Какая разница, прикончат тебя в собственном кабинете или за окружной дорогой. Гораздо достойнее сидеть с простреленной башкой в пятисотдолларовом шеф-кресле, чем лежать, уткнувшись носом в сугроб. Трубку я не снимал. Выслушивать поздравления с Рождеством и пожелания здоровья, если остается жить несколько дней,- невыносимо! Почему я снял трубку, когда раздался тот звонок, до сих пор не могу понять. Это был один парень из "Белого дома". Он сообщил, что подписан указ и выделены средства для целевой поддержки отечественного наукоемкого предпринимательства: - И я сразу почему-то подумал о тебе! Обо мне он подумал, потому что за одно бюджетное вливание уже получил от меня без звука двадцать процентов и построил себе виллу с бассейном. Я был надежный. Поэтому остался жив... А парень из "Белого дома" и стал моей новой крышей взамен той, которая протекла... Но и его недавно отстрелили. Это дешевле, чем отдавать двадцать процентов. ...Из-за стен казармы донесся странный звук - металлическое клацанье. Я прислушался. Но звук больше не повторился. На другом конце казармы Грант даже во сне чавкал своей жвачкой. "Нет, - подумал я, - быть убитым в разборке - плохая смерть. Я бы ее никогда не выбрал!" Второй раз я чуть не погиб в полете. Сердобольные матери да неразумные жены иногда говорят: - Ты бы летал помедленнее и пониже! На самом же деле чем ниже скорость и высота, тем опаснее. Летчики хорошо знают - самолет тяжелее воздуха, а земля хоть и твердая, но остатки спикировавшей машины иной раз находят на глубине пяти метров, а в черноземе - и всех двадцати! От летчика же не остается даже мокрого места. Но чем больше запас высоты, тем больше возможностей сманеврировать, а значит, найти спасительную площадку для приземления. Гагарин погиб, потому что ему не хватило пятидесяти метров, чтобы вывести машину из пике... Когда я выполнял проход над полосой на высоте всего лишь пятнадцати метров, фонарь кабины буквально лопнул от сильнейшего удара, а по растрескавшемуся плексигласу в передней полусфере плотным слоем разлилась кровь. Я дал газ и рванул ручку на себя - самолет свечкой взмыл вверх, набирая спасительные метры. Кровь меня испугала настолько, что я даже не сразу обратил внимание на обилие пуха и перьев. А ведь в летной школе нам даже фильм показывали. Из пневмопушки выстреливают ощипанную тушку утки, купленной в универсаме, - и бронестекло толщиной в три-четыре сантиметра, словно резина, прогибается метра на полтора и затем, как отпущенная тетива, возвращается на место, долго еще вибрируя. Но на легких самолетах установить такое толстое стекло нельзя - оно будет тяжелее всей машины. Поэтому если столкновение с ласточкой - это только легкий испуг, встреча, например, с вороной смертельно опасна. Хрясь - и все! Именно ворону я и поймал в тот день. К счастью, она влетела в кабину немного сбоку и только скользнула по моему шлему, обрызгав кровью и разметав по кабине пух и перья, как из вспоротой перины тети Сони. Самолет я посадил просто чудом... Нет, это глупо и нелепо - погибнуть из-за столкновения с пернатой сволочью... Не хочу! ...Снаружи снова донесся клацающий звук. И я понял: это захлопнулась дверь самолета. Значит, звук, который я слышал раньше, - это был звук открываемой двери. Я вскочил и заглянул на верхний ярус - Катерины не было. Первое, что я подумал: эта стерва не удержалась и решила перепихнуться со Стивом. В самолете удобнее всего - на поле уже пала роса, а она у нас такая комфортная девочка! Я нырнул в кровать и стал следить за дверью. Наконец появилась Катька. Одна. Я закрыл глаза и притворился спящим. Я слышал, как она подошла ко мне, наклонилась и тихонько поцеловала в лоб - ощущение, словно села бабочка. Я старался дышать ровно и думал о том, что она могла делать в самолете. А что делаю я сам, когда не спится? Хожу по квартире и трогаю разные вещи, просто так беру и ставлю на место - книги, авторучки, фотографии в рамочках... Катерина повозилась наверху и затихла. А может, и в самом деле завтра, после прыжка, поиграть с ней в Человека и Смерть? Человек, сплетающийся в любовной агонии с орущей от счастья Смертью, - в этом что-то есть... И тут произошло то, чего не бывает никогда, по крайней мере, со мной еще никогда не было: я уснул - и вернулся в тот же самый сон. Я снова лежал на парашютном ворохе в салоне неведомо куда летящего самолета, и снова надо мной нависало темное лицо Катерины. - Ну, Зайчуган, ты задумал? - От нетерпения она теребила пальцами свои соски. - Можно еще минуту? - Не больше! - Можно тебя спросить? Если ты Смерть, ты должна знать! - Спрашивай. - Куда попадают люди после смерти? - Конечно, на небо! - уверенно ответила она. - На небо попадают праведники. А грешники? - И грешники тоже - на небо. Просто есть два неба, совершенно одинаковых... Но на одном живут праведники, поэтому оно стало раем. А на втором живут грешники, поэтому оно стало адом, или небом падших. Все очень просто. - А куда мы с тобой попадем после смерти? - Конечно, на небо падших. Мы будем с тобой, взявшись за руки, падать в вечном затяжном прыжке. Мы будем знать, что обязательно разобьемся, но никогда не долетим до земли... Ты задумал свою смерть? - Погоди... И я решился: лучше всего погибнуть из-за нераскрывшегося парашюта. Свободное падение, завершающееся ударом о землю, - в этом есть хоть какая-то логика. - Задумал! - Но только учти - перезадумывать нельзя! - Я знаю. Она внимательно и лукаво, словно ожидая подвоха, поглядела на меня, потом подняла глаза и долго смотрела в потолок, как школьница, пытающаяся у доски вспомнить невыученный урок. Наконец она победно улыбнулась: - Ты хочешь, чтобы тебя застрелили... В машине! - Нет. - Нет? - Ее лицо сморщилось и подурнело, как это бывает у женщин в момент страшного разочарования. - А вот и нет - я хочу разбиться в затяжном прыжке! - Хорошо, пусть будет по-твоему! Она заплакала. - Не плачь! - попросил я и, пытаясь вытереть слезинки, коснулся ее щеки. Щека оказалась твердой, плоской и занозистой. Я вскрикнул и проснулся. Наверное, я поранил палец о стену, об острый, как бритва, кусочек облупившейся краски. Но проснулся я не из-за этого. Проснулся я, потому что понял: она хочет меня убить! И тогда все встает на свои места. Ее дурацкая выходка со спасателями после, казалось бы, полной и необратимой покорности. Она добилась своего - Аристов и Оленька уехали, нет лишних свидетелей, которые могли догадаться о ее замысле и помешать. А Стиву она морочила голову исключительно для того, чтобы отвлечь мое внимание. Отвлечь от чего? От подготовки убийства. Я сел в кровати. А зачем ей меня убивать? Вопрос глупый. Из-за денег. Не из-за ревности же! А как она получит мои деньги? Да очень просто. На счету в "Лось-банке" легальная половина моего капитала. Но и почти все нелегальные операции я провожу через них. Катька об этих операциях знает. Конечно, не все знает. Но если к этому добавить то, что знает ее новый зайчуган, сопленыш Летуев, это уже совсем неплохо. Электронные хитрости позволяют снять деньги с любого счета. Надо лишь входить в узкий круг банковских работников, посвященных в эти хитрости. И чем позже хватится своих денежек хозяин, тем больше их можно увести по запутанным лабиринтам мировой банковской электронной сети. С каким бы удовольствием я хранил свои деньги во рту, как Буратино, но для этого нужно иметь пасть кашалота... А если хозяин и вообще не хватится? Я позвал - сначала тихо: - Катя? Потом еще раз - громче. Она не отвечала. Я встал, заглянул на второй ярус и некоторое время стоял вровень с ее улыбчиво спящим лицом. Хорошо. Она хочет меня убить. Но как? Стива, что ли, нанять? Нет. Но она очень хотела прыгнуть со мной в последний раз. Даже душещипательную историю про ледяного истуканчика рассказала. Стоп! Она очень хочет, чтобы я прыгнул вместе с ней! В последний раз... Я тихонько вышел из казармы и направился к самолету. Луна и звезды ярко горели в небе и даже отражались на полированной поверхности "Сесны". Темный кукурузный лес тревожно затих. Но по неуловимой свежести в воздухе можно было определить, что скоро уже утро. Кроссовки мгновенно напитались росой. Я осторожно, почти беззвучно открыл дверь самолета. Затеплил зажигалку и, пригибаясь, чтобы не задеть головой потолок, пошел в хвост. Парашюты лежали рядком - как тройня на столе в роддоме. А зачем ей, собственно говоря, нанимать кого-нибудь? Она и сама это может прекрасно сделать. Вывести парашют из строя очень легко - достаточно лишь вынуть шпильку, стягивающую купол, - и вся недолга... Дергай кольцо, вопи от ужаса - бесполезно! Бесполезен и прибор принудительного раскрытия. Точно так же выводится из строя и запасной парашют, Но внешне при этом все выглядит абсолютно исправным. Чтобы убедиться в смертельной неисправности, надо раскрыть чехол, а значит, потом парашют придется переукладывать. - Вот стерва! - восхищенно подумал я. - Неужели именно для этого она и научилась прыгать с парашютом? Неужели только для этого?! Я с треском отодрал липучки от своего и Катькиного чехла и поменял таблички местами: - Полетай! И вдруг мне стало стыдно. Не может этого быть! Ну, лазила она ночью в самолет. Что с того? Я сам, когда только начинал, по сто раз перед прыжком парашют обглаживал. Ну, позвонила в банк. Надо же ей где-то работать. А может быть, она даже специально сделала так, чтобы я этот разговор услышал и передумал ее выгонять. Она же меня как облупленного изучила! Стоп. Но с другой стороны, если она не выдергивала шпильки, если ничего не затевает, если все это - плод моего паскудного воображения, то мы просто благополучно приземлимся - и я утащу ее подальше в кукурузу. А когда она попросит у меня носовой платок, со смехом расскажу обо всех своих ночных кошмарах и подозрениях. И мы посмеемся. На прощанье. А может, и не на прощанье... Я пригладил липучки и пошел в казарму. Осторожно, стараясь не скрипеть, лег и тихо позвал: - Кать? Потом еще раз - погромче: - Катерина? - Что? - отозвалась она сонным голосом. - Ты спишь? - Сплю. Отлично! Если бы притворялась, то ни за что бы не отозвалась. В третий раз в тот же самый сон я, конечно, не вернулся.

20. ПАДЕНИЕ
Пробуждение было радостным и легким. В окна ломились столбы утреннего света, и в них, точно в огромных пробирках, клубилась похожая на мельчайшую юркую живность пыль. Все, что случилось ночью, я, как говаривала моя бабушка, заспал и вспомнил, лишь обувая мокрые еще кроссовки. На тумбочке рядом с моей кроватью лежал аккуратно сложенный синий комбинезон из плотного материала и стояли специальные ботинки с высокими - чтобы не повредить щиколотки во время приземления - голенищами. Я побежал в длинную гулкую умывалку. Лицо, глянувшее на меня из зеркала, показалось совершенно чужим - бледным и напуганным. Только синяк под глазом, начавший желтеть, примирил меня с этим зеркальным незнакомцем. Я побрился и принял ледяной душ. Вернувшись в казарму, я влез в комбинезон, зашнуровал тяжелые ботинки и выскочил на улицу. Огромное, уже начавшее раскаляться солнце стояло в эмалево-голубом, без единого облачка, небе. В отдаленье - никчемная, как ломтик спитого лимона, умирала луна. Грант поприветствовал меня ускоренным движением жующих челюстей, а Стив, затянутый в зеленый комбинезон, сказал "хай" и протянул пластмассовую, наподобие аэрофлотовских, упаковку с завтраком. На постеленной прямо поверх травы одноразовой скатерти уже валялись три опустошенные коробки. - Где Катя? - спросил я, жуя. "Одевается",- показал жестом Стив и кивнул в сторону самолета. Грант тем временем налил мне из термоса большую кружку теплой коричневой бурды, которую заокеанцы почему-то называют "кофе". Ветчина, кстати, тоже была абсолютно безвкусной, точно своих свиней они выращивают на грядках, как тыквы. Открылась дверь "Сесны" - и оттуда на землю спрыгнула Катерина. Алый комбинезон так убедительно облегал ее фигуру, что Грант издал жвачкой одобрительный щелчок, а у меня по всему телу прокатилась волна сладкой оторопи. Лицо у нее было отдохнувшее, да еще освеженное виртуозно наложенным макияжем. Я вдруг поймал себя на мысли, что за все три года наших отношений ни разу не видел ее без косметики. Когда я просыпался, Катька, обновленная, уже выходила из ванной с большой черной косметичкой, которую называла "этюдником". - Привет покорителям неба! - весело крикнула она.- Как ты спал, Зайчуган? - Отлично. - А я плохо. Бродила вокруг казармы. Даже познакомилась с одним кукурузным монстриком. Очень сексуальный мальчик! - Как его звали? - Кукурузя. Он эмигрант. С Украины... Грант тем временем навел на нас видеокамеру: он должен был снимать сверху весь наш затяжной прыжок. - Наверное, это очень красиво! Буду на старости лет крутить кассету - и наслаждаться! Детям показывать... - размечталась Катька. - А сколько у тебя будет детей? - Трое. Одна девочка и два мальчика. - А я запишу на кассету то, что будет потом, после прыжка. Но детям показывать не буду... - Почему бы нет! В последний раз все можно, - засмеялась она. - А во что мы будем играть? - В Человека и Смерть! - Отлично! Мы никогда в это еще не играли. Ты умница, Зайчуган! Мне стало стыдно. На фоне этого чистейшего неба, этого наливавшегося добрым зноем солнца все мои ночные подозрения вдруг показались чудовищным бредом. - Let's go! - скомандовал Стив и раздал нам шлемы. ...Самолет, натужно завывая, медленно "скреб высоту". Вдалеке, за аккуратно нарезанными полями, показался океан - похожий на расплавленное светло-голубое стекло. Огромный пароход отсюда, сверху, напоминал крошечную водомерку. - Я люблю тебя, Зайчуган, - вдруг, перекрывая гул мотора, прокричала Катерина. - Улыбнись! - Что-о? - Хочу посмотреть на твои ямочки! Я старательно улыбнулся. - Спа-си-бо! - громко по складам сказала она. - Я тебя тоже люблю! Я тебя не отпущу! Никогда!! - Что-о? - Ни-ког-да! - громко по складам повторил я. И мы, смешно стукнувшись шлемами, попытались поцеловаться, но так и не смогли дотянуться друг до друга губами. Стив только покачал головой и отвернулся. На потолке зажглась красная лампа, и это означало, что Грант набрал нужную высоту. Стив открыл дверь и чуть отшатнулся, ударенный в грудь потоком воздуха. Потом он поднял указательный палец вверх и направил его на меня. Это означало - "ты первый". Затем сомкнул указательный со средним и указал на Катерину. Это означало - "ты вторая". Сам Стив прыгал третьим. В воздухе мы должны были сблизиться и, взявшись за руки, образовать круг или, точнее, треугольник. Если бы участников любовных треугольников заставляли совершать акробатические прыжки с парашютами, подумал я, то количество измен в браке резко бы сократилось. Хотя остались бы, конечно, любители острых ощущений, вроде меня. Далее, пролетев пару километров, мы по сигналу Стива должны были оттолкнуться друг от друга, разлететься на безопасное расстояние и дернуть - для красоты одновременно - за кольца наших парашютов. И все это Грант, если не подавится от восхищения своей резинкой, снимет видеокамерой! - Пошел! - приказал я сам себе и вывалился в проем. Ударивший в лицо воздушный поток даже на такой высоте пах океаном. Я, с наслаждением расправив руки и ноги, распластался на воздухе, стараясь замедлить падение. Потом огляделся и увидел совсем близко от себя Катерину и Стива. Нескольких мгновений им хватило, чтобы догнать меня. Мы взялись за руки и понеслись вниз вместе. Казалось, земля не приближается, а падает вместе с нами. Ради вот этих нескольких десятков секунд свободного полета люди и рискуют своей единственной жизнью. Внизу виднелись крошечная, словно предназначенная для крылатых муравьев, взлетная полоса и игрушечная казарма. Стив отрицательно помотал шлемом, напоминая, что туда приземляться нельзя. Я почувствовал, как Катерина сжала мою руку. Она улыбалась, но ее лицо, искаженное и смятое встречным потоком воздуха, было страшным. И тут я все понял. Идиот! Она же меня выследила! Она всегда была умней меня! Она же специально переодевалась в самолете и снова поменяла местами таблички. Она меня все-таки убила! Сам, сам напросился - сам выбрал себе такую смерть... Не хочу! Я облился холодным потом, заполнившим изнутри весь комбинезон, и почувствовал себя трепыхающейся рыбой, которую в прозрачном пакете с водой тащат на сковородку... Стив резко оттолкнулся от нас, давая понять, что пора раскрывать парашюты. Еще несколько мгновений мы летели с Катериной, намертво сцепившись. Наконец она с грубым, неженским усилием выдернула свою руку, помахала мне ладошкой и взялась за кольцо. Я, еще надеясь на чудо, сделал то же самое, но дернуть не решался. Летя вниз, к своей смерти, я глядел на нее - женщину, убившую меня. И тут произошло то, за что Стив будет корить себя всю жизнь. Увидев, как решительно мы схватились за кольца, он первым раскрыл парашют. По инструкции он обязан был сделать это последним, убедившись, что у остальных все в порядке. Об этом ему должны были сказать вспыхнувшие над нами маленькие вытяжные купола. А если не все в порядке, он должен был, сгруппировавшись, догнать в воздухе гибнущего, крепко обхватить его и приземлиться вдвоем на одном парашюте. Это не всегда получается, но каждый инструктор обязан попытаться это сделать! Я понял, что меня уже ничего не спасет, и дернул кольцо. Просто так - от безнадежности. Раздался хлопок, меня тряхнуло, и надо мной, как купол храма, взметнулся и расправился парашют. Катька же продолжала стремительно падать вниз - в руке ее было зажато красное кольцо, вырванное вместе с тросиком. На конце его болталась шпилька, издали похожая на иглу. Я никогда этого не забуду. Синее-пресинее небо, белое от ужаса солнце и маленькая красная фигурка, летящая вниз. Страшный Катькин крик был прерван встречей с землей... - Сте-е-ерва! - заорал я, захлебываясь слезами. Какая же ты, Катька, стерва! Из-за тебя я убил человека. Женщину, которую любил. Мне будет не хватать ее всю жизнь! Ненавижу тебя! Ненавижу навсегда...

21. ЛЕНИНГРАДСКИЙ ВОКЗАЛ
- Вставайте! Уже Крюково. Сейчас туалеты закрою! - На пороге купе стояла проводница. - Выспались? - Со страшной силой! Когда я вернулся с полотенцем через плечо, Павел Николаевич в свежей белой рубашке повязывал перед дверным зеркалом галстук. - Никак не научусь. Раньше, знаете, выпускали такие, с готовым узлом на резинке. Очень удобно. Ладно, Толик потом завяжет... Чайку? - Не хочется. Кажется, мы за разговорами перебрали... - Хлипкий же писатель пошел. Вы с классиков пример берите! Знаете, как Булгаков пил? А Эдгар По? Страшное дело! - Толстой не пил. - Под старость. А в молодости сосал, как помпа... А у вас с похмелья память не отшибает? - Нет, слава Богу. - Когда напишете повесть? - Не знаю. Творчество - дело такое... - А вот этого не надо! В боковом кармане вашего пиджака аванс и моя визитная карточка. Через два месяца жду звонка. Остальные деньги получите, когда передадите мне рукопись. Сумму назовете сами. - Мы, кажется, на "ты" переходили? - Память у вас действительно хорошая. Но я до обеда со всеми на "вы"... - Хорошо. Но вы мне не все рассказали. - О чем? - О том, что случилось потом. Ведь погиб человек... Полиция, расследование... Неужели никто вас ни о чем так и не спросил? - Спросили, конечно... Но за деньги пишут не только повести, но и протоколы. И не только у нас, но и в Америке. Стива, беднягу, правда, лишили лицензии, но зато он купил новую машину. Грант тоже купил. Еще есть вопросы? - Нет. Мы помолчали. За окном тянулись унылые окраинные новостройки. Зашел Толик с сотовым телефоном. - Пал Николаич, шоферу я позвонил - он уже ждет у перрона. - Отлично! - сказал тот и кивнул на разбросанные вещи. Толик стал собирать сумку. - Будь другом, завяжи галстук! Телохранитель оставил сумку и, как пианист, расправляя пальцы, повернулся к шефу. - Неплохо, - похвалил Павел Николаевич, осматривая в зеркале узел. - Но у Катьки лучше получалось... Толик помог ему надеть длиннополое пальто. Неожиданно для себя я решился и спросил: - Анатолий, извините, не знаю отчества... Правда, что вы развалили Советский Союз? - А вы разве не разваливали? - отозвался он, глянув на меня исподлобья, взял чемодан и вышел из купе.. За окном уже показались привокзальные пакгаузы. - Прощайте! - Павел Николаевич протянул мне Руку, мягкую и холодную. - До свидания. Но только ответьте еще на один вопрос - кассета у вас осталась? - Какая кассета? - Та, на которую снимал Грант. Сверху... Он посмотрел на меня строгими глазами и перед тем, как выйти, сказал почти шепотом: - Конечно. Она лежит в одном хорошем месте. - Я догадываюсь... Там, где "гербарий"? - У вас определенный дедуктивный талант. Вашу повесть я положу рядом. Впотай! Он улыбнулся - и на его бледных от бессонной ночи щеках появились ямочки...
22. ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Вернувшись в Москву, я с большим удовольствием телеграммой известил продюсера "СПб-фильма" о том, что работа над сценарием эротической комедии не входит в мои творческие планы. С не меньшим удовольствием я отослал им аванс, приплюсовав стоимость железнодорожного билета. И сел за письменный стол. Повесть была уже почти готова. Я буквально на днях собирался звонить Павлу Николаевичу, когда в телевизионных новостях сообщили об убийстве президента компании "Аэрофонд". Шарманова расстреляли на Успенском шоссе. В "мерседесе" насчитали потом более тридцати пробоин. Он умер на месте, а шофер - по дороге в больницу. Телохранителя в тот день с ним не оказалось - тот взял отгул, чтобы запломбировать зубы. О гибели моего попутчика поначалу много писали. Подозревали его жену, которая как раз в эти дни с дочерью и любовником-каскадером прилетела с Майорки в Москву. Потом вдруг арестовали Толика, и он чуть ли не во всем сразу сознался. В "Московском комсомольце" опубликовали большую подробную статью под названием "Смерть Икара", и я узнал, что во время обыска в квартире Шарманова обнаружили папку с компроматом на очень серьезных людей из "Белого дома", но затем документы исчезли при странных обстоятельствах. Еще нашли видеокассету на которой был отснят групповой затяжной прыжок с парашютами. Но она оказалась наполовину испорченной, и запись обрывалась в том месте, где Шарманов и Катерина, взявшись за руки, летят вниз. Кассета хранилась в выдвижном ящике вместе с сотней чистых, выглаженных и уложенных в стопки носовых платков. Журналист, как водится, отпустил по поводу этих бесчисленных носовых платков какую-то дурацкую шуточку, но смысл ее я запамятовал. В другой газете кто-то даже раскопал и описал историю гибели в Америке шармановской секретарши... Но тут в Питере расстреляли вице-губернатора Маневича - и журналистам было уже не до убийства скромного авиационного бизнесмена с его странным пристрастием к парашютным прыжкам и носовым платкам. Сначала я просто хотел сжечь рукопись, понимая, что вторгаюсь в достаточно опасную область человеческой деятельности. Но потом мне стало жалко. Я поменял по настоянию издателей все имена, географические и коммерческие названия. Для надежности я сделал это несколько раз и в конце концов запутался, поэтому не могу исключить кое-какие случайные совпадения. Честно сказать, я часто вспоминаю тот ночной разговор в "Красной стреле". Иногда, закрывая глаза, я даже вижу это небо падших, огромное, ядовито-ультрамариновое, заполоненное миллионами человеческих фигурок, которые с воплями и зубовным скрежетом несутся куда-то вниз. Они знают, что обязательно разобьются, они страстно мечтают об этом, но никогда, никогда они не достигнут земли. Я пытаюсь найти среди них Зайчутана и Катерину, летящих, крепко взявшись за руки, - и не могу. Так во время осеннего перелета невозможно отыскать в небе двух выпущенных из клетки птиц... Юрий ПОЛЯКОВ 100 ДНЕЙ ДО ПРИКАЗА

1

...Я испуганно открываю глаза и вижу старшину батареи - прапорщика Высовня. - Вставай! Трибунал проспишь! - сурово шутит он. За окошком не утро, а знобкая темень. Застегиваясь на ходу и ежась, ребята выбегают на улицу. Сквозь стекло видно, как на брусчатом батарейном плацу топчутся несколько солдат - зародыши будущей полноценной шеренги. В казарме, возле изразцовой печки стоит сердитый, со следами сна на лице замполит дивизиона майор Осокин. Время от времени он резко дергает головой, точно отгоняет надоедливую мысль. Это тик, последствие контузии, полученной в Афгане. Рядом с замполитом томится командир нашей батареи старший лейтенант Уваров. Он пытается хмуриться, как бы недовольный неорганизованным подъемом вверенной ему батареи, но взгляд у него растерянный. В руках наш нервный комбат мнет и ломает свою гордость - фуражку-аэродром, пошитую в глубоко законспирированном столичном спецателье. - Давай, Купряшин, давай! - брезгливо кивает мне комбат Уваров. - Спишь, как на первом году! Защитничек... - А что случилось? - совсем по-цивильному спрашиваю я, потому что часть мозга, ведающая уставными словосочетаниями, еще не проснулась. - Тревогу же на завтра назначили. Старшина Высовень медленно скашивает глаза в сторону замполита, потом снова смотрит на меня, и в его взоре столько многообещающей отеческой теплоты, что я пулей срываюсь вниз, вмиг обрастаю обмундированием, на бегу опоясываюсь ремнем, вылетаю на улицу и врезаюсь в строй. Шеренга вздрагивает, принимая блудного сына, и замирает. "Вот черт, - молча возмущаюсь я. - Второй день выспаться не дают!" - В дисбате выспитесь! - обещает, вышагивая вдоль построенной батареи, старшина Высовень. Нет никаких сомнений, что в школе прапорщиков его обучали телепатии. - А что все-таки случилось? - спрашиваю я стоящего рядом со мной ефрейтора Зубова, механика-водителя нашей самоходки и неутомимого борца за права "стариков". Зуб медленно поворачивает ко мне розовощекое лицо и не удостаивает ответом. Он вообще похож на злого поросенка, особенно теперь, когда остригся наголо, чтобы к "дембелю" волос был гуще. Скажите, пожалуйста, какой гордый! Дедушка Советской Армии и Военно-Морско-го Флота! Значит, ночной приговор в каптерке - акция, как говорится, долговременная. Ладно, переживем. Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего нас все-таки подняли среди ночи?
* * *
Вчера за час до подъема меня разбудил чей-то шепот. В утреннем свете казарма сияла, точно ее только что отремонтировали. Около коек, на табуретах, аккуратно лежало обмундирование, в черных петлицах единообразно поблескивали крестики артиллерийских эмблем. Рядом, на полу, стояли сапоги, обернутые вокруг голенищ серыми портянками. Возле каждого табурета - две пары сапог: одна - стоптанная, побывавшая в ремонте, другая - новенькая, с едва наметившимися морщинами. Дело в том, что койки у нас двухъярусные: внизу спят "старики", а наверху - молодежь. Казарма, словно радиоэфир, наполнена разнообразными звуками: сонными вздохами, сладким посапы-ванием, тонким, почти художественным свистом, раскатистым храпом, невнятным бормотанием, наконец, отчетливым шепотом, который и разбудил меня. Я поднял голову. Разговаривали молодые - Малик из взвода управления и доходяга Един, заряжающий с грунта, из моего расчета. Их койки поставлены впритык, поэтому они были уверены, что их никто не слышит, но я разбирал каждое слово. - Ты бы на сквозняк повесил! - посоветовал Малик. - Я и повесил, - безнадежно ответил Един. - Все равно воротник и манжеты сырые. Зуб теперь орать будет, что я плохо отжимал, а я вот - до мозолей выкручивал! - И он показал однопризывнику ладони. - Может, обойдется! - успокоил Малик. - Все-таки праздник сегодня! - Кому праздник, а кому... - Елин не договорил и ткнулся лицом в подушку. - Терпи, будет и твой праздник! - Не хочу я, не могу! - почти крикнул Елин. - Не хочешь - заставят, не можешь - научат! - убежденно сказал Малик. - Ребята, мы будем спать?! - возмутился из-под одеяла рядовой Эвалд Аболтыньш, еще два месяца назад разгуливавший "по узким улочкам Риги". Никто не ответил, а через минуту все трое затихли: молодые засыпают мгновенно, им еще, как медным, служить до своего праздника, до своих ста дней! Кто не тянул срочную, тот не поймет, что такое сто дней до приказа! А это значит, ты уже наполовину гражданский человек. Это значит, министр обороны не только выбрал ручку, которой подпишет приказ об увольнении в запас твоего призыва, но и обмакнул ее в чернила. Не знаю, может быть, маршал подписывает свои приказы каким-нибудь потрясающим "паркером" с золотым пером, но так уж считается: сначала он выбирает себе ручку, потом обмакивает ее в чернила, затем делает несколько пробных росчерков и, наконец, ставит автограф на известном каждому солдату документе. Трижды, стоя в строю, я слышал этот приказ, трижды провожал "стариков" домой. Через сто дней мой приказ! Накануне всегда идут разговоры о том, что уж в нынешнем году и приказ, и увольнение будут раньше обычного и что на это имеются веские внутри - и внешнеполитические причины. Слухам верят, хотя они еще ни разу не оправдались. Но так или иначе, а "дембель", говоря словами старшины Высовня, "неотвратим, как смерть!" Первыми узнают о приказе писари и сразу сообщают благую весть своим землякам. Под страшным секретом. Естественно, через полчаса об этом знает уже вся часть. Вскоре приказ появляется в печати, и начинается настоящая охота за газетами. Неизвестно, каким образом номера с текстом приказа исчезают даже из подшивок, хранящихся в кабинетах командира и замполита полка. А ефрейтор Симаненок (он уволился весной) простонапросто делал на этих газетах маленький солдатский бизнес. Примерно через неделю после всеобщего ажиотажа, когда кое-кто отчаивался украсить свой дембельский альбом заветной вырезкой, Симаненок получал из дому здоровенную бандероль, набитую самыми разными газетами от одного-единственного числа. Понятно, от какого. И еще: выпуск с приказом на первой полосе был единственным номером многотиражки "Отвага", расходившимся мгновенно и полностью. В любое другое время нашу газету (ребята называют ее "Стой, кто идет?!") можно наблюдать в самом неожиданном виде и самом неожиданном месте. Итак, узнав о приказе, "старики" мчатся в лес - ставить дембельские кресты, к которым прибиты дощечки с надписями. Например:

Мл. сержант Коркин А. Ф. 1982-1984 Служи, сынок, как дед служил, А дед на службе не тужил!
Главное - присобачить крест на дереве как можно выше. Правда, в прошлом году один "старик"-верхолаз грохнулся и попал не домой, а в госпиталь. Но самое главное начинается после отбоя: "старики", которые с этой минуты становятся "дедами", возводят всех остальных в очередные звания неписаной казарменной иерархии. Делается это при помощи обыкновенного уставного ремня. Каждый получает по конкретному месту столько условно-символических ударов, сколько месяцев отдано родным Вооруженным Силам. Когда я учился в школе, у нас был преподаватель истории - жуткий зануда, заканчивавший каждый урок предложением начертить "табличку на полстранички" и таким образом закрепить новый материал. С тех пор я могу свести к табличке все, что угодно, даже нашу солдатскую жизнь. Выглядеть это будет примерно так"Примечание: отдельные детали и наименования могут варьироваться в соответствии с традициями той или иной части":
Срок службы (в месяцах) Наименование солдатского сословия Права и обязанности 1-6 "Салага" "сынок" и т. д. Обязан во всем беспрекословно подчиняться старослужащим 6-12 "Скворец" "шнурок" и т. д. От "салаги" отличается только большим жизненным опытом и надеждой на будущие права 12-18 "Лимон" Руководит "салагами" и "скворцами", подчиняется "старикам" 18 - день приказа "Старик" Океан прав. Подчиняется только командирам, но с чувством собственного достоинства День приказа - отправка домой "Дед" Гражданский человек, по иронии судьбы одетый в военную форму
"Старик" - это сладкий сон после подъема (пока не придет старшина), это лучший кусок за длинным солдатским столом, это право не поднимать ногу, когда батарея идет строевым шагом (за тебя колотят подошвами молодые), это полная свобода от мелкого быта и возможность полностью отдаться мечтам о "дембеле" (если надо, подошьет подворотничок или простирнет гимнастерку молодой), это... Это еще десятки различных привилегий, превращающих тебя в особое существо и придающих походке рассеянную величавость, а лицу - сонно-высокомерное выражение. Честно говоря, большинством этих прав я не пользуюсь - не по мне... Не могу, например, как ефрейтор Зубов, заставить молодого всю ночь стирать мое "хэбэ", а потом костерить за то, что гимнастерка к утру не высохла, хотя год назад то же самое проделывали с ним, Зубом. Но самое грустное и непонятное заключается в том, что всего лишь через год этот насмерть перепуганный Елин станет неторопливосуровым двадцатилетним "стариком" и будет гонять такого же ошалевшего парня - свое сегодняшнее подобие! Но только ничего этого я не увижу: через сто дней приказ, потом самые томительные дни до отправки партии уволенных в запас, а потом... Я уже чувствую острый, волнующий запах "гражданки" и просыпаться, наверное, в последнее время стал так рано, чтобы со вкусом помечтать о ней. Я почти два года не пил газировку из фыркающего автомата, не бродил по осенней Москве! Почти два года... Неужели прошло два года?!

2

Старшина Высовень останавливается перед строем, потягивается и с лязгом зевает. Но для чего нас все-таки подняли, среди ночи? Выстроившись в две шеренги, мы стоим вдоль освещенных окон казармы. Над головой чернеет брезент ночного неба, весь в маленьких дырочках звезд. В окно видно, как майор Осокин, дергая головой и наливаясь багровостью, распекает старшего лейтенанта Уварова, а тот молчит, играет желваками и вот-вот сломает маленький, искусно скошенный козырек спецфуражки. - Это не служба, а цирк зажигает огни! - ворчит старшина Высовень. - Прыгаешь, как клоун. У прапорщика медно-рыжие волосы и здоровенные кулаки, которыми, если использовать их в мирных целях, можно забивать сваи. - Товарищ прапорщик, - покачиваясь на мысках, ленивым голосом спрашивает рядовой Чернецкий. - Разрешите обратиться? Валера Чернецкий, мой однопризывник, вычислитель взвода управления, пришел в армию со второго курса института, якобы по причине сложных философско-этических исканий. Но я почему-то думаю, призвался он в результате банальной академической задолженности. - Обращайся, - разрешает Высовень, несколько удивленный и настороженный уставной церемонностью Валеры. - В какой связи нас подняли? - интересуется Чернецкий. - Может быть, досрочно увольняют в запас? - В честь ста дней! - добавляет Зуб. - Домой теперь только через дисбат! - ласково повторяет старшина свою странную угрозу. - Не нравится мне все это! - тихо вступает в разговор рядовой Камал Шарипов, наводчик нашего расчета. - Очень не нравится. Елки-моталки! Когда два года назад мы познакомились с Камалом в карантине, куда он прибыл из высокогорного кишлака, русский язык был ему почти неведом, а теперь Шарипов владеет великим и могучим совершенно свободно и особенно полюбил сильные выражения, уходящие корнями в самые рискованные глубины народного словотворчества. - А мне, мужики, сегодня дембель снился! - вступаю в общую беседу и я. Но они словно не замечают меня. Ах, ну, конечно, по приговору "стариковского" суда с этой ночи и до первой партии я поражен во всех правах и разжалован в "салаги". А ведь странный был сон, какой-то вывернутый наизнанку! И Лена... Она не снилась мне давным-давно, с тех самых пор... - Батарея! - зычно командует старшина Высовень. - Равняйсь! Смир-рно!!

* * *
Дома родня еще догуливала на моих проводах, в который раз пропуская перед чаем "по последней". Бабушка и тетя Даша помогали маме на кухне мыть посуду, а дядя Петя, по своему обыкновению выломившийся из компании в самый разгар торжества, лежал на диване и храпел, словно бенгальский тигр. На письменном столе возвышался набитый вещевой мешок, в духовке доходила дорожная курица. Одним словом, от готовности к труду до готовности к обороне оставался всего шаг. Я пошел провожать Лену до метро. Технички, орудуя большими, похожими на телеантенны щетками, уже заканчивали подметать мозаичные полы. Взявшись за руки, мы стояли на платформе, ожидая, когда в тоннеле покажутся огни поезда, потом в последний раз поцеловались по-настоящему, и Лена вошла в совершенно пустой вагон. С резиновым стуком сомкнулись двери, молоденький машинист, значительно взглянув на меня, легко впрыгнул в кабину и крикнул кому-то: "Вперед!" С Леной у нас все было решено: за два года подойдет очередь на кооператив, родители обещали скинуться. Кроме квартиры, все было совершенно определенно и не вызывало никаких сомнений. Писать друг другу мы уговорились два раза в неделю (каждый день - это несерьезно!). Таким образом, получалось: 2 X 104 = 208. Через 208 писем я должен был вернуться. Это Лена здорово придумала - считать не дни, а письма! От нее я получил 38 писем, ровно по два в неделю... И хватит об этом! Вернувшись домой, я долго не мог заснуть и даже выходил на лестничную площадку покурить. Когда же я снова лег, в комнату заглянул отец и сказал: - Ишь, разволновался. Подумаешь - два года! А как же раньше двадцать пять лет служили? Или ты из-за Ленки? Недоумевая, как это люди служили по двадцать пять лет, я уснул... Двое суток мы сидели на городском пункте, где впервые ко мне пришло знакомое каждому солдату ощущение несвободы, когда твое внутреннее состояние, настроение не имеют никакого отношения к твоему поведению, подчиненному теперь приказам командиров и начальников. И хотя некоторые ребята, рисуясь, говорили, будто до принятия присяги можно выкинуть что угодно - хоть домой сбежать, - конечно, никто ничего не предпринимал. Вскоре прошел слух: деньги в часть везти нельзя - не положено. И в течение двух дней мы не вылезали из буфета, обливаясь "Байкалом" и объедаясь эклерами, изображая из себя кавказских людей, для которых самая мелкая разменная монета - рубль. Особенно наша щедрость сказывалась на благосостоянии парикмахеров, расправлявшихся двумя-тремя движениями жужжащей машинки с самой роскошной шевелюрой. Клиенты все прибывали, а в углу парикмахерской росла метровая куча разномастных волос. На городском пункте я познакомился с Жориком Плешановым. Ему родители дали с собой громадную жареную утку, а первое время домашней еды у всех было навалом, и он никак не мог найти помощника, пока не обратился ко мне. Поедая водоплавающую, мы рассуждали о жизни. Оказалось, Жорик окончил недавно полиграфический техникум, и все его раздумья о судьбе склонялись к одной мысли: государству невыгодно такого замечательного специалиста, как он, отрывать на целых два года от производительного труда. Очень скоро он убедил, что и в моем случае наше мудрое и гуманное общество совершило непростительную ошибку, не дав мне еще одну попытку для поступления в институт, откуда я, несомненно, вышел бы уникальным специалистом. Не знаю, до чего мы могли договориться, но нашу беседу услышал какой-то офицер и объяснил нам командным голосом, что ни одна страна на военной мощи не экономит и что если мы в самом деле заботимся о выгоде государства, то сначала должны думать, а потом уже говорить... К концу второго дня появился капитан с длиннющим списком, где были и наши с Жориком фамилии. Мы снова набились в машины с брезентовым верхом и через полчаса оказались в части недалеко от Центра. В военном обиходе это называется "карантин". Из окон казармы была видна муравьиная жизнь города, казавшаяся воплощением головокружительной, ничем не ограниченной воли. Армейский карантин, между прочим, ничего общего не имеет с карантином, запомнившимся по школе и пионерским лагерям. Хотя, впрочем, нас, зараженных штатской расхлябанностью, в самом деле нужно было подержать в изоляции, пока лошадиные дозы армейской дисциплины не убьют опасный для военного человека вирус "гражданки". Карантин складывался из медицинских осмотров, экипировки, строевой подготовки и т. д. Помню, как, зазевавшись (обычное мое состояние до армии), я не успел вместе со всеми получить обмундирование и целый день мучился среди новеньких шинелей в замурзанном отцовском пальтеце, пока начальник карантина не приказал "одеть этого разгильдяя". Ночью, после медосмотра, меня растолкал Жорик и сообщил, что, по разговорам, нас собираются загнать в такую глушь, где, кроме забора, нет никаких достопримечательностей. Выход один - застрять в карантине до следующей партии, которую, по тем же слухам, должны направить в знаменитую дивизию, прошедшую с боями до Померании и со славой вернувшуюся в Московский военный округ. Как застрять, Жорик тоже знал: нужно симулировать какое-нибудь серьезное заболевание. Ни грипп, ни желудочное расстройство, легкомысленно предложенные мной, не подходили. Тут нужно было нечто особенное, парализующее многолетний опыт военврачей. И Плешанова осенило! Всю оставшуюся ночь мы мучительно вспоминали читанные в "Здоровье" и слышанные от пострадавших симптомы спасительного недуга, а утром поскреблись в дверь врача. Жорик, краснея и запинаясь, стал излагать выстраданные нами приметы пикантной болезни. Седой краснолицый капитан с золотыми змеями в малиновых петлицах слушал нас очень внимательно, сочувственно и даже задавал наводящие вопросы : - И утром тоже? - Утром особенно, - признавался Плешанов. - Та-ак. А у товарища? - И у товарища. - Та-ак. А где же вы с ней познакомились? - В кино. - Та-ак. И адреса не знаете. - Не знаем. - Та-ак. А приметы помните? - Конечно. Высокая, полная (Жорик выставил вперед два локтя). Справа, на нижней челюсти - золотой зуб. - Зуб или коронка? - встрепенулся капитан. - Зуб! - убежденно подтвердил мой приятель. - А ты как думаешь? - Врач испытующе поглядел мне в глаза. И тут с отчетливым ужасом я понял, что капитан давно обо всем догадался и просто-напросто издевается над нами. Подхватив недоумевающего Жорика, я попятился к двери, но, вопреки ожиданиям, военврач не стал нас ставить по стойке "смирно" и вызывать начальника карантина, а только спросил вдогонку: - Швейка-то вы хоть читали? - Читали, - ответил еще ничего не понявший Жорик. - Но давно, в детстве. - В детстве нужно "Буратино" читать! - гаркнул капитан и пристукнул рукой по столу, зазвеневшему никелированными инструментами... Еще помню, как поздно вечером нестройной колонной нас вели мыться в пустые районные бани, и по пути, умолив сержанта, я, задыхаясь, носился по переулкам в поисках работающего телефона. А потом, уже бросив монету и прижав к уху гудящую трубку, никак не мог вспомнить номер. У Лены почему-то никто не подходил, у моих было намертво "занято". В конце концов я дозвонился и загнанно объяснил, где находится наш карантин, а на следующий день на КПП уже разговаривал с мамой и Леной, жалостливо смотревшими на меня. - У вас, наверное, плохо кормят? - спросила мама у дежурного по КПП. - Нормально кормят. Через два года он у вас ни в одни штаны не влезет! - успокоил офицер и попросил закругляться. Он оказался прав: сегодня со всей ответственностью можно констатировать, что в армии я увеличился на два размера, и роскошные серые брюки "бананы", купленные перед самым призывом, теперь на меня не налезут. Как говорит старшина Высовень, хорошего человека должно быть много! Перед самой отправкой приехал фотограф, чтобы запечатлеть нас, так сказать, на первом этапе армейской жизни. Один добродушный "старик" любезно предлагал желающим щелкнуться в его дембельском кителе - два ряда значков, твердые с золотыми лычками погоны. Теперь, когда я смотрю на фотографию, мне смешно и грустно: очень уж странное сочетание - растерянный взгляд, испуганно заострившиеся черты и чудо-китель. Дальше был длиннющий, с фантастическими сквозняками коридор аэропорта и странное обращение "воины". Стюард показал рукой на кресла и сказал: "Ну что, воины, рассаживайтесь!" Я сначала думал, он смеется, но оказалось, это - традиционно принятая форма обращения к личному составу Советской Армии. "Ну что, воин, поехали!" - сказал я себе, когда ИЛ-62, стремительно протрясясь по бетонной полосе, вдруг замер в полете.

3

- Батарея! - зычно командует старшина Высовень. - Равняйсь! Смир-рно! Из казармы медленно выходит майор Осокин, он с тяжким укором вглядывается в наши лица. Следом за ним плетется комбат Уваров, похожий в своей суперфуражке на обивочный гвоздь. Выдвинув подбородок и морща тонкий нос, он пристально рассматривает наши сапоги. Прапорщик мощным строевым шагом подходит к начальству, пружинисто отдает честь и докладывает: - Товарищ майор, шестая батарея по тревоге построена! До срока пожелтевший лист, плавно вращаясь, опускается на черный погон командира нашей самоходки невозмутимого сержанта Титаренко. В другую пору его бы непременно пихнули в бок, мол, домой старшим сержантом поедешь! Но сейчас никто не обращает на это внимания, и только ласковый теленок Малик из молодого пополнения двумя пальцами с почтением снимает листик с былинного плеча сержанта. Офицеры тихо совещаются. Мы терпеливо ждем мудрых приказов командиров и начальников. - Слушайте, а может быть, нас хотят куда-нибудь перебросить? - испуганно шепчет наш каптерщик рядовой Цыплаков. Цыпленок - приземистый парень, покрытый такими густыми веснушками, что они слились в большие желтые пятна. Кроме того. Цыпленок и двигается как-то по-птичьи: короткими, резкими рывками. Служит он восьмой месяц, но его лично знает даже командир полка, потому что Цыпленок в свои восемнадцать лет женат, имеет дочь, а кроме того, чуть ли не в день призыва обеспечил себе второго бэби-киндера и теперь с нетерпением ждет, когда его, как отца двух детей, уволят в запас досрочно. - Ага, перебросят, - соглашается Шарипов. - Куда-нибудь повыше, где скребутся мыши! - Парни, я же серьезно... - Цыпленок, - вздыхает Чернецкий, - у тебя летальная дистрофия мозговой мышцы! Если что, мы бы сейчас под полной выкладкой стояли! А ты бы еще на горбу ящик держал. Понял? - Разговоры в строю! - прикрикивает старшина Высовень. Совет в Филях закончился: майор Осокин медленно идет вдоль строя, Высовень и Уваров, оказавшись рядом, с пониманием переглядываются. Наконец замполит останавливается и громко спрашивает: - Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов? И я чувствую, как вздрагивает и напрягается Зуб.
* * *
- Е-е-елин! - сонно позвал Зуб. Ответом ему было молчание. - Е-елин! - уже с раздражением повторил ефрейтор. Но "салаги" спят, как мертвые. - Елин! - заорал Зуб и ткнул кулаком в сетку верхней койки, где спал заряжающий. Тот испуганно свесился вниз: - Чего? - Чего! Чего! Не добудишься... Возьми у Цыпленка ключи и принеси из каптерки шинель. Холодно, вот чего! Елин неумело, ударившись о тумбочку, спрыгнул на пол, морщась, задвинул ноги в огромные сапоги и прогрохотал к двери. - Тише, чудило, всю казарму разбудишь! - крикнул ефрейтор вдогонку и, повернувшись ко мне, пояснил: - Вчера в кочегарке помылся, никак не согреюсь... Между прочим, мыться у друзей истопников под душем, а не в бане со всемиодна из "стариковских" привилегий. - Холодновато сегодня, - согласился я. - Зато праздник! - Да, Лешка, сто дней! Скоро домой... Помнишь, когда дембеля свои "сто дней" отмечали, казалось, у нас такого никогда не будет! А видишь - дождались! Пока мы беседовали, вернулся Елин, неся в руках сапоги: - Цыплаков говорит, старшина не велел выносить шинели из каптерки! - Передай Цыпленку, что я его убью! Понял? Елин вздохнул и снова ушел. - Салаги пошли бестолковые, - пожаловался Зуб. - Ни черта не понимают, спят на ходу... Зуба я знал с первых дней службы и хорошо помнил, как он прославился на всю часть, уснув в строю во время праздничного развода, посвященного Дню артиллериста. А что выделывал над молодым Зубовым мрачный рядовой Мазаев, уволившийся из батареи год назад! Однажды, на заре нашей туманной армейской юности, я был свидетелем такой ситуации. Забегаю в казарму и вижу: мохнатая дембельская шинель распялена на швабре и прислонена к печке, а мимо этого чучела грохочущим парадным шагом курсирует Зуб и старательно отдает честь. - Ты чего? - удивился я. - Мазаев... на ходу, держа равнение на шинель, объяснил он. - Я в бытовку не постучавшись вошел. Теперь вот до самого ужина... Это было полтора года назад. А теперь все наоборот: молодым нет покоя от возмужавшего и посуровевшего Зуба. - Распустились салабоны! - с пенсионерской угрюмостью продолжал Зуб. - Им бы сюда Мазаева, они бы жизнь узнали! - Да ладно, - успокоил я. - Елин тебе полночи хэбэ стирал, а ты еще зудишь! - Ну и что! А сколько я перестирал, сколько перегладил! Теперь его очередь! Ты, Лешка, молодых жалеешь, как будто сам "сынком" не был, - начал заводиться ефрейтор. Он бы еще долго нудил про "борзость" призывников, про пошатнувшееся единство ветеранов батареи, про наступление замполита на "права стариков", но тут вернулся с шинелью Елин. - Тебя за атомной войной посылать! - заорал Зуб. - Цыплаков забыл, куда ключи спрятал, - обидчиво оправдался посыльный и, словно ища поддержки, посмотрел на меня красными от недосыпания глазами. - Ладно, свободен, - помиловал ефрейтор и взяв шинель, стал устраиваться потеплее. - Если хэбэ будет мокрое, убью! - добродушно зевая, добавил он. И Елин, который уже почти взгромоздился на свой ярус, обреченно вздохнул, тяжело спустился вниз и поплелся в бытовку... Я снова остался один, на душе было скверно и, рассматривая синевато-белый потолок, напоминающий бесчисленными трещинками школьную контурную карту, я постарался вспомнить чтонибудь хорошее. И вспомнил... Как-то раз мы поехали с Леной за грибами и, хотя лес ломился от опят, возвращались совершенно пустые, но с опухшими от поцелуев губами. В электричке мы рассматривали перегруженных грибников и улыбались друг другу. От любви и свежего деревенского воздуха моя городская голова шла кругом, казалось, я слышу, как шумит бегущая внутри меня кровь. Потом мы прощались возле Лениного подъезда. Прощались так долго, что я проспал на работу. Между прочим, перед армией, после неудачного поступления в институт, я немного поработал на заводе. После смены мы штурмовали автобус, останавливавшийся возле проходной, и всем скопом ехали до метро. Там толпа знакомых попутчиков уменьшалась, а на первой же пересадке рассеивалась вовсе. Домой я приезжал один. Это очень похоже на путь призывника в часть. Сначала вся партия прибыла в округ, и на распределительном пункте мы ждали офицеров, набирающих молодых в свои части. Периодически возникали разговоры о том, что какой-то старший лейтенант подбирает ребят для спортивных команд: кормежка "от пуза", никаких нарядов, знай тренируйся! Пока шла прикидка своих спортивных возможностей и путем самовзвинчивания полученный давным-давно третий юношеский разряд превращался в первый мужской, выяснялось: искатель чемпионов уже набрал команду и уехал. Потом то же самое повторялось с художниками, танцорами и т. д. До места назначения мы с Жориком шли неразлучно и уже строили планы совместной службы, как в самый последний момент судьба легким движением руки разрушила все наши надежды: я попал в артполк, Жорик - в типографию многотиражной газеты. Под крик "Сынков привезли!" мы въехали в ворота части, и сразу же нас отправили в баню. Пока мы смывали гражданские грехи, с нашими вещевыми мешками была проведена большая облегчительная работа. А потом, когда мы застилали койки, в казарму зашел полусонный, в накинутой поверх белья шинели младший сержант. - Из Саратова есть кто-нибудь? - поинтересовался он. Никто не ответил. - Жалко! В третьей партии ни одного земляка нет, - расстроился гость. - Ладно, спите пока. Завтра службу узнаете! Позже я заметил, что в армии у ребят всегда обостряется почти исчезнувшее на "гражданке" чувство землячества. Земляк, по-солдатски "зема", это близкий человек. Иногда встретишь на учениях парня из неведомой подмосковной деревни Алехново и смотришь на него так, будто всю жизнь прожил с ним на одной лестничной площадке. На следующий день, как и обещал саратовец, мы узнали службу, потому что начался курс молодого бойца. Не забуду, как умирал во время первого кросса, как на перекладине мог изобразить только одно упражнение, которое прапорщик Высовень назвал "в лапах садиста". А строевая подготовка! Все время забывался и терял ногу, не понимал, зачем по команде "Карантин!" нужно отбивать ноги о брусчатку. Не понимал лишь до тех пор, пока десятки пар сапог не загрохотали как бы одним гулким и тяжелым шагом, летевшим, отражаясь от стен, по всему городку. А строевые песни! Их не поют, а кричат, и особая прелесть заключается в том, чтобы, поравнявшись с

карантином другого дивизиона, перекрыть их слабую песню могучими раскатами нашей. Временами, если не вдумываться в слова, охватывало даже какое-то умильное и торжественное настроение, и, сам не замечая того, я пел на пределе своих голосовых связок. Майор Осокин проводил индивидуальные беседы с молодыми воинами и предупреждал между прочим: если ктонибудь из старослужащих будет отбирать личные вещи или обмундирование, заставлять что-либо делать не по уставу - срочно, в любое время суток, докладывать ему. А ночью, после отбоя, наставления замполита комментировал рядовой Мазаев. Он объяснил, что Осокин может лепить все, что угодно, - ему за это деньги платят и пенсию к сорока пяти годам дают. А мы, "сынки", если хотим нормальной службы и счастливого возвращения домой, обязаны слушаться "стариков" и жить по незыблемым законам казармы, ибо армия - это не "гражданка"... В армии свои законы: год тебя дрючат, год ты дрючишь! Еще я очень хорошо помню, как впервые нас повезли на стрельбище. Я трясся в кузове, сжимая коленями ребристый АКМ, который перед этим неоднократно разбирал и чистил, причем после сборки у меня постоянно оставалась какая-нибудь лишняя деталь. И вот наконец я улегся на брезент, раскинув для упора ноги, поймал в прицел движущуюся мишень и, как мне казалось, очень плавно (на самом деле очень резко) нажал спусковой крючок. АКМ тяжело задергался в руках и заходил из стороны в сторону. В тире я всегда бил зверей без промаха, не мазал и на игровом автомате "Охота в джунглях", поэтому был совершенно уверен, что сейчас изумлю ребят и офицеров своей меткостью. Но поразить мне никого не удалось, так же как не удалось поразить ни одной мишени, зато чувство уважения к оружию, живущее в душе каждого мужчины с детства, было удовлетворено. - Рядовой Купряшин стрельбу закончил! - гордо сообщил я, поднимаясь с брезента и неловко направляя ствол прямо в грудь старшему лейтенанту Уварову, в ту пору начальнику карантина. Он спокойно и немного брезгливо отвел автомат в сторону, покачал головой и процедил сквозь зубы: - Защитничек... А потом был день принятия присяги. Руки стыли на ледяном металле АКМа. У стола, покрытого красным, стояли офицеры дивизиона, майор Осокин выкрикивал фамилии молодых солдат. Когда, наконец, подошла моя очередь, я, ужасаясь сделать что-то неправильно, заученными шагами вышел из строя; сжимая одной рукой приклад автомата, другой взял папку, куда был вложен текст присяги, и тоненьким от волнения голосом начал читать: "Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил..." Дойдя до строк "если же я нарушу эту мою торжественную присягу...", голос мой вдруг стал таким угрожающим, что офицеры переглянулись, а старший лейтенант Уваров улыбнулся... Труднее всего оказалось расписаться под присягой: негнущимися пальцами я взял ручку и поставил непонятный крючок. Когда присягу принял последний из молодых, карантин влился в общий строй и перестал существовать. Парадным шагом мы отправились на праздничный обед. - Теперь ты настоящий солдат! - отечески хлопнул меня по плечу Мазаев. - Готовь шею! Иногда мне казалось, что все происходящее со мной - это словно бы кинофильм: вот сейчас, как иногда делают режиссеры, замелькают кадры - осень, зима, весна, лето... И появится титр: "Прошло два года". А вот следующий кадр: я звоню в дверь нашей квартиры, прислушиваюсь к шагам в прихожей, обнимаю ликующих родителей и, не снимая шинели, бросаюсь к телефону, набираю номер Лены и кричу натужно-приглушенным голосом, словно звоню издалека при отвратительной слышимости: "Здравствуй! Как ты там?.." И Лена громко, стараясь перекричать мнимые помехи, отвечает: "Нормально... У нас все нормально. Откуда ты? Когда вас отпустят?!" "Через пять минут!" - отвечаю я чистым, громким голосом, слетаю вниз, хватаю такси и мчусь к ней!.. Ну вот, довспоминался. Скорей бы подъем! Уснул там, что ли, дневальный?..

4

...Наконец замполит останавливается и громко спрашивает: - Кто видел рядового Елина после шестнадцати часов? И я чувствую, как рядом вздрагивает и напрягается Зуб. По шеренге пробегает легкое жужжание: каждый прокручивает полученную информацию в своем коротко остриженном и покрытом пилоткой персональном компьютере. Из темноты появляется библиотечный кот Кеша. Желтые глаза с узкими, точно прорези прицелов, зрачками смотрят на нас сочувственно. Очевидно, поняв, что появился не вовремя, котофей трясет лапкой, делает уставной разворот и покидает наш батарейный плац. - Нехорошая примета! - шепчет Шарипов. - Ядрить тебя налево! Мы осознали серьезность ситуации и ждем продолжения. - Хорошо, - хрипло говорит майор Осокин, хотя всем ясно, что ничего хорошего ни в вопросе, ни в ответном молчании нет. - Хорошо. Сообщал ли кому-нибудь рядовой Един о своем намерении покинуть расположение части? Майор смотрит прямо на меня, а комбат Уваров наклоняется к старшине и показывает глазами в сторону Зуба. Прапорщик Высовень очень характерно артикулирует губами. Зуб ежится, делает попытку расстегнуть воротник гимнастерки, но спохватывается и снова встает по стойке "смирно". - Ну что, силовик-наставник, доэкспериментировался? - очень тихо и очень зло интересуется Чернецкий. - Достукались, дятлы, - соглашается Шарипов. - Тихо! Потом будем разбираться, - обрывает сержант Титаренко. Я чувствую плечом, как Зуба начинает колотить дрожь. - Хорошо, - снова повторяет замполит и дергает головой, - значит, никто ничего не знает. Пропал солдат - и никто ничего не знает! Хорошо-о... В это время к отцам-командирам подбегает запыхавшийся лейтенант Косулич, наш взводный. Он недавно из училища, краснеет, как девушка, носит очки в золотой оправе и вопреки суровой армейской действительности старается выражаться литературно. Не добежав нескольких шагов до замполита, он переходит на старательный строевой шаг, набирает в грудь воздуха для доклада, но Осокин сердитым взмахом руки останавливает его и кивает на место рядом с собой. - Слушай мою команду, - возвещает замполит, и эхо долго плутает между казармами, складами, ангарами. - Первый взвод прочесывает городок и автопарк. Особое внимание обратить на подвалы и ремонтные ямы. Старший - лейтенант Косулич... Косулич облизывает румяные губы и поправляет очки. - Второй взвод, - откашлявшись, продолжает майор, - прочесывает полигон. Особое внимание обратить на рощу! Старший - прапорщик Высовень. Общий сбор возле блиндажа. Докладывать через каждые двадцать минут. Выполняйте! Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и растерянно оглядывается на замполита. И тут я слышу слова: - Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!..

* * *
Нет, дневальный не уснул, и вчерашний, знаменательный день начался точно так же, как и большинство из шестисот восемнадцати дней моей солдатской службы. Раздался топот, распахнулась дверь, вбежал Цыпленок и, набрав полные легкие спертого казарменного воздуха, завопил: "Батарея, подъем!" На мгновение все замерли, ожидая, не последует ли дальше многообещающее слово "Тревога". Нет. Значит, наступил обыкновенный армейский день. С верхних коек с грохотом ссыпались молодые. В их задачу входит: подмести и прибрать помещение, натереть до блеска пол, заправить свои, а также "стариковские" койки. Хитренький Малик побежал к дверям и встал на стреме, чтобы до прихода старшины ветераны батареи могли еще подремать. Эти пятнадцать-двадцать минут полусонного счастья - наша генетическая память о тех сладко-ленивых домашних выходных днях, когда ты лежишь в дурманящей нерешительности перед необходимостью совершить выбор между запахом яичницы с ветчиной и женственным теплом постели... Но об этом ни слова! Кроме - дозорного Малика, наш заслуженный покой охраняет еще и Цыпленок. "На тумбочке" он всегда стоит с таким видом, точно позирует для воениздатовского плаката "Враг не пройдет - граница на замке!". А на самом деле толку от него никакого: каптерщик все свои силы вложил в производство потомства и ослабел голосом. Мертвый чихнет - и то громче, как говорит старшина Высовень. Кстати, старшина рассказывал, что три года назад в батарее был солдат-сибиряк, будивший криком чуть ли не весь городок. Умение кричать приходит не сразу: учась этому искусству, я в свое время чуть не сорвал голос, но зато теперь в случае чего могу гаркнуть так, что у самого уши закладывает. В армии, между прочим, все продумано, и забота о развитии голосовых связок молодого пополнения - тоже не блажь. Допустим, в неуставное время, как ветеран батареи, классный специалист и отличник всевозможных подготовок, ты прилег отдохнуть на койку, слегка закемарил, а в казарму нагрянул комбат. Только он на порог - тут будто из пушки: "Товарищ старший лейтенант..." Морщась от раскатов рапорта, он узнает, что за время дежурства ефрейтора Стремина в батарее ровным счетом ничего не случилось. И к тому моменту, когда старлей пытливо заглядывает в казарму, ты сосредоточенно рассматриваешь, сидя на уставном табурете, солдатское евангелие - тетрадь для политзанятий. А на вопрос, почему занимаешься в спальном помещении, задумчиво отвечаешь, что-де зашел за тетрадкой, но вот зачитался последней его, товарища Уварова, политбеседой. Итак, молодежь драила казарму, дневальный безмолвствовал, и я, воспользовавшись самым приятным, на мой взгляд, "стариковским" правом, лежал в теплой постели и сквозь полудрему следил за жизнью проснувшейся казармы. - Е-елин! - раздался недовольный голос. Это снова проснулся Зуб. - Где Елин? - не унимался ефрейтор. - В бытовке хэбэ гладит, - доложил Малик, посвященный в драматическую историю зубовского обмундирования. - Позови быстро! Преданно взглянув на сурового "старика" печальными черными глазами, Малик помчался выполнять приказ и вскоре воротился с победой, неся на вытянутых руках чистенькое "хэбэ", причем возникло такое ощущение, будто именно он, Малик, а не какой-нибудь Елин, всю ночь, не смыкая глаз, смахивая трудовой пот, стирал и гладил, радостно представляя себе, как суровый, но справедливый Зуб на "сто дней" вырядится во все чистое. Следом приплелся Елин, у него бледное веснушчатое лицо, голубые глаза, обиженные губы и странное имя - Серафим. Кажется, он единственный из пополнения никак не привыкнет к временной утрате шевелюры и на коварный совет причесаться перед поверкой неизменно начинает суетливо искать по карманам расческу. И еще: по моим наблюдениям, он болезненнее других воспринимает взаимоотношения между молодыми и "стариками", - может быть, потому, что перед армией работал пионервожатым (лучше бы помалкивал!) и привык руководить. Зуб невзлюбил Едина с первого взгляда, со дня прибытия пополнения, когда бывший вожак красно-галстучной детворы вошел в казарму, не постучавшись, и сказал: "Здравствуйте, товарищи!" Вообще я замечал, люди резко делятся на две категории: одни не могут жить без любви, другие - без ненависти; и те, и другие мучаются, если не встречают человека, достойного того, чтобы вылить на него все, накопившееся в душе. Зуб такого человека нашел, и мои попытки заступиться за Елина наталкиваются на чугунный ответ: "Ничего. Пусть жизнь узнает. Ему положено!" Слова "положено" и "не положено" определяют очень многое. Мне, к примеру, не положено спать во втором ярусе, а только - внизу. Зуб из-за этого меня буквально загрыз: я, видите ли, вношу путаницу в строгую армейскую иерархию. Но мне наверху нравится больше. Во-первых, теплее зимой, во-вторых, над тобой чистый, готовый в красках изобразить любую мечту потолок, а не скрипучая продавленная сетка, в-третьих, с верхней полки, как с НП, видна вся казарма: крутятся в тяжелом танце, натирая суконками половицы, молодые, а рядовой Шарипов, лежа на койке, задумчиво поучает: - Трите так, чтоб гор-рэло! Распротак вас всех! Видно, как заискивающий Малик поднес свежевыглаженное "хэбэ" скривившемуся Зубу: наверное, манжеты все-таки влажные. Видно, как, потупившись, орудует шваброй нескладный Елин. У него внешность классического "сынка" - устало-беспомощное лицо, опущенные плечи, огромный, на три размера больше, китель, а голенища сапог настолько широкие, что ноги похожи на пестики в ступах. Елин почти всегда молчит, но несогласно молчит, со скрытым протестом, что ли... Это и бесит Зуба больше всего. - Елин! Сюда иди! - скомандовал Зуб. - Сколько дней до приказа осталось? - Сто. - А до первой партии? - Сто двадцать девять, - без запинки ответил Елин. Позавчера он замялся, и я с трудом успокоил разбушевавшегося Зуба. Но сегодня ефрейтор удовлетворен ответом, даже на лице появилось нечто напоминающее улыбку, и все же отвязаться от него не так-то просто: - Принеси иголку. Елин достал из-за отворота пилотки иглу с белой ниткой, а Зуб тем временем вынул из кармана маленький календарик с аэрофлотской блондинкой. У любого солдата имеются такие календарики, каждое утро протыкается очередное число, и если поглядеть на свет, то по количеству светлых точек становится ясно, сколько дней прошло, а значит - сколько осталось до дома. Мой календарик уже напоминает мелкую терку. Зуб, победоносно кряхтя, проткнул новый день и снова впился в Елина: - Койку заправь. Две минуты. Время пошло! Заправить койку по-военному не так-то просто. Штука заключается в том, чтобы одеяло было натянуто ровно, будто доска. Но этого мало, по краям одеяло "отбивается", т. е. его подвернутые края должны выглядеть, как торцевые стороны широкой, ровно отпиленной доски. "Отбивка" наводится при помощи табурета и ребра ладони. Я и сам намучился, пока осваивал технологию. Сначала "отбивка" казалась мне жутким идиотизмом, и, сохранив это убеждение в целом по сей день, я все же должен признаться: если войти в казарму, где в ряд выстроились заправленные, с параллельными стрелками койки, а подушки взбиты и туго обтянуты наволочками, да при этом "гор-рыт" натертый суконками пол - впечатление внушительное... - Разве так заправляют, чудило! - Зуб раздраженно перевернул неумело убранную постель - плод стараний Елина. - Смотри и учись, сынок! Зуб ловко натянул одеяло, лихо взбил подушку, молниеносно навел стрелки. - Ровно минута! - полюбовался он своей действительно мастерской работой и снова перевернул постель. - Заправишь свою, а потом мою - для тренировки. Время пошло. Ну... - Не буду, - чуть слышно проговорил Елин. - Что?! - Я вообще не понимаю, зачем это нужно... - Что?! Что ты сказал?! А тебе и не нужно ничего понимать, понял? Положено так. По-ло-же-но! - И Зуб, схватив страстотерпца за борт кителя, встряхнул с такой силой, что пуговицы градом застучали по полу. - Я из тебя борзость-то вытрясу! Понял? Понял?! Но Елин только помотал головой. Во время инцидента работа в казарме остановилась: молодые с безысходным сочувствием (лишь Малик с деланным осуждением) следили за подавлением бунта, но, разумеется, никто и не подумал заступиться за однопризывника, не положено. А ведь только один замерший со шваброй в руках двухметровый Аболтыньш, занимавшийся на "гражданке" греблей, мог бы хорошим ударом красного, в цыпках и трещинах, кулака вбить Зуба в пол по уши; и случись Эвалду защитить того же Едина от какого-нибудь чужака, он бы так и сделал. Но поднять руку на своего "старика" невозможно, хотя иной раз надо бы. "Старики" реагировали по-разному: с одной стороны, их возмущала непокорность "борзого салаги", с другой - раздражала настырная жестокость однопризывника. А Зуб крепко держал Едина за борт изуродованного кителя и, судя по выражению лица, прицеливался, куда бы определить завершающую затрещину. - Зуб, ну почему от тебя столько шума? - вдруг раздался утомленный голос Валеры Чернецкого. - Заколебал ты своей силовой педагогикой! - Ничего, пусть жизнь узнает! - с клинической убежденностью огрызнулся Зуб. Сколько рал я давал себе слово не вмешиваться в его игры, но это выше моих сил. - Отпусти парня! - ласково попросил я прерывистым от наигранного спокойствия голосом и спрыгнул со своего второго яруса. Зуб повернул в мою сторону удивленную поросячью физиономию: - Не понял! - Вырастешь, Саша, поймешь! Отпусти его! По казарме прокатился ропот удивления, который в театре достигается тем, что все начинают одновременно произносить одно и то же слово, например, "восемьдесят девять". Но здесь ропот натуральный: "старики", да еще из одного расчета, ссорятся из-за "салаги". Невероятно! - Дежурный, на выход! - вдруг раздался вполне приличный вопль дневального Цыпленка, тут же истошно подхваченный старательным Маликом. В казарме произошла мгновенная перегруппировка: молодые принялись усердно наяривать пол, остальные катапультировались из коек и начали стремительно одеваться. Един полез под кровать собирать раскатившиеся пуговицы. Никаких следов! Офицеров случившееся не касается. В казарму между тем разворачивался и входил своевременно обнаруженный старшина Высовень. Обведя полуодетый солдатский коллектив памятливым взглядом, со словами "сгною на кухне" он выгнал личный состав шестой батареи самоходных артиллерийских установок на зарядку. А замешкавшемуся заряжающему из башни рядовому Купряшину втянул жесткой отеческой ладонью по мыслительной части, туго обтянутой уставными сатиновыми трусами.

5

...Строй рассыпается. Комбат Уваров сердито и, растерянно оглядывается на замполита. И тут я слышу слова: - Ефрейтор Зубов, рядовой Купряшин, ко мне!.. Это скомандовал майор Осокин. Следом за офицерами мы возвращаемся в казарму. За окном ребята разбираются повзводно и порасчетно, обсуждая, кому где искать. Доносится голос старшины Высовня: - Ну что, чепэшники, допрыгались? Замордовали парня... Комбат Уваров, играя желваками, терзает свою фуражку. Майор Осокин медленно обводит Зуба взглядом и брезгливо спрашивает: - Так что у вас произошло с рядовым Единым? Зуб сопит в ответ. Возможно, вопрос обращен и ко мне, но я тоже помалкиваю. А что говорить? Виноват, хотел предотвратить, встал грудью, но силенок не хватило, не получилось... А что получилось? Пропал солдат. Такое бывает: обиделся и просто убежал куда глаза глядят, а если не убежал... - Что произошло? Я вас спрашиваю, ефрейтор Зубов?! - угрожающе повторяет замполит. - Мы с ним поссорились... - вдруг как-то по-детсадовски взблеивает Зуб. Комбат Уваров судорожно кривит рот и отворачивается. - Поссорились... - горько передразнивает майор. - С таким бугаем поссоришься! За что ты его избил? - Нет... Я только... - Хватит! - обрывает Осокин. - Слушай меня, Зубов, внимательно: всю округу носом вспашешь, а Елина мне найдешь! Упаси бог, с ним что-нибудь случится! Ты меня понял? - П-понял! - часто кивает совершенно раскисший борец за "стариковские" права. - Иди! Зуб неуверенно отдает честь, поворачивается, чуть не потеряв равновесие, а из казармы выскакивает совсем уж както боком. - Эх, Купряшин, Купряшин, - переключается замполит на меня. - А я-то думал, ты друзей в обиду не даешь... Куда мог пойти Елин? Земляки у него в других батареях есть? - Кажется, нет... - С Зубовым ты из-за него дрался? - Из-за него, - соглашаюсь я, лишний раз убедившись, что сбор информации у майора Осокина поставлен грамотно. - Почему ко мне не пришел? - строго спрашивает замполит, хотя сам перестал бы меня уважать, прибеги я к нему с весточкой в зубах. - Не успел, - вздохнув, отвечаю я. - Не успел... Теперь, если что, всю жизнь будешь локти кусать! Не успеел... Иди, догоняй своих... Выбегая на улицу, я слышу, как комбат Уваров глухо обращается к замполиту: - Товарищ майор, разрешите... - Не разрешаю! - зло обрывает Осокин.
* * *
На "гражданке" физкультура и спорт - твои личные трудности, а в армии это важная часть службы, большое, общегосударственное дело. Потому каждое утро над городком повисает топот сотен бегущих ног, во всех направлениях - повзводно - ребята спешат на зарядку. Все эти ручейки, словно огромный темный водоворот, втягивает в себя полковой плац, по которому каждый день мы делаем несколько кругов. Те, кто посильнее, бегут по самому краю, где брусчатка переходит в асфальт; слабые, облегчая себе жизнь, держатся ближе к середине, и кажется, будто их поглощает водоворот. Утром, получив реактивное ускорение от могучей десницы старшины Высовня, я полетел на зарядку. Сделав нужное количество кругов по плацу, боковой дорожкой мы направились в спортгородок, где под командой неумолимого Зуба молодые стали наращивать мускулатуру и качать прессы, а "старики" разбрелись по любимым снарядам. Шарипов с гиканьем делал на перекладине "солнышко", здоровенный Титаренко жонглировал траками, Чернецкий изображал грациозные пируэты некой восточной борьбы, а я, лениво пробежав полосу препятствий, остановил свой выбор на яме с песком, где меня и настигла задумчивость. А поразмышлять было о чем: конечно, я сделал ошибку, при всех связавшись с Зубом из-за Елина, нужно было поговорить потом, с глазу на глаз. И вообще вся эта история мне не нравилась еще и потому, что была продолжением моих личных неприятностей и переживаний, ознаменовавших первый год службы. Помню, когда собирался в армию, больше всего боялся разных физических испытаний: думал, вот забуду открывать рот во время залпа и лишусь слуха или не выдержу того же марш-броска. Но бег с полной выкладкой меня не убил, рот открывать я не забывал. Самым тяжелым оказалось совсем другое... Однажды ночью меня разбудил рядовой Мазаев и распорядился принести ему попить. Я сделал вид, что не понимаю, и перевернулся на другой бок, но он с сердитой настойчивостью растолкал меня снова и спросил: "Ты что, сынок, глухой?" И я, воспитанный родителями и советской школой в духе самоуважения и независимости, крался по ночному городку в накинутой прямо на серое солдатское белье шинели затем, чтобы принести двадцатилетнему "старику" компотика, который на кухне для него припасал повар-земляк. Попить я принес, но поклялся в душе: в следующий раз умру, но унижаться не буду! "Следующий раз" случился наутро. Мазаев сидел на койке и, щелкая языком, рассматривал коричневый подворотничок. Потом он подозвал меня и, с отвращением оторвав измызганную тряпку, приказал: "Подошьешь". И так же, как Елин сегодня, я ответил: "Не буду". И так же, как Елин сегодня, подчинился, успокаивая свою гордость тем, что так положено, не я первый, не я последний, нужно узнать жизнь, придет и мой час, ну и так далее... А ночью с ужасом проснулся от мысли: если бы Лена увидела, как я унизился, она сразу же разлюбила меня. Конечно, Лена ничего не увидела и не узнала, но на прочности нашей любви это совершенно не отразилось. А Мазаев еще не раз и не два учил меня жизни, и особенно ему не нравилось то, что я москвич. По-моему, он вообще представлял себе столицу в виде огромного, рассчитанного на восемь миллионов спецраспределителя! Все, случившееся некогда со мной, и все, что переживал сегодня Елин, имеет свое официальное название - неуставные отношения. Несколько раз перед строем нам зачитывали приказы о том, как кто-то отправился в дисбат именно за издевательство над молодыми солдатами. А весной нас возили на показательный трибунал. Один из обвиняемых - здоровенный парнюга, покалечивший призывника, после приговора заорал хриплым басом "мама" и зарыдал. После отбоя в казарме мы долго обсуждали увиденное. - Пять лет! - стонал Шарипов. - Очертенеть можно! - Закон суров, но это закон, - спокойно заметил Валера Чернецкий, обрабатывая ногти надфилем. И тут с неожиданной яростью высказался Зуб: "Из-за какого-то салабона человек пропал!" - Да ведь он чуть не убил молодого-то! Балда... - удивился невозмутимый Титаренко. - Распускать сынков не надо, тогда и бить не придется! - разошелся Зуб. - А если бить - так по-умному... - Как тебя Мазаев лупил? - простодушно поинтересовался я. - Хотя бы и так! - огрызнулся Зуб и вдруг заорал: - Цыпленок, свет выключить! Быстро! И почтенный отец семейства молниеносно соскочил со второго яруса на пол, строевым шагом подошел к выключателю и согласно сложившемуся ритуалу трогательно попросил: - Товарищ выключатель, разрешите вас вырубить! Немного подождав, словно электроприбор мог ответить, Цыпленок осторожно погасил свет. Мне всегда хотелось узнать, что думают о "стариковстве" офицеры. И вот как-то я сидел в штабе дивизиона и по распоряжению комбата чертил графики, а рядом что-то строчил в тетрадке прилежный лейтенант Косулич. Честно говоря, сначала мы посмеивались над взводным: командовал он таким тоном, точно извинялся за причиняемые неудобства. Но потом оказалось, наш тихоня знает технику получше комбата - такое впечатление сложилось у меня после тактических занятий и нескольких суббот, проведенных вместе с Косуличем в ангарах, возле самоходок. А громкий командный голос взводный обязательно выработает: на то у него и погоны со звездами, а у нас байковые. - Товарищ лейтенант, давно хотел спросить, да все как-то неудобно... - профессионально робея, начал я. - Я вас внимательно слушаю! - отозвался взводный, который даже к Цыпленку обращался на "вы". - Как вы считаете, откуда пошло "стариковство"? - Неуставные отношения?.. - встревоженно переспросил Косулич. - Вас это интересует в связи с конкретной ситуацией или теоретически? - Чисто научный интерес! - успокоил я насторожившегося взводного. - Вы знаете, - посерьезнел он и поправил очечки, - я тоже часто об этом думаю. Говорят, все началось после сокращения сроков службы в 67-м году. Давайте смоделируем: вы служите три года, а новые призывы - только два! - Жуть! - возмутился я. - Не надо драматизировать! - возразил лейтенант. - Конечно, не будем! - согласился я, потому что офицер, изначально заряженный на двадцать пять лет, никогда не поймет, что значит для солдата прослужить лишний год! - Но обстоятельства сложились так, - продолжал взводный, - что "трехлетки" стали срывать зло на "двухлетках"... А дальше нечто вроде цепной реакции... - Я свое огреб, а теперь ты получи! - подсказал я. - Примерно... - согласился лейтенант. - Но я думаю, что тут дело посложней. Начнем с того, что разделение на возрастные касты было во все времена характерно для замкнутых коллективов, каковыми являются не только армейские подразделения. Например, в пажеском корпусе тоже были "неуставные отношения"... - И ничего нельзя сделать? - Почему нельзя! Раньше куда хуже было, а теперь за это взялись. Но понимаете, Купряшин, тот же комбат ведь командует батареей, а не вашими отношениями. Вот где сложность! Нужно, чтобы воины сами прониклись... Понимаете?! Поэтому давайте-ка проведем комсомольское собрание с повесткой: "Армейский комсомол - воспитатель молодого пополнения". Попросим замполита выступить, корреспондента из нашей многотиражки позовем... Договорились? И вы выступите как член бюро батареи. Значит, я в план включаю? - И Косулич полез в стол за красиво оформленной папкой... Собрание мы, разумеется, провели, а в "Отваге" о нем поместили заметочку под названием "Мужской разговор". Дело было так: мы с песней подошли к казарме, по команде старшины Высовня забежали в ленкомнату и расселись. Избрали в президиум Осокина, Уварова, Косулича и поручили вести собрание недавно пришедшему из "учебки" младшему сержанту Хитруку, который и на полигоне-то ни разу не был, а постоянно курсировал между штабом и клубом. Зато ночевать он приходил в батарею, поэтому отлично понимал, что значит высокий титул "старика". Хитрук что-то замямлил, опасливо поглядывая в сторону ветеранов батареи, устроившихся на "Камчатке", но они с нарочитым одобрением захлопали, и младший сержант передал слово майору Осокину. Замполит хорошо говорил об отдельных фактах неуважительного отношения к молодежи, о совсем уж единичных случаях издевательства над призывниками. Он подчеркнул, что эти негативные явления, в принципе несвойственные нашей армии, серьезно сказываются на боевой и политической подготовке личного состава, подрывают атмосферу товарищества в подразделениях - поэтому с ними нужно бороться всем жаром комсомольских сердец, активно прибегая как к критике, так и к самокритике... Лейтенант Косулич ловил каждое слово замполита и даже что-то записывал в блокнот, а комбат равнодушно пересчитывал награды на мундирах наших "отцов"-маршалов, чьи портреты теснились на стене. Неожиданно слово попросил Валера Чернецкий, встал, раскланялся, точно конферансье, и начал: - Товарищ майор, если не ошибаюсь, везде у нас пишут о наставничестве. Так? - Так. - Должен опытный воин наставлять призывников? - Должен. - А опыт закрепляется как? На практике. Значит, чем больше салабон... простите... чем больше молодой воин сделает, тем быстрее освоится, переймет опыт. Правильно? - Н-ну, правильно... - насторожился Осокин. - Ну, а раз правильно, то это никакие не издевательства, а самое обыкновенное наставничество. И лучших "стариков" наставников нужно даже поощрять! Я вот, например, еще ни разу в отпуску не был. Правильно? В ленкомнате раздалось одобрительное хихиканье. Косулич сокрушенно покачал головой, младший сержант Хитрук помертвел, а комбат Уваров нехотя улыбнулся. - Нет, неправильно! - дернув головой, сердито ответил замполит. - Вопервых, ты забыл, как год назад жаловался, что у тебя старослужащие деньги отбирают. Было? Молчишь. Ну-ну... А, во-вторых, в Вооруженные Силы вас, товарищ рядовой, призвали не педагогические таланты выказывать, а Родину защищать! Без армии нет Родины, а без дисциплины нет армии! И ничто так не разъедает дисциплину, как неуставные отношения! - Товарищ майор, это же просто красивая традиция! - начал оправдываться Валера. - Так время быстрей идет, веселее... - Нет, Чернецкий, это не забавная традиция, не веселая игра... Это ржавчина, разъедающая армию изнутри! Ведь не дай бог что-то случится, в бой вы пойдете все: и молодые, и "старики" сопливые... На войне, знаете, наставник тот, кто уцелел. Кстати, там "стариками" и называются те, кто выжил. - Товарищ майор, - спросил я. - А в Афганистане есть "стариковство"? - Хороший вопрос! В ограниченном контингенте, - медленно, явно подбирая слова, начал Осокин, - служат такие же парни, как вы. И непорядков, будем откровенны, там тоже хватает. Но я хочу рассказать вам один случай. По-моему, характерный... Я возвращался домой, в Союз. Мы сидели на аэродроме и ждали самолет. Рядом устроились на чемоданах, как сказал бы Чернецкий, "старики"... - "Деды"! - подсказал Валера. - После приказа "дедами" становятся! - Спасибо за консультацию! - кивнул Осокин. ...Парни сидели на чемоданах и весело рассуждали о том, кто как проведет свой первый день на "гражданке". Один срочно хотел бежать к подружке, другой мечтал встретиться со знакомыми пацанами, третий жаждал врубить стереосистему и целый день пролежать на диване. А мощный сержант-сибиряк шумно рассказывал, какие замечательные пельмени лепит его мать. Кроме того, доподлинно известно: к возвращению сына она заморозила чуть ли не тысячу штук! И он приглашал всех махнуть прямо к нему - на пельмени... Наконец приземлился самолет, загруженный молодыми, еще не обстрелянными ребятами... - Салагами, - усмехнувшись, поправился замполит. - Я не путаю, Чернецкий? Нет? Слава богу... ...Самолет быстро заправился, принял, как говорится, на борт тех, кто возвращался в Союз, и начал было выруливать на взлетную полосу. Тут стало известно, что душманы громят кишлак неподалеку от аэродрома (совсем обнаглели!), и в бой решено бросить только-только сошедшую с трапа молодежь! Сразу. Интернациональный долг! И тогда "старики" вышли из самолета и сказали: "Не надо! Не надо их... Они же еще ничего не умеют - зря ребят положите. А мы уж в последний раз тряхнем... стариной!" В этом месте Осокин дернул головой, подошел к окну и потрогал задвижку. ...Они улетели на следующий день, но не все. И того парня, которому мать налепила тысячу пельменей, его тоже не было... - Вот, товарищи комсомольцы, - закончил замполит, - что я хотел рассказать вам о наставничестве. Ясно? - Ясно! - кратко и безо всяких подтекстов отозвался Чернецкий. А сидевший со мной рядом Зуб тяжко вздохнул и вытер пилоткой настоящие слезы. - И еще, - продолжал Осокин. - Если что-нибудь узнаю про ваши "дембельские" художества, виновный в лучшем случае за ворота части выйдет 31 декабря, ровно в 23.59. Это я вам говорю как наставник. Кстати, угроза майора была вполне реальна. Общеизвестный рядовой Мазаев долго бродил в своей пушистой шинели по городку и пропал в самом деле лишь под Новый год. Выступая в заключение, младший сержант Хитрук пел о том, что после такого собрания по-старому жить невозможно, что, обновляясь со всем народом, мы каленым железом выжжем скверну неуставных отношений из наших сплоченных рядов, что в эпоху тотальной борьбы за мир особо важна бдительность и боевая готовность... - При этом он с извинением поглядывал на "Камчатку", где сидели "старики". Сначала я тоже хотел выступить на собрании, даже несколько дней обдумывал и мысленно произносил свою речь, суть которой, как я теперь понял, сводилась в основном к призыву: "Ребята, давайте жить дружно!" В общем, детский лепет на лужайке! Но когда лейтенант Косулич показал глазами - мол, сейчас твоя очередь, я так замотал головой, что чуть не свернул себе шею. А может быть, зря я отказался. Мы, чтоб жить спокойно, часто двигаем на трибуны трепачей, вроде Хитрука, а потом жалуемся, будто ничего не меняется, но ведь ничего не делаем, ничего не меняем мы сами! И сидим в яме с песком и размышляем, почему жизнь устроена так, а не иначе?

6

...Выбегая на улицу, я слышу, как комбат Уваров глухо обращается к замполиту: - Товарищ майор, разрешите... - Не разрешаю! - обрывает Осокин. Дрожа от возбуждения, я мчусь в сторону автопарка и вскоре обгоняю Зуба. Он курит на ходу, и ночной ветер высекает искры из его сигареты. Заметив меня. Зуб хочет заговорить, даже поворачивается в мою сторону, но тут, конечно, вспоминает приговор ночного суда. Не положено: я ведь теперь снова "салага"! Но блюстителю суровых "стариковских" законов страшно наедине с мыслями об исчезнувшем Елине, и он прибавляет шагу ровно настолько, чтоб не отстать от меня и одновременно не идти рядом с презренным парией, между прочим, поощренным недавно благодарственным письмом на родину. - Эй, подождите! - Из чердачного окна выныривает чья-то голова, раздается грохот на лестнице, и перед нами возникает Цыпленок. Он тут же сообщает, что почти все чердаки и подвалы проверены и что в городке ловить больше нечего, а искать нужно в автопарке, где недавно под "самоходкой" спрятался и уснул парень из батареи управления, обидевшийся на своего старшину. Может быть, Елин выплакался и тоже дрыхнет гденибудь под ракитовым кустом, не зная, какая каша заварилась из-за него? С молодыми такое бывает. По пути задыхающимся голосом осведомленный папа Цыпа рассказывает нам, что, собственно, произошло. Оказывается, лейтенант Косулич, выполнявший вчера обязанности вождя и учителя кухонного наряда, заметил, что рядовой Елин не работает, но сидит в углу, уткнувшись лицом в колени. На вопрос "кто обидел?" Серафим ответил "никто". "Заболел, что ли?" - встревожился добросердечный взводный. "Да, живот схватывает..." И тогда Косулич отправил Едина в санчасть, гуманно рассудив: если заболел - вылечат, а если притворяется, то начальник медслужбы капитан Тонаев быстро мозги вправит... Цыпленок раздувает ноздри, изображая свирепого начмеда, и возобновляет рассказ. Елин предупредил ребят, что только примет лекарство и сразу вернется. В ответ ему горячо порекомендовали в качестве надежного лечебного средства двухведерную клизму. Елин печально улыбнулся, ушел и до сих пор не возвращался. Лейтенант Косулич спохватился к ужину, но капитан Тонаев недоуменно пожал плечами: "Не видел такого! Может быть, фельдшер принял?.." Направляясь домой, начмед решил проверить неприкосновенность запасов целебного спирта в своей праздничной санчасти, а также спросить о рядовом Елине из шестой батареи. Оказалось, днем приковылял какой-то молодой из хозяйственного взвода: накануне он неудачно намотал портянки и буквально стесал пятки во время кросса. Из шестой батареи никто не приходил. Капитан Тонаев удивился, заглянув на склад медикаментов, дал дежурному фельдшеру по шее и три наряда вне очереди и позвонил Косуличу, тот, в свою очередь, не на шутку перепугался и бросился в раздевалку проверять, на месте ли обмундирование Елина: кухонный наряд переодевается в старенькие засаленные "хэбэ". - Обыскали карманы и, представляете, - Цыпленок чуть не хлопает крыльями, - нашли письмо! Про несчастную любовь!.. - Значит, письмо нашли?! - вскидывается Зуб. - А дальше?
* * *
Вернувшись с зарядки, я отправился в бытовку бриться и обнаружил там Елина, с обреченным видом он пришивал выдранные пуговицы. Лучшей ситуации для разговора не придумаешь. - Послушай, Фима, - начал я задушевным голосом и увидел, как вздрогнул Елин, давно не слышавший своего имени. - Ты особенно не расстраивайся. Зуб, конечно, заводной парень, но его в свое время тоже гоняли, особенно Мазаев... - Говорил я совершенную чепуху, но остановиться не мог. - Скоро мы уволимся, полгода "скворцом" побудешь, а там уже и "дембельский" альбом готовить надо. Главное, не бери в голову! Дома-то все в порядке? По тому, как Елин глубоко вздохнул и промолчал, я понял, что дома-то как раз не все в порядке. Вычислить ситуацию было несложно: мама с папой не разлюбят и письмо написать не забудут. Если б кто-то серьезно заболел или, не дай бог, помер - Елина по телеграмме отправили бы в краткосрочный отпуск. А он здесь, сидит и орудует иголкой. Остается заурядная, но чреватая тяжелыми осложнениями "салажья" болезнь - разочарование в женской преданности. Ну что же, я сам прошел через такое и поэтому хирургически точным вопросом коснулся раны: - Последнее письмо от нее давно получил? - Месяц назад. - Подожди, тебе же вчера письмо было! - Это не от нее. - Значит, теперь от нее жди! - От нее больше не будет. Елин наклонился перекусить нитку, и на кителе расплылось мокрое пятнышко. - Почему больше не будет? - спросил я, словно не понимая. И тогда он достал залохматившийся по краям конверт. Я прочитал письмо. Это была обыкновеннейшая армейская история, Елинская подружка сама написать не решилась, а попросила их общего друга, на которого наш балбес, уходя, оставил свою зазнобу. После сбивчивых предисловий - "сердцу не прикажешь", "правда между товарищами прежде всего" - тот хмырь сообщал, что "давно любит Люсю" и что неделю назад они подали заявку. Вот ведь какой гад! Нравится - женись, но зачем плевать в душу парня, который, между прочим, охраняет твой блудливый покой. Мне рассказывали один случай, девчонка писала до последнего дня: люблю, жду, приезжай! Он приехал - здрасьте! У нее давно муж и ребенок ползает. Парень, конечно, мужу в торец, ей, я думаю, тоже. И успокоился. А она ему логично объяснила: "Тебе и так было тяжело, не хотела расстраивать..." Может, случай этот - вранье, но уж коли обманывать - как та девчонка. Елину я сказал другое: - Во-первых, Серафим, рубить лучше сразу - значит, не любила. А то, бывает, путается со всем микрорайоном и ждет. Знаешь, у девчонок такая теория появилась: главное - верность духовная. Во-вторых, зема, давай философски. Девчонок тоже в чем-то понять можно. Вот мне одноклассница написала (написала она не мне, а Чернецкому, но в данном случае это значения не имело). Ждала парня два года, а он вернулся и смотреть не хочет: у него, видите ли, за время службы вкус изменился. А ей куда два года домашнего ареста девать? Можно ее понять? - Можно... Правильно ребята еще в карантине говорили: хочешь спокойной службы - сразу забудь. Я же чувствовал, что-то у них не так! И на проводах тоже. Обидно только! - А мне, думаешь, не обидно было? - сказал я и осекся. Елин смотрел на меня, ожидая продолжения. Ну уж нет! - В общем, так, - подытожил я. - Выбрось все из головы - этого добра у тебя еще навалом будет! А теперь давай договоримся насчет Зуба. Я, конечно, с ним потолкую, но и ты старайся не связываться. Сам понимаешь, "этот мир придуман не нами..." - А, по-моему, мы сами это свинство придумали и сами мучаемся, - вдруг выдал бывший пионерский вожак. - Но я не буду терпеть! - Ну, и что ты сделаешь? - Я? Знаю! Вот увидишь! Я... Я... - Ладно тебе! "Я, я"! Лучше скажи, тебя не в честь шестикрылого Серафима назвали? - Н-нет! - удивился Елин и улыбнулся, обнажив два заячьих зуба. - Просто у моего дедушки... Но сколько крыльев было у елинского деда, я так и не узнал: дверь распахнулась, и в бытовку вошли майор Осокин и комбат Уваров. Мы вскочили. - Вольно. Занимайтесь своим делом, - разрешил замполит и, оглядев бытовку, сказал: - М-да... Хотя сегодня воскресенье, меня нисколько не удивило появление комбата и замполита: в дни солдатских праздников, таких, как "сто дней", офицеры не знают покоя. Осокин колупнул пальцем штукатурку, попробовал ногой расходившуюся половицу, еще раз оглядел комнату и остановил глаза на Елине. - Майский? - спросил он комбата. - Так точно, - подтвердил Уваров. - Ну, как служба? Привыкаешь? - осведомился майор. - Привыкаю, - промямлил Елин и, почувствовав, что ответ прозвучал не повоенному, добавил: - Так точно! Вообще "так точно" и "отставить" удивительно въедливы. Я, например, замечал, как старшина Высовень, начав что-то делать неверно и заметив это, сам себе командует вполголоса: "Отставить!" - Дай-ка сюда! - неожиданно потребовал замполит, протянув руку к кителю. - Кто же это тебе все пуговицы с мясом выдрал? Наступила тишина, только глухой топот доносился со второго этажа. - Я вас спрашиваю, товарищ рядовой! Елин стоял, опустив голову, и крутил в пальцах непришитые пуговицы. - Купряшин, что здесь произошло? Я понимал, что нужно оперативно соврать: ну, зацепился и так далее. Но выгораживать Зуба мне не хотелось, ейбогу, стоило бы поглядеть, как он будет извиваться перед замполитом, потому что ефрейтор такой храбрый только с молодыми и то не со всеми: здорового Аболтыныпа он, например, старается не "напрягать". Подумав так, я открыл рот и ответил: - Не знаю, товарищ майор. - Кто командир расчета? - Осокин дернул головой и повернулся к комбату. - Сержант Титаренко. - Это там, где Зубов? - что-то припоминая, спросил замполит. - Так точно, товарищ майор. Я разберусь и вам доложу! - торопливо заверил комбат и, выходя из бытовки вслед за побагровевшим Осокиным, резанул нас бешеным взглядом. - Все - хоккей! Да садись ты! - успокоил я разволновавшегося Елина, и тот вернулся к своим реставрационным работам. Но мне-то было ясно, что дело приняло скверный оборот! Комбат не первый год на этой работе и, зная Зуба, как облупленного, конечно, догадался, кто тряхнул Елина. Сама по себе случившаяся история не стоила выеденного яйца, когда бы не замполит. Уж он-то разберется, кто обрывает молодым пуговицы и почему командир батареи допускает подобные безобразия во вверенном ему подразделении. Поэтому можно представить, из каких слов сейчас состоит внутренний монолог Уварова. И я тоже, чурка неотесанная: "Не знаю, товарищ майор". А что сделаешь? Есть заповедь - не заклади! То есть - не заложи! Вот черт, такой день и так паршиво начался! - Батарея, выходи строиться! - натужно проорал Цыпленок. Обычно первыми выскакивали из дверей "салаги", потом с солидной неспешностью выходили "лимоны", наконец, выплывали уставшие от жизни "старики". Они неторопливо занимали промежутки в строю, заботливо припасенные молодыми. В этот момент обычно возникал жизнерадостный старшина Высовень, и начиналось: - Аболтыньш! Молчание. - Аболтыньш! - Я! - Головка от крупнокалиберного снаряда. Не спи - замерзнешь! Но построения по всем правилам не получилось, потому что вместо прапорщика, влюбленного в меткое народное слово, перед шеренгой стоял разозленный комбат Уваров, и встречал он явление личного состава народу таким взглядом, что даже самые лихие "старики", вроде Шарипова, менялись в лице, торопливо застегивали воротники и перемещали ременную пряжку с того места, где обычно расположены фиговые листочки, на плотную дембельскую талию. - Вот черт, сам поведет, - тоскливо сказал мне Чернецкий. - И чего ему дома не сидится, с женой, что ли, поругался? Заслышав про комбатову жену, Шарипов лукаво толкнул меня локтем. - Нет, боится, - ответил вместо меня Зуб. - Помнишь, в день приказа он вообще в казарме ночевал? - Мать честная! И так двадцать пять лет жить! - покачал головой Камал. - Отставить разговоры! Батарея, равняйсь. Смирно! - Титаренко строевым шагом подошел к комбату, лихо повернулся и, отдав честь, отчеканил: - Товарищ старший лейтенант! Шестая батарея построена. Заместитель командира взвода сержант Титаренко. - Здравствуйте, товарищи артиллеристы! - недружелюбно поприветствовал нас комбат. - Ва-ва-ва-ва-ват! - проревела батарея, что в переводе означает: здравия желаем, товарищ старший лейтенант. Затем Уваров принял из рук Титаренко красную папку со списком личного состава и провел перекличку, в ответ на каждое "Я!" вперяя испытующий взгляд и чувствуя себя в эту минуту, наверное, обалденным психологом. Потом, перестроившись в колонну по четыре, мы отправились в столовую, но путь, обычно занимавший пять минут, на этот раз длился полчаса. - Батарея! - скомандовал комбат. И тотчас на брусчатку обрушились слабенькие ножки молодых - словно горох по полу запрыгал. - Отставить! Кругом! И мы вернулись к родной казарме, остановились и застыли, как декабристы, ожидавшие помощи со стороны несознательных народных масс. Я переминался с ноги на ногу и думал о том, что комбат, хотя и неплохой мужик, но с самодуринкой: то ему на все наплевать, то хочет враз все переделать. Лично мне симпатичнее лейтенант Косулич или даже прапорщик Высовень, они тоже иной раз любят дисциплиной подзаняться, погонять туда-сюда, но делают это без упоения, а, так сказать, подчиняясь суровым обстоятельствам. И хотя взводный при этом утомительно вежлив, а старшина обзывает нас "плевками природы" и "окурками жизни", зла на них никто не держит. - Батарея! - скомандовал старлей, решив, что мы все осознали, и строй снова двинулся к столовой. На подмогу немощным "салагам" и "скворцам" пришли "лимоны", сообразившие, что положение нужно спасать, хотя в принципе свое они уже оттопали. Но горох остался горохом, правда, несколько увеличился в размерах. - Отставить! Кругом! И опять мы неподвижно стояли возле казармы. - Хреновые дела, - шепнул Зуб, до сего момента не замечавший меня. - Комбата кто-то разозлил. Хотел я было объяснить однопризывнику, что этот "кто-то" - он сам, но решил не опережать события. Наконец, с третьей попытки, когда, забыв свою гордость и вспомнив далекую молодость, приударили ножкой и "старики", дело пошло на лад. В казармах задребезжали стекла, казалось, еще один удар - и вся батарея во главе с комбатом провалится сквозь гудевшую брусчатку. - Запевай! С песней повторилось то же самое, что и со строевым шагом. Но в более сжатые сроки. И когда каждый топал и пел из последних сил, а батарея стала похожа на громыхающий колесами и подающий непрерывный гудок локомотив, комбат решил, что жратву мы заработали, и повел нас на завтрак. По команде мы забежали в столовую и, как обычно, расселись за пятью длинными столами - у окошка "старики", а дальше, к проходу, в соответствии со сроками службы, - остальные. В огромном зале висел милый сердцу каждого солдата густой звон мисок и ложек, а на стене красовался знаменитый лозунг, выполненный клубным деятелем младшим сержантом Хитруком:

ХЛЕБА К ОБЕДУ В МЕРУ ЛОЖИ, ХЛЕБ - ЭТО ЦЕННОСТЬ, ИМ ДОРОЖИ!
Питание личного состава батареи строилось обычно следующим образом: первыми хлеб, кашу, мясо и прочее "ложили" "старики". Но поскольку у них перед "дембелем" аппетит почему-то пропадает, то молодым, которым всегда хочется рубать со страшной силой, еды хватает, разве что чай бывает неприторным. Но никто и не говорит, что служба - сахар! Главный ритуал "ста дней" в том-то и заключается, что сегодня все происходит наоборот: первыми еду берут самые молодые, а мы - под конец. Естественно, они смущаются и стремятся, косясь на ветеранов батареи, взять кусочки поплоше, но картина все равно впечатляет! Затем начинается кульминация: "старики" отдают молодым свое масло. Все это, по замыслу, должно символизировать преемственность армейских поколений. Но когда свою желтую шайбочку я положил на хлеб Елину, тот посмотрел на меня такими глазами, что весь ритуал, казавшийся мне очень остроумным, вдруг представился полным идиотизмом. Я рубал солдатскую кашу "шрапнель" и думал о том странном влиянии, какое оказывает на меня нескладеха Елин. С ним я снова переживаю свои первые армейские месяцы, когда думаешь, будто шинель, китель, сапоги и т. д. - это уже навсегда, будто домой не вернешься ни за что; когда все вокруг пугающе незнакомо, когда находишься в страшном напряжении, словно зверь, попавший в чужой лес; когда можно закричать оттого, что из дому снова нет писем, когда от жестокой шутки немногословного "старика" душа уходит в пятки, когда понимаешь, что жить в солдатском обществе можно только по его законам и нельзя купить билет да уехать отсюда, как сделал бы на "гражданке", не сойдясь характером с тем же самым Зубом. Армия - это не военно-спортивный лагерь старшеклассников с итоговой раздачей грамот за меткую стрельбу из рогаток. Армия - это долг. У них - повинность, у нас - обязанность, но везде - долг! Значит, нужно смирить душу и вжиться. Сила характера не в том, чтобы ломать других, как считает Уваров, а в том, чтобы сломать себя!.. Стоп. А нужно ли ломать, нужно ли привыкать к тому, к чему приучил себя я? Может быть, прав смешно уплетающий "шрапнель" Елин: сначала мы сами придумываем свинство, а потом от него же мучаемся... Зачем все эти жестокие игры в "стариков" и "салаг"?! Армии они не нужны, даже вредны, если верить замполиту; я без своих дембельских привилегий обойдусь. Остается - Зуб, но и он как-нибудь перетопчется. Следовательно... - Встать! Выходи строиться, - скомандовал комбат. Я плеснул в рот остатки чая и направился к выходу. К сожалению, дисциплина порой несовместима с логическим мышлением. - Направо! Шагом арш! - продолжил свою воспитательную работу старший лейтенант. Я шагал и пел о том, что "всегда стою на страже", а сам думал, как после обеда, воспользовавшись законным личным временем, пойду в библиотеку, буду говорить с Таней. Удивительно, но с самого утра, вообразив себя Главпуром и решая актуальные проблемы политико-воспитательной работы в Вооруженных Силах, я почти не вспоминал о Тане. Да, все-таки солдат не должен много думать, иначе, как я сейчас, он теряет ногу и семенит, подпрыгивая, чтобы снова совпасть с родным коллективом. - Батар-рея! - рявкнул наш трехзвездный Макаренко, и сытый личный состав с такой силой шарахнул о брусчатку, что видавшие виды гарнизонные вороны взвились в воздух и обложили нас пронзительным птичьим криком.

7

- Значит, письмо нашли?! - вскидывается Зуб. - А дальше? Скотина! Он и сейчас думает только о том, как бы отвертеться, свалить случившееся на кого-нибудь другого, на ту же шалопутную елинскую подружку. Ему хорошо известны случаи, когда молодые делают над собой глупости из-за таких вот писем... Мы бежим по Аллее полководцев - заасфальтированной дорожке, по сторонам которой установлены щиты с портретами славных ратоборцев, начиная с Александра Невского. Аллея ночью освещается фонарями. Мимо нас мелькают рисованные лица - и мне мерещится, что вся героическая история русского оружия с осуждением смотрит нам вслед. А маршал Жуков даже хмурит брови, точно хочет сказать: "Что же это у вас солдаты пропадают?! Распустились!" Аллея полководцев кончается возле полкового клуба - многобашенного здания, похожего на средневековый замок. В этом замке работает библиотекаршей прекрасная принцесса по имени Таня. Таня - жена нашего комбата. И мне чудится, что налетевший ветер доносит запах ее необыкновенных духов. - Клевая у комбата жена! - глянув на меня, сообщает озабоченный Цыпленок. - Я давеча... - Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? - задыхаясь от злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб. - Ты оглох, что ли? Но я и сам могу рассказать ему, что случилось потом, после письма...

* * *
Солдатское воскресенье - это изобилие личного времени. Но расположение нашей части таково, что увольнений не бывает: идти некуда, ближайший населенный пункт - в тридцати километрах. Раз в полгода нас возят туда для торжественного братания с местной молодежью, в основном девчонкамистаршеклассницами. Не дай бог влюбиться: назначить свидание еще можно, но вот осуществить - полная безнадега. Правда, за полигоном проходит железнодорожная ветка, но поезда пролетают наши Палестины, не останавливаясь. Как говорит старшина Высовень, жизнь пронеслась мимо, обдав грязью... Воскресные дни у нас проходят однообразно: "салаги" пишут письма, "старики" сидят в солдатской чайной или готовятся к торжественному возвращению домой, по вечерам смотрим кино в клубе или телевизор в ленкомнате, днем принимаем участие в массовых спортивных мероприятиях. Сегодня, например, товарищеская встреча по волейболу между первым и вторым дивизионами. Но я решил после завтрака заняться своим дембельским хозяйством и отправился в каптерку. Там уже изнемогал над "парадкой" завистливый Шарипов, а у него за спиной примостился услужливый Малик и с упоением наблюдал за превращением обыкновенной уставной парадной формы в произведение самодеятельного искусства. Камал, поставивший перед собой сложную задачу - модно ушить форменные брюки, - походил на сосредоточенного хирурга и, орудуя попеременно то бритвой, то ножницами, властно требовал у ассистировавшего Малика: "Булавку! Бритву!" Вдоль стены, в два яруса, как в магазине "Одежда", висели "парадки" и шинели. Я снял с вешалок и разложил на длинном гладильном столе всю свою экипировку. Шарипов оторвался от работы и сокрушенно зацокал: моя - пушистая, словно мохеровая, шинель была предметом его постоянной зависти. В свое время ему досталась коротенькая шинелька б/у, вытертая, кое-где прожженная - и все старания привести ее в нормальный вид ничего не дали. Тщетными оказались и попытки "махнуться" с кем-то из молодых: мол, тебе все равно, в какой служить, а мне скоро домой, - старшина Высовень строго следил за тем, чтобы новенькое обмундирование не уплывало на "гражданку" вместе с предприимчивыми "дембелями". Говоря честно, экипировка кое у кого - главный предмет забот в последние полгода службы. Спроси любого задумавшегося "старика" - он размышляет о том, как будет одет в день увольнения. Вот почему я смотрел на разложенный почти полный дембельский комплект с чувством глубокого удовлетворения. Прежде всего шинель, которую, расчесывая специальной металлической щеткой, я сделал по длине и густоте ворса похожей на лохматую шкуру странного серозащитного зверя. Далее - "парадка". Операцию, над которой мучился Шарипов, я уже провел и обладал роскошными брюками. На китель были нашиты совершенно новые шевроны, петлицы, а также офицерские пуговицы - они в отличие от солдатских густо-золотого цвета. Погоны пропитаны специальным клеем, что делает их твердыми и придает элегантную четкость всему силуэту. Камал, я знаю, подложил под погоны обычные пластмассовые пластины и свалял дурака: их заставят вынуть при первом же построении. Не положено! Рядом с "парадкой" во фланелевой тряпочке - сияющие значки отличника боевой и политической подготовки, специалиста 2-го класса. Кроме того, совсем недавно мне удалось выменять на офицерские пуговицы комсомольский значок, не прикалывающийся, как обычно, а привинчивающийся, - жуткий дефицит. В слесарке мне уже вытачивают для него латунное оформление в виде взлетающей ракеты. В другой фланельке - пряжка, которую при помощи наждачной бумаги, специальной пасты и швейной иголки я довел до такого совершенства, что, глядя в отполированную поверхность, можно бриться. Нерешенная проблема-ботинки: надо бы нарастить каблуки. Все это отлично делает полковой сапожник, мой земляк, но даже из земляков к нему выстроилась такая очередь, что до меня дело дойдет лишь через месяц. Чемодан, Он небольшой, потому что везти особенно нечего, но зато на крышке я изобразил взлетающий самолет и надпись "ДМБ-1985". Наивно думать, будто с таким чемоданом меня выпустят за ворота части, но и мы тоже два года не зря служили! Делается это так: рисунок заклеивается полиэтиленовой пленкой, хуже - бумагой (может промокнуть) и закрашивается под цвет чемодана, когда же опасность минует, маскировка срывается. Военная хитрость! И, наконец, дембельский альбом. Мой - высшего качества, в плюшевой обложке. Он пока девственно чист, хотя я приготовил для него несколько отличных фотографий, запечатлевших мою солдатскую жизнь и ребят из батареи. Я мыслю альбом так: фотографии с пояснительными подписями и несколько страниц для пожеланий и напутствий однополчан. На память. Но чаще всего дембельские альбомы напоминают альбомы уездных барышень, о которых писал А. С. Пушкин. Это соображение я высказал еще в начале службы рядовому Мазаеву. Я вклеивал в его альбом фотографии и умирал со смеху. Нужно знать Мазаева: парень восемь на семь, глаза в разные стороны, двух слов не свяжет, если только при помощи фигуральных выражений, глубоко чуждых армии и печати. Альбом у него был такой. На первой странице - сплошные виньетки и надпись: "Слава Советским Вооруженным Силам!" На следующей - вырезанный из "Советского воина" плакат времен гражданской войны: "Ты записался добровольцем?" Под плакатом приклеена подлинная повестка. На следующих страницах - фотографии: Мазаев с автоматом, Мазаев со снарядом, Мазаев в окружении земляков, Мазаев на плацу... Были еще какие-то "фотки", но самая умора дальше: фотография очень хорошенькой девушки и письмо, начинавшееся словами: "Дорогой, любимый Антон!" Весь юмор в том, что за два года - это знала вся батарея - Мазаев не получил от девчонок ни одного письма, но, главное, имя "Антон" было явно и неумело переправлено из имени "Андрей". Любовную страницу украшали виньетки с целующимися голубками. В довершение ко всему он оказался любителем поэзии. Из каких журналов и книг взялись эти стихи, не знаю. Одно, помню, заканчивалось:

Мир на белом свете будет - Я страну свою люблю. Спи, Отчизна, спите, люди, Потому что я не сплю!
Я попытался представить себе неспящего Мазаева и захохотал: с койки его обычно поднимала только крупнокалиберная ругань прапорщика Высовня. Мой работодатель, который к смеху-то вообще относился подозрительно, услышав, как я потешаюсь над его альбомом, влепил мне такую затрещину, что теперь на вопросы врачей, имел ли травмы черепа, отвечаю уклончиво. Первое время все эти мелочные приготовления, споры до хрипоты, в чем лучше прийти - в "парадке" и ботинках или в "пэша" с белоснежным подворотничком и сапогах - казались мне смешными. Главное - дождаться, а там какая разница, в чем ехать домой, лишь бы домой! И только теперь мне стало понятно, что преддембельская суета идет не от дурацкого щегольства, вернее, не только от него, а от стремления заполнить, заглушить томление последних месяцев, которые тянутся, тянутся и не кончатся, кажется, никогда. Но есть у меня и другая версия. Однажды ты начинаешь понимать, что скоро нужно будет уходить из этого городка, знакомого до выбоин на асфальте, уходить от друзей-однополчан, от командиров, уходить в ту, былую жизнь, где у тебя пока нет места. И мне кажется, что вся наша альбомно-чемоданная суета - только способ заглушить чувство неуверенности, облегчить расставание с армией, ставшей если не родным, то очень привычным домом... Вы скажете, что две эти версии противоречат друг другу. Возможно, но ведь и душа солдатская все-таки посложней, чем передовые статьи в нашей газете "Отвага". В минуту глупой откровенности я пытался растолковать свои теории Зубу, но он угрюмо выслушал меня и обозвал идиотом, потому что, имея земляка в типографии, я собираюсь оформлять дембельский альбом общедоступными плакатными перьями. Другое дело - настоящий наборный шрифт! Разумеется, в тот раз я, не задумываясь, послал ефрейтора к чертям собачьим, но теперь... Теперь придется соглашаться и шлепать на поклон к Жорику Плешанову, чтобы выручить этого бунтаря-доходягу Серафима Елина. Отправившись искать Зуба, я сначала заглянул в штаб дивизиона, чтобы прихватить и свой альбом, хранящийся в шкафу вместе с карандашами, кистями, красками, тушью, рулонами бумаги. Наш дивизионный штаб состоит из большого, заставленного казенной мебелью холла и трех кабинетов, принадлежащих соответственно комдиву, отбывшему в отпуск, начальнику штаба и замполиту. Две первые комнаты были заперты и даже по случаю воскресенья опломбированы, а вот из кабинета замполита сквозь неплотно прикрытую дверь доносился разговор, и прелюбопытнейший. Разумеется, я не стал вставлять ухо в щель, мне и так все было слышно. В конце концов я принимал присягу и умею хранить военную и государственную тайну. - Послушай, Уваров, ты сам в батарее порядок наведешь или тебе помочь? - сурово спрашивал замполит. - Товарищ майор, я же вам доложил, - раздраженно объяснялся наш комбат, - ничего не случилось, просто молодые устроили возню... Защитнички! - А "старики" полезли разнимать? - иронически осведомился майор. - Да, мне так доложили. - Удивительное дело: у всех молодые как молодые, а у тебя какие-то игрунчики! То синяк под глазом, то пуговицы с мясом выдраны, то чья-нибудь мамаша пишет мне душераздирающие письма и грозится министру обороны пожаловаться... Неужели ты всерьез думаешь, что дисциплину в батарее можно при помощи "стариков" держать? - Виктор Иванович, а неужели вы думаете, что приказами сверху можно вытравить то, что у солдат в крови... Я считаю так: если "дедовщина", несмотря на всю борьбу с ней, существует, значит, это нужно армии, как живому организму. Так везде... - Значит, стихийное творчество масс? - Да, если хотите... Умный командир не борется со "стариками", а ставит неуставные законы казармы себе на службу... - Умный командир - это ты? - Во всяком случае, за порядок у себя в батарее я спокоен. Это - главное. А пуговицы можно пришить. - Можно. А вот как вернуть парню-первогодку веру в командирскую справедливость? Или пусть себе вырастает в держиморду, а потом наводит в батарее террор? - Дисциплину! - поправил настырный Уваров. - Террор! И поверь моему опыту, эти заигрывания с казарменной "малиной" плохо заканчиваются... И для солдат, и для офицеров... - А я-то думал, у нас просто откровенный разговор! - Он и был откровенным. А теперь - официальная часть. Я, товарищ старший лейтенант, очень уважаю генерала Уварова, но в академию, считаю, тебе еще рановато! Это во-первых! Второе: послезавтра собрание, и я хочу тебя предупредить, что самых резким образом поставлю вопрос о состоянии политиковоспитательной работы в шестой батарее. Третье: пришли ко мне Елина! Прямо сейчас... - Есть. - И еще один вопрос... Может быть, некстати.. Вы помирились с Таней? - Так точно! - отчеканил комбат. - Разрешите идти? - Идите... Кипя так, что из-под фуражки вырывались струи пара, старший лейтенант выскочил из кабинета и остолбенел, уставившись на меня. Но я смотрел на него совершенно пустыми глазами, как разведчик, работающий по легенде "немого". Решив, видимо, что мне ничего не было слышно, Уваров хлопнул дверью и вылетел на улицу, следом за ним, сжимая под мышкой альбом, выбежал и я. О, если бы такой разговор услышал, например, младший сержант Хитрук, через полчаса о нем знали бы даже неходячие больные из санчасти капитана Тонаева. А все-таки интересно! Папанькато у нашего комбата, как известно, генерал-лейтенант и, значит, Уваров как бы "лейтенант-генерал". Но замполит - мощный мужик, никому спуску не дает, будь у тебя родитель хоть генерал, хоть адмирал, хоть начальник "Военторга". Впрочем, все равно Уварова пошлют в академию, поэтому меня больше волнует, чтобы Елин Осокину лишнего не наговорил, а то оборвут "старики" моему Серафиму крылышки...

8

- Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? - задыхаясь от злобы и бега, перебивает Цыпленка Зуб. - Ты оглох, что ли? Но я и сам могу рассказать Зубу, что случилось потом, после письма... Лейтенант Косулич выяснил, что в казарму Елин не возвращался, и тут же позвонил домой комбату. Узнав о случившемся, Уваров оцепенел: ведь он-то знал всю предысторию в деталях. И вот - пожалуйста, как говорится, той же ночью... Комбат, поколебавшись, разбудил Осокина и доложил все, как есть. Майор приказал поднять батарею по тревоге - и цепь замкнулась: в казарму вбежал дневальный и крикнул: "Батарея, подъем! - а потом, после секундной паузы, добавил: - Тревога!" Тревога... Нет, не тревога на душе, а ужас перед тем, что могло уже случиться... Вполоборота к нам, тараторя о глупом Елине, ста днях, беременной жене, вприпрыжку несется Цыпленок. Рядом, тяжело сопя, воткнувшись взглядом в землю, громыхает Зуб. И мне совершенно ясно: если с Елиным что-нибудь случится, я схвачу Зуба за глотку и буду душить до тех пор, пока не заткну это проклятое сопение! На полном ходу мы влетаем в автопарк. Часовой вместо уставного "стой-ктоидет" приветливо кивает: мол, поищите и здесь, коли вам делать нечего. В темноте автопарк похож на фантастический зоосад, где в огромных вольерах дремлют гигантские стальные единороги. Когда много времени проводишь возле самоходки, совершенно забываешь о ее назначении - машина и машина. Только иногда, зацепившись взглядом за отполированный пятидесятикилограммовый снаряд, вдруг понимаешь: да ведь это же смерть, которую ты будешь отмерять в случае чего собственными руками, составляя заряд. И ведь тоже на первый взгляд все безобидно: набитый порохом стержень, а на него нужно надеть, в зависимости от дальности цели, несколько начиненных взрывчатой смесью "бубликов". Вот и все. Потом прозвучит команда, и одна за другой, словно рассчитываясь по порядку, самоходки с грохотом тяжело припадут к земле и окутаются клубами дыма. В небе раздастся шелест, именно шелест снарядов, и где-то, километрах в пяти отсюда, взлетят на воздух позиции "воображаемого противника". На крыле нашей самоходки, скрестив по-турецки ноги, сидит Шарипов и привычно, словно перебирая четки, полирует суконочкой дембельскую пряжку. Перед Камалом вытянувшись стоит преданный Малик. - Все ангары проверил? - спрашивает Шарипов. - Все! - со вздохом отвечает Малик. - Под брезент заглядывал? - Конечно! Шарипов сокрушенно цокает, задумчиво оглядывается и тут замечает нас. - Елина здесь нет! - сообщает он. - Совсем пропал! - Я же говорил, нужно искать на полигоне! - радостно подхватывает Цыпленок. - Не знаю, не знаю... - качает головой Шарипов. - Не к добру ты. Зуб, вчера с альбомом бегал! Чтоб мне провалиться...
* * *
Зуба я нашел на волейбольной площадке, он был в своем репертуаре: орал на молодого за то, что тот неправильно подает мяч, и обещал открутить ему голову. На меня ефрейтор сначала вообще не обратил внимания - обиделся, видите ли! Я показал ему издали свой альбом и спокойно наблюдал, как на сердитом зубовском лице борются два чувства: презрение к нарушителю традиций и желание оформить дембельский альбом по высшему классу. Спустя несколько минут мы уже сидели в солдатской чайной и в знак нашего примирения распивали бутылочку молока, закусывая песочными пирожными. В армии кормят сытно, но однообразно. Это естественно: попробуй угодить на все вкусы тысячной ораве, поэтому солдат постоянно испытывает желание съесть "что-нибудь вкусненькое". Я, например, выяснил, что жить не могу без творога, который не особенно и любил на "гражданке". А теперь мне даже по ночам снится вкус творога. Я терпеливо слушал занудливые разглагольствования Зуба. Сначала он жаловался, что во времена его далекой армейской молодости "сынкам" вообще запрещалось ходить в чайную, а теперь - о время, о нравы! - любой "салабон" может спокойно вломиться и кайфовать, сколько влезет. Поэтому и очередь к прилавку появилась, а ведь раньше не было! Потом ефрейтор с туманной угрюмостью стал распространяться об одном нарывающемся на неприятности "старике", которому сопливые "салаги" дороже, чем однопризывники. Наконец, он дошел до Елина... - Слушай, Санек, - дипломатично приступил я к делу. - Не трогал бы ты парня. Ему и так тошно. - Ничего с ним не сделается, пусть жизнь узнает!.. Еще огрызается! Да я "старику" в глаза боялся смотреть. Он меня еще узнает. Пионер-герой! - Санек, - зашел я с другого бока, - ну, помордовали тебя на первом году, лучше ты, что ли, от этого стал? - Жизнь узнал! - стукнул он себя в грудь. Я задумался: с такими, как Зуб, нужно быть терпеливым, словно санитар из дурдома. Вот вообразил он себя выдающимся учителем жизни, и хоть ты застрелись. Оставалось последнее - бить на жалость, и я мысленно попросил у Елина прощения за разглашение секретов его личной жизни. - Санек, ты же видишь, с ним что-то происходит, а после вчерашнего письма он вообще ничего не соображает. - Из-за крысы, что ли? - Точно. А ты психолог! Понимаешь, старый, девчонка его бросила - замуж выходит... Елин-то, балбес, доверил другу приглядывать. Ну, и сам знаешь, как бывает. - Знаю! - презрительно бросил Зуб и с сочувствием добавил: - На первом году из-за такого и глупостей наделать можно. Да-а... Итак, мой расчет оказался правильным, я ведь знал, что где-то в Пензе почти два года Зуба ждала девушка, его однокурсница, писала письма, наверное, любила по-настоящему. И теперь, проведав о горе Елина, ефрейтор почувствовал к нему сострадание, конечно, не без тени самодовольства. - Ладно, - подытожил Зуб, допивая молоко, - я об этом не знал. В принципе он парень неплохой, по специальности опять-таки старается. Я вообще-то доволен, что он у нас теперь заряжающий. Нет, какие все-таки крысы бывают, а? Ладно, больше трогать не стану. Но и его предупреди. А то: "Не буду!" Я ему - не буду! И ты тоже заступник нашелся. Я тебе, Лешка, прямо хочу сказать: кончай с этим. А то знаешь... Зуб из того типа людей, которых в народе называют "псих-самовзвод", и если бы в ту минуту я не. заверил его в полной преданности, разговор бы пропал даром. В том, что печать - огромная сила, я убедился на примере своего друга Жорика Плешанова, угодившего с распределительного пункта прямиком в типографию солдатской газеты "Отвага". Сначала он страшно возмущался: мол, его, "уникального специалиста", сделали простым наборщиком! Но поскольку редактор - должность офицерская, а Жорик начал свою армейскую карьеру со звания рядового, пришлось ему смириться. Очень скоро мой друг энергично включился в газетную жизнь, отличительная черта которой - тайное противоборство сотрудников редакции и работников типографии, ведь каждые считают, что газету делают именно они! Поэтому, всякий раз усаживаясь за рычагастый линотип, Жорик скраивал такую физиономию, будто хотел сказать: "Ну, и что вы сегодня нацарапали, писатели?" Первое время, набирая тексты, он даже пытался редактировать заметки, но это продолжалось до взбучки, устроенной редактором капитаном Деревлевым. О капитане стоит сказать особо. Когда бы я ни заглянул в редакцию, он, как-то странно вжав голову в плечи, расхаживал по комнате, курил одну папиросу за другой, стряхивал пепел по углам и комментировал международную обстановку. Сотрудники внимательно кивали головами, даже задавали наивные вопросы, но я уверен - ни одно капитаново слово не застревало у них в голове. Увидев меня, редактор говаривал: "А-а, Купряшин! Привет военкору. Стой и слушай". Я стоял и слушал о безнадежной борьбе подточенного коррупцией правительственного аппарата Италии с мафией, о трудных путях португальской революции, о коварном насаждении американского образа жизни в Западной Европе, о фашистских недобитках, скрывающихся в бескрайних латифундиях Бразилии... Если где-то недавно в результате взрыва террористов погиб новоиспеченный правящий кабинет, то капитан тут же перечислял имена усопших министров, излагал их краткие биографии, не забывая проанализировать политические убеждения, а в довершение набрасывал возможный список нового кабинета - и никогда не ошибался! Совершенно уморительно Деревлев распекал свой личный состав, того же Жорика. Поставив провинившегося по стойке "смирно", редактор начинал: "Ну что, ребенок в погонах, доигрался? Гайдар в шестнадцать лет полком командовал. Рембо в двадцать лет уже бросил писать стихи. Галуа в твоем возрасте был гениальным математиком. Моцарт в пять лет сочинял музыку..." Это перечисление могло продолжаться сколько угодно, в зависимости от тяжести вины, и в конце концов так изматывало нарушителя дисциплины, что традиционный наряд вне очереди казался избавлением. В довершение всего редактор "Отваги" писал роман под названием "Кремнистый путь". Первые три тома были перепечатаны редакционной машинисткой и переплетены Жориком в красный ледерин. Шла напряженная работа над четвертым томом. Редакционная дверь была по-воскресному закрыта, но, судя по звукам, доносившимся из-за нее, там кто-то трудился. Я постучал условленным образом. Внутри затихли: Жорик всегда забывал пароли, которые сам же придумывал накануне. Наконец дверь отворилась, и Плешанов поманил меня черной от типографской краски рукой. - Привет! - сказал он и смахнул пот со лба, оставив след на коже. - Никакого отдыха. Начфин заменяется, готовим прощальный адрес - золотым по белому. - Может, я не вовремя? - Да брось ты! Они тут все время заменяются. А человек ведь без чего угодно может уехать, хоть без жены, только не без прощального адреса! Так что давай альбом... У тебя что, два альбома? - Да нет... - Ну, я понимаю, когда у человека два паспорта! А два альбома-то зачем? - Второй - Зуба. - Не люблю я твоего Зуба. По-моему, он приличная сволочь! - Это точно, но, землячок, надо! Тактика! - Та-актика! - передразнил Жорик. - Ладно, давай оба и сиди жди. Можешь подшивочку полистать - успокаивает... Жорик продолжил свою деятельность золотопечатника, и я подумал о том, каким большим человеком стал он в последнее время, его благосклонности ищут многие "старики". Представьте себе: вы открываете альбом, а на первой странице не тушью, не какой-нибудь гуашью, а настоящим типографским шрифтом оттиснуто: "ДМБ-1985". Эффект потрясающий! Надо отдать должное Плешанову, он не превратил свои возможности в "кормушку" или источник нетрудовых доходов, а помогает лишь друзьям и хорошим людям, имеющим отношение к хранению продовольствия и обмундирования. Честно говоря, я бы никогда не попросил Жорика, если бы не Елин. До обеда оставалось еще часа два, и я, усевшись на ящик с отработанным типографским металлом, принялся перелистывать годовую подшивку "Отваги". В нескольких местах под заметочками я с удовольствием отметил свою подпись "рядовой Купряшин" - это был мой скромный военкоровский вклад в дело пропаганды передового армейского опыта. В одной из статеечек я пофамильно упомянул весь наш расчет, и тщеславный Зуб тут же отправил газету своей пензячке. Думаю, от восторга вся Пенза бурлила несколько дней... Оказалось, над подшивкой я провел больше часа, потому что Жорик уже закончил адрес для начфина и доделывал альбомы, при этом он сокрушался, что из нового пополнения пока не нашли молодого наборщика. Был, правда, один из Гомеля, но набирал все по-белорусски - через "а", пришлось отправить в подразделение. И сейчас он, Жорик, уникальный специалист и ветеран типографии, вынужден, как на первом году службы, подметать пол и собирать мусор. За жалобами прошло еще полчаса, и наконец Плешанов протянул мне готовые альбомы: - Годится? - О! Ты настоящий друг! - Ладно, ладно! Это подарок тебе к ста дням! - Спасибо! А помнишь, как мы в санчасть ходили? - Дураками были! - А помнишь, как мы в карантине утку ели? - Утку! - Жорик зажмурился. - Разве можно про утку перед обедом. Нет в тебе чуткости, Леша! Вернувшись в батарею перед самым построением на обед, я вручил ошалевшему от счастья Зубу его альбом, а потом отловил Елина, который бродил вокруг казармы живым укором женскому вероломству, и тихонько спросил: - Был у замполита? - Бы-ыл... - удивленно ответил он, поднимая на меня свои несчастные глаза. - Ну и что, раскалывал? - Не-ет, - покачал головой мой подопечный. - Он спрашивал, откуда я приехал, кто родители, трудно ли работать пионервожатым... - А про пуговицы? - Нет... - О чем еще говорили? - О празднике "Прощание с пионерским летом"... - Молодец! - Мне захотелось обнять парня. - Я бы тебя взял с собой в разведку! - Меня уже взяли... В кухонный наряд... - сообщил Елин и радостно улыбнулся, словно шел не котлы драить, а получать переходящий вымпел за победу в межобластном трудовом пионерском рейде под девизом "Хлеба налево, хлеба направо".

9

- Не к добру ты, Зуб, вчера с альбомом, бегал! - качает головой Шарипов. - Да что вы из меня жилы тянете! - вдруг тонким заячьим голосом вопит Зуб. - Если что-нибудь случилось, все загудим! Все! Понял?.. - Почему - все? - удивляется Шарипов. - Вот Малик не загудит! Можешь ему свою дембельскую шинель подарить, она ему раньше, чем тебе, понадобится. - Камал кивает на зардевшегося "сынка". - Купряшин не загудит - он умный. Я не загу... Не за-гу-жу... Скажу им: "Я русский не знай... Ничего не понимай..." Меня и отпустят... - А меня? - взволнованно спрашивает Цыпленок. - Тебя? - Шарипов пытается пустить отполированной дембельской пряжкой тусклого лунного зайчика. - Тебя, как отца двух детей, амнистируют. Ладно, хрен редьки не слаще... Пошли на полигон! Он спрыгивает с самоходки на землю, и мы двигаемся по направлению к выходу, но у самых ворот налетаем на комбата Уварова. Разговаривая с часовым, старлей держит перед собой свою широкоформатную фуражку и платком протирает ее изнутри, точно кастрюлю. Однажды после действительно бездарно проведенных учебных стрельб комбат пообещал нам "небо в алмазах" и в тот же день, после отбоя, шумно ввалился в казарму, чтобы устроить маленький блиц-подъем с построением. Мы посыпались на пол и, дрожа от полночного холода, одевались, теряя накопленное под одеялами тепло. А подгулявший комбат стоял посреди казармы, освещенный тревожным желтым светом, и следил за секундной стрелкой: мы должны были уложиться в минуту. Раза два мы не укладывались, и он злым голосом говорил: "Стоп!" Значит, нужно было раздеваться и лезть назад, в остывающие койки. Ребята старались улечься полуодетыми, чтобы сократить время, и, наконец, выстроились перед казармой. Знобило. Комбат говорил что-то о расхлябанности и разгильдяйстве. Потом он неожиданно, чтобы застать врасплох, крикнул: "Отбой. Минута. Время пошло!" Все ринулись в казарму, в дверях образовалась пробка. Передние еще успевали раздеться, а последние бросались на койки в полном обмундировании. Когда последний солдат укрылся одеялом, вошел утомленный Уваров, оглядывая казарму пристальным взглядом, так же, как сейчас, вытер фуражку, устало буркнул "отбой", выключил свет. Он еще поворчал за дверью на дневального и в свете фонарей прошел мимо окон нарочито твердым шагом. После этого случая примерно на неделю комбат увял: во время построений рассматривал в основном наши сапоги, заводил с солдатами душевные разговоры, а на политзанятиях интеллигентно обходил вопросы укрепления воинской дисциплины. И вот сейчас, словно не замечая нас, он сурово выпытывает у часового совершенно бессмысленные вещи: знает ли тот рядового Елина из шестой батареи, не видел ли его вблизи автопарка... Наконец, так ничего не добившись, Уваров поворачивается к нам, надевает свою знаменитую фуражку и командует: - Ефрейтор Шарипов, постройте людей! Мы мгновенно оформляемся в куцую колонну по двое. - Бегом марш! - командует Уваров. И мы, громыхая сапогами, устремляемся в сторону полигона, откуда доносятся хриплые гудки ночного товарняка. - Раз-два-три... - командует комбат. - Раз-два-три...
* * *
Может быть, самое приятное время в армии - послеобеденное ожидание писем. В курилке (этим словом обозначается врытая в землю железная бочка и скамейки вокруг нее) нас собралось человек пятнадцать, и мы терпеливо ждали, пока неторопливый полковой почтальон (а куда торопиться - служить еще год) разберет сегодняшние письма. Почта расположена как раз напротив нашей казармы, я обычно, закончив сортировку, он высовывает голову в форточку и кричит: "Шестая батарея!" Армейские письма! Благодаря им солдат живет как бы в двух измерениях: здесь, в данной в/ч, и там - дома! И сколько раз было так, что мое тело сноровисто выполняло очередной приказ командира, а душа жила тем временем на "гражданке" - в строках полученного письма. Две эти жизни - реальная и воображаемая - кровно связаны, и тяжелее всего бывает, когда обе они складываются паршиво, как случилось у Елина. Он даже не подошел к курилке, а стоял один в стороне, прислонившись спиной к стене казармы, и тоже, наверное, надеялся получить письмо хоть от кого-нибудь. Действительно, в таком состоянии лучше всего занять себя работой, а на кухне ее навалом. Мы ждали. Шел обычный, ничего не значащий треп, пересыпанный анекдотами. Через равные промежутки времени курилка взрывалась хохотом. Уморительную историю рассказал Валера Чернецкий. Все якобы произошло на самом деле. Общеизвестно, что главная проблема для "дембеля" - обновление личного гардеробчика. Во время службы сильнее всего изнашиваются шапка и ремень. Шапка вытирается, теряет форму, а ремень лоснится и становится скользким, как змея. Понятно, никакой старшина нового обмундирования специально для "дембеля" не выдаст. А тут приезжают молодые: шапочки, словно одуванчики, ремешки новенькие, покрытые шоколадной корочкой. Так вот, одному "старику" позарез нужна была новая шапка - свою он на учениях прожег. Думал он, думал и придумал вот что. В их части "зеленый домик" стоял на отшибе, да еще неэлектрифицированный. Днем ничего, а вечером того гляди - утонешь! Выследил этот парень, когда перед сном туда молодой заглянет, выследил - и за ним. Усек в темноте скорчившийся силуэт, хватанул - есть шапка! Ну "старики" - люди справедливые; нельзя же малому без головного убора - простудится. Со словами: "Носи, сынок!" - он нахлобучил молодому свою замурзанную ушанку, выбежал на волю, отмахал метров триста и под первым же фонарем решил полюбоваться приобретением. Взглянул и обледенел: шапка - цигейковая - офицерская! Оказывается, одновременно с молодым о жизни размышлял ротный, которого настолько возмутило наглое нападение, что он тут же поднял подразделение по тревоге и построил на плацу, рассуждая, вероятно, так: или вор в офицерской шапке, или простоволос. Провели перекличку - все на месте, все при своих шапках, и никаких следов пропавшего головного убора: каптерщик выручил... Чем же, вы думаете, все кончилось? Правильно: ротный на следующий день приказал электрифицировать сортир! И снова - хохот. Наконец принесли письма. Больше всех, как обычно, получил Шарипов - четыре! Зуб, не получивший ни одного, раздраженно заявил, что у Камала весь кишлак - родственники, даже ишаки. Нисколько не огорченный отсутствием писем, я заскочил в бытовку, полюбовался на себя в зеркало, взял из тумбочки книжки и уже видел, как поднимаюсь по скрипучей лестнице в библиотеку, но вдруг перед казармой появился Уваров. Он был в штатском - отличных вельветовых джинсах, замшевой куртке - и вел за руку дочку, четырехлетнюю Лидочку. Подобные явления в части не редкость: офицеры живут рядом, в полукилометре от казарм, и прогуливаются иногда в сторону вверенных им подразделений, сочетая моцион с проверкой обстановки. Разумеется, ребенка сразу же подхватил подхалим Цыпленок и принялся подбрасывать вверх, приговаривая: "Гопчуки, гоп-чуки!" Лидочка, выросшая в военном городке и привыкшая к вниманию рядового состава, смотрела на мучителя кротко и обреченно. Комбат поинтересовался у Титаренко, как дела, сообщил, что послезавтра ожидается учебная тревога, потом исподлобья глянул на меня с Зубом: - Пойдемте. Поговорим. Оставив дочь на руках чадолюбивого каптерщика, Уваров направился на середину нашего батарейного плаца, мы поплелись следом. Неожиданно комбат остановился и, резко обернувшись к нам, спросил: - Так что произошло с рядовым Елиным? Зуб засопел и побагровел. Я молчал. - Я вас спрашиваю, ефрейтор Зубов. - Комбат шевельнул резко вырезанными ноздрями. Если Уваров переходил на "вы", это означало одно: он в бешенстве. Я смотрел на модные, ослепительно белые штиблеты комбата. Мне всегда нравились его щеголеватость, азартность, умение завести ребят. И все-таки мне кажется, он не до конца понимает, что командует живыми людьми, каждый из которых ревностно следит за любым командирским шагом, дает ему ежеминутную оценку. Вот и сейчас, присматриваясь к комбату, одетому во все цивильное (а форма делает человека старше, мужественнее, что ли), я по-настоящему почувствовал, какой он молодой... Старше нас лет на пять-шесть! - Что у вас, товарищ ефрейтор, произошло с рядовым Единым? - грозно повторил Уваров. - Я его не трогал... - А пуговицы у него сами собой отлетели? - ядовито усмехнулся комбат. Зуб мстительно поискал глазами Елина. - Ну так вот, - подытожил старший лейтенант. - Не умеешь молодых тихо воспитывать, я буду тебя воспитывать. Три наряда вне очереди. - Есть три наряда вне очереди, - угрюмо повторил Зуб. - Домой собираешься? - Комбат иронически оглядел ефрейторскую стрижку. - К последней партии отрастут в самый раз! Зуб дернулся и уперся взглядом в землю. Поехать с последней партией - самое большое наказание для "старика". Это значит - прибыть домой на месяц, а то и на полтора позже, чем другие. О таком даже думать невозможно! - А ты, Купряшин, - дошла очередь до меня, - не делай вид, будто тебя ничего не касается. В расчете - бардак, а его из библиотеки за уши не вытащишь. Ты меня понял? - Не понял, товарищ старший лейтенант. - Поймешь, - пообещал комбат. - Кругом! Мы повернулись по-уставному, сделали несколько шагов и остановились, дожидаясь, пока Уваров отберет у Цыпленка окончательно утомленную Лидочку и нервным шагом покинет плац. Все это время Зуб раскалялся, как кусок железа на углях, так что к моменту, когда комбат скрылся из виду, ефрейтор был уже весь белый и шипел. - Ну, гадина, ну, стукач! Убью! - заорал он наконец. Я рванулся следом за ним, пытаясь на ходу объяснить: Елин не жаловался, комбат сам все понял или ему капнул кто-то другой; я даже попытался схватить Зуба за руку, но он оттолкнул меня в сторону и так дернул ничего не понимающего Едина за ремень, что тот чуть не переломился, а его пилотка отлетела далеко в сторону. - Ну... ну, салабон, - сказал, задыхаясь от ненависти, ефрейтор. - А я его еще пожалел... Крыса его бортанула! Айай-ай! Так тебе, гаду, и надо! В подобных случаях пишут: "Его словно что-то толкнуло", - но меня в самом деле будто толкнуло, и я с такой силой вклинился между Зубом и Елиным, что оба отскочили в стороны. - Не трогай его! - заорал я. - Ты что, обалдел? - опешил ефрейтор и тут же шарахнул меня в челюсть. Споткнувшись о лавочку, я кувырком полетел в кусты, росшие вокруг курилки. Земля рванулась навстречу, точно конец незакрепленной доски. Удар был несильный, и тотчас, вскочив, я засветил Зубу кулаком в живот, а после того, как он присел от боли, еще - по затылку. После проделанного я вдруг на мгновение воспарил над землей, а затем довольно грубо был отброшен в сторону. Это Титаренко вмешался в наш честный поединок и, взяв меня за шиворот, дал команду: "Брэк!" И, надо сказать, чрезвычайно своевременно, потому что, одетый, как на парад, лейтенант Косулич с повязкой дежурного уже направлялся к нам, чтобы построить и увести солдат, идущих в кухонный наряд. Сквозь очки он поглядел на бурно дышавшего Зуба добрыми глазами и спросил: - Боролись? - Вся жизнь - борьба... - ответил я за ефрейтора, закрывая пальцами царапину на щеке. Слава богу, командир взвода не видел нашей схватки, а то бы сидеть нам "на губе" в отрезвляюще-прохладной комнатушке с местом для заслуженного отдыха, похожим на маленькую деревянную сцену.

10

- Раз-два-три, - командует Уваров, - раз-два-три... Комбат бежит сбоку от нас, бежит легко, но лицо его тяжко-неподвижно. И я представляю себе, как сегодня ночью он проснулся от телефонного звонка, включил ночник и хрипло отозвался в трубку: "Старший лейтенант Уваров слушает... Что?! Как пропал?!.." От шума, наверное, проснулась Таня, она села на кровати рядом с комбатом и, щурясь от света, испуганно спросила: "Кто пропал? Сережа, что случилось?.." Нет. Не так. Вместе им спать совершенно не обязательно. Сквозь закрытую дверь Таня услышала звонок и громкий голос Уварова. Она подняла голову, покосилась на тихо посапывающую Лидочку, потом накинула халат и выглянула из своей комнаты: "Кто пропал? Уваров, что случилось?" - Раз-два-три, - командует комбат. - Шире шаг... Мы выскакиваем за ворота гарнизона и поворачиваем к полигону.
* * *
- Ну, а с тобой, друг индейцев, я еще поговорю! - пообещал Зуб и ушел зализывать раны. Испугал ежа голыми руками! Мы одного призыва - как-нибудь разберемся, даже если накрутит против меня "стариков". Но какая он все-таки сволочь, ткнул Елина в самое больное место да еще пригрозил: из наряда, мол, лучше не возвращайся! Не понравилось мне, как Елин среагировал - оглянулся затравленно, даже безысходно, а на меня поглядел с укором: мол, эх ты, трепло... Вот так, считаешь себя умным человеком, а потом выясняется, что ты балда балдой и только все портить умеешь: додумался, с кем елинским горем поделиться... "Дебил в четвертом поколении" - как говорит старшина Высовень. Размышляя таким образом, я снова отправился в бытовку привести себя в порядок. Протравил одеколоном царапину на щеке, убедился, что синяк на скуле проявится лишь к вечеру, почистил китель, выкурил, чтобы успокоиться, сигарету и, наконец, отправился в полковое книгохранилище. Путь мой пролегал через полковой плац. Сколько разводов отстоял я на этом брусчатом поле, сколько раз строевым шагом, вывернув голову до отказа вправо, прошел мимо дощатой трибуны, мимо командира полка, замершего с приложенной к козырьку ладонью, прошел, нещадно лупя сапогами камень в такт ухающему где-то за спиной большому полковому барабану. Скоро мой последний развод! ...В библиотеку ведет узкая скрипучая лестница. Достаточно встать на первую ступеньку, а наверху уже знают, что движется новый читатель, и невольно поглядывают на дверь... За столами, перелистывая журналы, сидели несколько солдат. Между стеллажами бродил библиотечный кот Кеша и наворачивался на ноги всем входящим. Пахло старой отсыревшей бумагой, но иногда пробивался вдруг острый запах свежей типографской краски. Последние месяцы я проводил в библиотеке все свободное время. Не только потому, что люблю читать и "завалился", между прочим, не где-нибудь, а на историческом факультете. Раньше библиотекаршей у нас работала одна вольнонаемная дама, она так страдала, глядя на копавшихся в книжках солдат, словно они рылись в ее интимном дневнике. За настоящих читателей дама признавала только офицеров не ниже майора. Но вот однажды, заявившись в библиотеку, я застыл на пороге: за столом сидела девушка в пушистом свитере, чемто неуловимо похожая на Лену. Не пойму, чем: то ли мальчишеской прической, то ли грустными серыми глазами. Это внезапное сходство прострелило навылет мое разочарованное солдатское сердце, и с той минуты при первой же возможности я шел в библиотеку, садился в дальнем углу и смотрел на Таню Уварову, загородившись подшивкой газет. Офицерские жены невольно воспринимают солдат, как массу одетых в защитную форму молодых парней, которыми их мужья командуют по долгу службы, о которых заботятся, о которых все время говорят и помнят. Естественно, заботы офицеров передаются их женам, они тоже думают о подчиненных мужа, но не конкретно, а про всех скопом. Но года три назад в нашем полку случилось невероятное! Один "старик" увел жену у своего же взводного: у супружничков что-то не ладилось, поженились наспех, не разобравшись, как часто бывает после училища, а парень был симпатичный, в полковом ансамбле играл. Артист! Одним словом, дембельнулся вместе с командирской женой. И говорят, очень хорошая семья получилась!.. Однажды, когда в библиотеке никого не было, я осмелился заговорить с Таней. Точнее, она, утомленная моими восхищенными взглядами, иронично заметила: - Товарищ воин, глазами нужно есть командиров, а не их жен! - Это смотря по какому уставу! - неожиданно для себя схамил я. - Скажите, пожалуйста, - удивилась Таня, - он еще и остроумный. - А вы полагали, солдат вместе с паспортом и мозги в военкомат сдает? - Нет... А вообще-то немного - да! - улыбнулась она. С тех пор мы стали разговаривать. Оказалось, Таня недавно окончила экономико-статистический институт, ее подруги по факультету работают, учатся в аспирантуре, а она сидит здесь, за забором, и даже начинает забывать специальность. Одна надежда, что мужа пошлют в академию, но Уваров вдрызг рассорился с отцом-генералом, и тот пока от помощи воздерживается. В городке Таня ни с кем близко не знакома, наверное, потому, что наш комбат, гордый, как горный орел, с людьми сближается очень туго и прекрасно обходится без друзей, но зато часто заглядывает в офицерское кафе. Из-за этого вся их семейная жизнь - одна нескончаемая ссора... Изголодавшись по откровенности, Таня делилась со мной всем, точно с лучшей подругой, а я отключал слух и смотрел, как она говорит, как поправляет волосы, как пожимает плечами, недоумевая: о чем думает ее муж и думает ли он вообще?! Уваров иногда заходил в библиотеку. Он знал, что у его жены сложились дружеские отношения с неким рядовым Купряшиным из небезызвестной ему шестой батареи, но вряд ли догадывался об искренности наших разговоров, воспринимая - и, наверное, справедливо - наши отношения как дружбу взрослой женщины с каким-нибудь безобидным семиклашкой. Да и у меня самого было странное ощущение: не то чтобы я не чувствовал себя парнем или там мужиком, нет, но я не чувствовал себя кавалером - есть такое почти забытое слово. Мне мешало все: и вкус солдатского обеда во рту, и тяжелые сапоги, и залоснившиеся галифе, и несвежее белье на теле... А Таня, наверное, понимая мое состояние, относилась ко мне еще добрее. Когда же я рассказал ей про Лену, она грустно улыбнулась: - Знаешь, Лешенька, может быть, это самая большая удача в твоей жизни, что получилось у вас именно так! У нас был договор: пока в библиотеке кто-то есть, своих дружеских отношений не показывать, поэтому и сегодня я подошел к ее столу с равнодушным, как у деревенского гармониста, лицом. Она взглянула на меня снизу вверх и вопросительно показала пальцем на щеку. Непередаваемой игрой бровей я ответил, что потом все объясню. - Вам что-нибудь почитать? - бесцветно поинтересовалась Таня. - Что-нибудь новенькое. - Вот, здесь есть про армию. - Она протянула свежий номер молодежного журнала. Рассказ назывался "Письмо без марки". Краткое содержание: воин-разгильдяй тянет назад все подразделение, никого не хочет слушать, боится только свою девчонку-доярку, которая героически ждет его на "гражданке". Командир взвода - хмурый, но добрый человек - сначала не знал, что ему делать с разгильдяем, но потом к командиру приехала жена, вникла в проблемы подразделения и додумалась. Она написала письмо разгильдяевой подруге и попросила повлиять. Та взяла отпуск на ферме и приехала к своему недисциплинированному другу. О чем они говорили в ленкомнате, никто не слышал, но вскоре на учениях бывший разгильдяй первым ворвался в расположение воображаемого противника, о чем и сообщил своей далекой подруге в письме без марки. Я не заметил, как опустела библиотека, как, досвиданькнув, ушел последний читатель. - Ну, так что же у тебя случилось? - откинувшись на спинку стула, спросила Таня. - С Зубом я подрался. - Это который на поросенка похож? - Да. - А из-за чего? - Из-за одного молодого. Из-за Елина. - Бедненький, - сказала она ласково и вдруг подошла ко мне какой-то таинственной походкой. - Несчастный, поцарапанный! - Таня провела холодными пальцами по моей щеке. У меня перехватило дыхание, я задержал ее руку и посмотрел в ее потемневшие, ставшие очень внимательными глаза. И вдруг заметил, что у Тани очень много маленьких родинок - почти точечек, они начинались на щеке, сбегали ниже, вдоль шеи, и пропадали за пушистым воротом свитера. Я, задыхаясь, смотрел на эту тропинку из родинок и крепче сжимал ее прохладные пальцы... Застонала первая ступенька, и через минуту, опережая собственный грохот, в библиотеку ввалился запыхавшийся сержант. Подкатив к столу, он вынул из-за ремня растрепанную книжку и спросил: - Я не опоздал?.. Еркин - моя фамилия... Батарея управления. - Нет! Не опоздали... Таня нашла его абонемент и вопросительно глянула. - Мне бы опять что-нибудь про любовь! - заискивающе пробормотал он. - А вам про какую: про счастливую или несчастную? - уточнила Таня. - Про любую! - не задумываясь, ответил сержант Еркин.

11

- Шире шаг! - командует комбат. Мы выскакиваем за ворота городка и поворачиваем к полигону. Бежать трудно, ноги проваливаются в колеи и рытвины, оставленные гусеницами самоходок. На горизонте уже появилась узенькая светлая полоска, точно солдатпервогодок, замерзнув к утру, натянул на голову черное байковое одеяло и обнажил при этом солдатское белье. Возле блиндажа, похожего в полутьме на огромную болотную кочку, толпятся солдаты. Лейтенант Косулич, увидев Уварова, вздыхает, поправляет очки и бросается к начальству, чтобы доложить результаты поисков. Чернецкий и Титаренко уже здесь. Они стоят немного поодаль, вид у них хмурый, от бравой стариковской самоуверенности не осталось и следа. - Не журись, хлопец! - жалобно просит Камал и утыкается лицом в гранитное плечо Титаренко. Среди тех, кто собрался возле блиндажа, есть и малознакомые парни из батареи управления. Оказывается, они залезли в подвал и в честь ста дней решили приготовить в походном котелке настоящий узбекский плов. Там их и обнаружил лейтенант Косулич. Повинуясь душевному порыву, а также искупая грех чревоугодия, управленцы горячо включились в поиски Елина. - Вон из-за того кошкодава дергаемся! - кивает кто-то из них на Зуба. - Морду ему набить! Комбат Уваров, рассеянно поправляя на голове свою беспримерную фуражку, слушает обстоятельный доклад лейтенанта Косулича. А мы топчемся на одном месте и обсуждаем, куда все-таки мог исчезнуть Елин, где еще нужно искать. И в этот миг, словно светящиеся "трассеры", темноту пронзают огоньки курьерского поезда. Раздается хриплый, как звук саксофона, гудок. Я встречаюсь глазами с Уваровым, и мы - оба, одновременно - осознаем: Елина надо искать там - у насыпи... Но это уже поняли и все остальные. Не сговариваясь, без команды мы бросаемся мимо мишеней, мимо деревянных макетов танков туда, на край полигона. - Рассредоточиться вдоль железнодорожного полотна! - торопливо командует Уваров. - Дистанция - десять метров! Я мчусь, не разбирая дороги, спотыкаюсь, падаю, вскакиваю, снова бегу... И только ухнув с размаху в глубокую дренажную канаву, останавливаюсь, перевожу дух и, внимательно оглядываясь, бреду вдоль железной дороги. Я холодею и вскрикиваю, наткнувшись на брошенный и окаменевший мешок цемента, напоминающий очертаниями человеческое тело. Во мне крепнет уверенность, что Елина найду именно я... Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок?
* * *
Во время ужина я старался не смотреть в сторону Зуба - не хотелось портить того чувства веселого всесилия, которое переполняло меня после разговора с Таней. И все-таки боковым зрением я заметил, как ефрейтор, округлив глаза, что-то горячо доказывал хмуро кивавшему Титаренко. Поев, я заглянул на мойку и обнаружил там Малика. С выражением страдания на интеллигентном лице он очищал алюминиевые миски от остатков пшенной каши. - А где Елин? - удивился я. - В санчасти. - Где?! Что случилось? - Я невольно обернулся и поискал глазами Зуба, неторопливо допивавшего свой чай. - Кажется, живот заболел. Скоро придет... - Ну, живот - не голова. Слушай, Малик, когда Фима вернется, скажи ему: пусть не психует и ничего не боится. Все будет нормально. Понял? - Понял, - ответил он с чуть заметной иронией воспитанного человека, услышавшего несусветную чушь, но в силу своей тактичности удержавшегося от комментариев... "Может быть, и вправду не стоит лезть во всю эту свару?" - рассуждал я, сидя в полковом клубе и созерцая законный воскресный кинофильм, как всегда, про войну. За спиной кто-то спорил о том, из чего сделаны немецкие "тигры" - из фанеры или настоящие. Сначала я тоже на полном серьезе обдумывал эту проблему, но потом мои мысли снова вернулись к Елину: "Странно... Днем не жаловался, а вечером вдруг побежал в санчасть!" Затем я принялся ломать голову, как мне вести себя во время объяснения со "стариками", а оно, судя по той бурной агитационной деятельности, какую развил Зуб, не за горами. Мне припомнилось, как год назад "старики" под председательством Мазаева судили одного "лимона" за то, что тот воровал из тумбочек жратву, а вину сваливал на якобы всегда голодных "сынков". "Лимона" разжаловали в "салаги" - и уже на следующее утро он драил вместе с молодежью казарму, заправлял Мазаеву койку... Наступая в темноте на чьи-то ноги, я выбрался покурить. Стояла трескучая цикадная тишина, нарушаемая воем авиабомб и стуком пулеметов, словно недалеко шел бой. А бой-то шел на белой натянутой простыне, но чувство все равно такое, будто война вот-вот может шагнуть сюда. Из клуба донеслись победные крики. Очевидно, брали рейхстаг. В черном небе беззвучно плыл крест, составленный из разноцветных огоньков, с пульсирующей точкой посредине... После вечерней поверки и отбоя, когда все уже лежали в койках, старшина Высовень, подозрительно поводя носом, несколько раз обошел казарму, словно старался разнюхать, какой сюрприз готовит ему личный состав батареи по случаю ста дней до приказа. Он даже толкнул притворно похрапывающего Шарипова. - А? Что?! Товарищ прапорщик... - вскинулся тот, будто внезапно разбуженный. - Смотри, казанская сирота! Ох, смотри! - пригрозил старшина. - Вы о чем? - Все о том же! Камал недоумевающе пожал плечами и, картинно уронив голову на подушку, закрыл глаза. Прапорщик пробубнил еще что-то дневальному, сходил наверх в каптерку, видимо, выискивая спиртное, и наконец ушел. Как только Высовень мелькнул мимо окон, Шарипов открыл один хитрющий глаз, потом другой, подмигнул мне и громко сообщил, имитируя гнусавое вокзальное радио: - К сведению "стариков": через десять минут в каптерке состоится торжественный товарищеский ужин, посвященный ста дням. Приглашаются все, кому положено. Мне положено, но я решил не ходить, остался лежать в койке, прислушиваясь к топоту, доносившемуся со второго этажа, из каптерки, и даже начал засыпать, когда меня растолкал Шарипов: - Вставай, турок, "дембель" проспишь! - Я не хочу, гуляйте без меня... - Э-э! Вставай, Черт Иваныч! - настойчиво повторил он. - Разговор будет... Делать нечего, я спрыгнул на холодный пол, быстро оделся и поплелся в каптерку. Завидев меня, стоящий на "тумбочке" Аболтыньш предостерегающе приложил к погону два пальца и показал глазами вбок. Все это означало: здесь офицер! Я хотел дать задний ход, но тут из бытовки торопливо вышел лейтенант Косулич. Я приготовился к подозрительным расспросам: куда, мол, одетый, откуда и почему, даже придумал правдоподобную дезу. Но встревоженный взводный только рассеянно кивнул мне... - Что он хотел? - спросил я у дневального, когда стукнула входная дверь. - Не знаю... Спрашивал про Елина, - ответил Аболтыньш. - Елина? - удивился я. - Он же в санчасти... - А-а... Наверное, госпитализировали... - Наверное... В центре каптерки стоял стол-многоножка, сооруженный из четырех табуретов. Вокруг него сидели наши батарейные "старики" во главе с могутным Титаренко. Прислуживал им Цыпленок. Когда я вошел, в комнате царил басовитый гвалт. - А вот и друг индейцев! - с издевкой показал на меня раскрасневшийся Зуб. - Без особого приглашения не идет - брезгует! А может, он себя уже и "стариком" не считает? А?! - Ладно, погоди! - морщась, перебил ефрейтора Титаренко и подвинул мне табурет. - Садись... Праздник сегодня. - А ну-ка, Леха, махани! - потребовал веселый Шарипов и налил мне из алюминиевого чайника. Я сел, без всякого удовольствия поздравил ребят, потом подцепил вилкой волокнистую тушенку, закурил и стал ждать продолжения разговора. Табачный дым плавными слоистыми облаками поднимался к потолку. Висевшие вдоль стены "парадки" казались какой-то фантастической, словно спрессованной, колонной солдат. - Конечно, день сегодня не такой, чтобы... - после долгого молчания медленно начал Титаренко. - Но давайте, мужики, все-таки разберемся... - А что разбираться! - быстро отозвался Шарипов. - Два "старика" из-за "сынка", как собаки, сцепились... Позор! - Ты, Купряшин, конечно, зря в драку полез, - согласился сержант. - Но и ты. Зуб, тоже меры не знаешь... - Значит, я виноват? Я?! - взвился ефрейтор. - Хорошо. Дайте мне сказать. Я, выходит, скотина, а Купряшин заступничек? А за меня кто-нибудь заступался, когда я день и ночь на Мазаева ишачил?.. Я только говорил себе: "Терпи, Саша, "стариком" будешь..." Так почему же я честно отмотал свой год салагой, а какой-то паршивый Елин хочет дуриком прожить, да еще этот, - он показал на меня, - за него заступается? Или, может быть, так и нужно? Тогда давайте с завтрашнего дня жить по уставу: все вместе вкалывать... Чернецкого пошлем сортир мыть, Шарипова - окурки по территории собирать... Наплевать, что салабонам еще два года служить, а мы уже парадки приготовили. Полное равенство! Как в Конституции. Замполит нас всех расцелует да еще благодарственные письма домой отправит: "Ваш сын проявил чудеса героизма в борьбе с неуставными отношениями..." Вы так хотите? Давайте. Давайте прямо с утра и начнем: я побегу к Елину прощения просить, а вы... - Не ори! - оборвал его Титаренко. - Не ори... Мы не глухие. Кто еще хочет сказать? - А что говорить? - снова встрял Шарипов. - Пусть подадут друг другу руки... Такой день сегодня, елки-моталки! В ответ я демонстративно заложил ладони за ремень, а Зуб непримиримо ухмыльнулся. Мы помолчали. Шарипов гонял по тарелке скользкий кусочек селедки, Титаренко барабанил пальцами по колену, Чернецкий выкладывал из хлебных шариков цифру "I", Цыпленок, попавший на нашу тайную дембельскую вечерю по праву каптерщика, делал страшные глаза и, шевеля губами, согласно мотал головой, словно от его мнения что-то зависело. - Дай-ка я теперь скажу, - прервал тишину Чернецкий. - Сначала - о Зубе... Знаешь, Саня, ты не обижайся, но в тебе столько злобы накопилось, такие стратегические запасы... Ты уж постарайся - распределяй равномерно между всеми молодыми. Я Купряшина поддерживаю: что ты в Елина вцепился! Доведешь парня до точки, потом будешь, как тот мордоворот на суде, "мамочка!" орать... И мы с тобой влипнем. - Значит, опять я виноват! А ну вас всех... - Зуб с грохотом рванулся к двери. - Сядь! - вернул его на место Титаренко. - Сам разговор начал - теперь слушай! Дожидаясь, пока восстановится тишина, Чернецкий катал из мякиша серые горошины и вслед за единицей стал выстраивать ноль. - Несколько слов о моем друге Купряшине, - наконец продолжил он. - Скажи мне, Леша, скажи честно: против чего ты борешься? Чего ты хочешь? Елина защитить или всех "стариков" как класс уничтожить? - Я хочу справедливости! - Какой? - Что значит - какой? - не понял я. - А то и значит, - с готовностью объяснил Чернецкий. - На словах у нас одна справедливость, а в жизни - совсем другая! Ты думаешь, люди на "стариков" и "салаг" только в армии делятся? Ошибаешься. Разуй глаза: эти на работу пехом шлепают, а те в черных бугровозах ездят, эти в очередях давятся, а те в спецсекциях отовариваются, эти... Или вот пример: меня из института, дело прошлое, за прогулы поперли - заигрался в любовь с одной лялькой. А сынок председателя горисполкома даже на сессиях не показывался, однако окончил институт с красным дипломчиком и за границу стажироваться поехал... Выходит, он - "дед", а я - "сынок". Вот так! Запомни, Купряшин: там, где появляются хотя бы два человека, сразу встает вопрос - кто командует, а кто подчиняется. У соседей два подразделения из одного призыва сформировали. Так там молодые сами свои порядки устанавливали; кто здоровее, тот и "дембель". Я сидел и ошалело смотрел на Валерку, развернувшего передо мной целую неуставную философию, а ведь это был тот самый парень, который всего год назад изображал гудок в излюбленном казарменном представлении, которое называется "дембельский поезд". Делалось это так: рядовой Мазаев блаженно возлежал на койке, а несколько молодых раскачивали ее с ритмичным перестуком, создавая полную иллюзию мчащегося вагона. Другие "салаги" мотались под окном, размахивая зелеными ветками, и обозначали убегающий дорожный пейзаж. Валера через равные промежутки времени рожал протяжный железнодорожный звук. А я был свежим встречным ветерком... - И последнее, - помолчав, прибавил Чернецкий. - Я допускаю, Лешенька, что "стариковство" идет вразрез с твоими нравственными принципами. Я уважаю твои убеждения, но тогда у меня вопрос: как жить дальше? Если ты не будешь "стариком", придется быть салагой, третьего не дано. Вольные стрелки только в сказках бывают... Подумай хорошенько! На этом, полагаю, можно закончить нашу профилактическую беседу. Все-таки праздник сегодня! Чернецкий замолчал, хмыкнул и снова стал катать хлебные дробинки. - Ты будешь говорить? - спохватившись, спросил меня Титаренко, за долгим монологом он совершенно забыл о своих председательских обязанностях. Говорить... В розовощеком детстве я очень любил смотреть телевизор, особенно взрослые фильмы, где постоянно кто-то с кем-то спорил. Конечно, мне были непонятны причины их разногласий, меня волновало другое: кто прав? Я спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой вопрос: если "вон тот" прав, то почему же этого никак не хотят понять другие люди из телевизора? Почему? С возрастом я понял: мало знать истину, нужно еще иметь луженое горло, никогда не лопающееся терпение и крепкую, как нейлоновая удавка, нервную систему... - Ребята, - с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом "стариков", - пусть каждый из нас останется при своем мнении... Пусть! Но ведь нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил. Знаете, у меня все время не идет из головы рассказ замполита о тех "дембелях" из Афгана... - Ты еще Олега Кошевого вспомни! - осклабился Зуб. - Заткнись, кретин, - взорвался я, понимая, что все порчу, но остановиться не мог. - Тебе, как человеку, про Елина рассказали, а ты что сделал, подонок?! - А что Елин сделал? - передразнил ефрейтор. - Бегал жаловаться замполиту! - Кто тебе сказал? - Видели... - За стукачество наказывать надо! - сокрушенно покачал головой Шарипов. - В самом деле, Леха, такие вещи прощать нельзя! - поддержал Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков. - Чтоб другим неповадно было! - Пусть только из наряда вернется! - Зуб стукнул ребром ладони о табурет. И я понял, что теперь нужно спасать не абстрактную идею казарменного братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим. - Он не жаловался. Это точно! - твердо сказал я. - Откуда же комбат все знает? - ехидно поинтересовался Зуб. - А ты думаешь, у комбата мозгов нет, и он не догадывается, кто больше всех к молодым лезет? - А почему же Уваров раньше молчал? - А ему так спокойнее: ты молодых держишь, он - тебя, и полный порядок. Только вот накладочка вышла: замполит засек, как Елин выдранные пуговицы пришивал... Понял? - Понял! Ты сам комбату и настучал! - Что-о?! - Малик видел, как ты в штаб бегал! - торжественно сообщил Зуб. Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным героям, они в конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается оптимистической неопределенностью! А что делать мне? Оправдываться, суетливо пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не ябедничал... Можно... Но мной овладела какая-то парализующая ненависть ко всему происходящему, какое-то черное равнодушие... - Леха, почему ты молчишь? - тревожно спросил Чернецкий. - Зачем ты ходил в штаб? - Стучать, - коротко и легко ответил я. - Ты соображаешь, что несешь? - медлительно опешил Титаренко. - Могу повторить: сту-чать... - Купряшин, не выделывайся, не ври! Скажи, что ты врешь - почти просил меня Валера Чернецкий. - Он сейчас скажет!.. Я молчал. Ребята сидели потупившись. Цыпленок смотрел на меня с ужасом. За обоями скреблись мыши. Титаренко встал: - Какие будут предложения? - Гнать его из "стариков"! - сладострастно крикнул Зуб. - Будем голосовать? - неуверенно спросил сержант. И мне стало смешно. Как же в нас въелся дух всяческих заседаний, если даже сейчас не нашлось никаких других слов! Может быть, они еще постановление станут читать? - Единогласно... - обведя взглядом поднятые руки продолжал Титаренко.- Принято решение: считать Купряшина... Ну, в общем, с завтрашнего дня до "дембеля", Леш... Купряшин - салага. Кто будет относиться к нему иначе, накажем точно так же... Ясно? - Отваливай! - с холодным удовлетворением глядя мне в глаза, скомандовал Зуб. - Тебе здесь больше делать нечего. Здесь "старики" гуляют! Я встал. Титаренко смотрел в сторону. Цыпленок ерзал от страстного желания помчаться вниз и сообщить однопризывникам потрясающую новость. Чернецкий выложил из серых хлебных комочков цифру "100". - Ну, так чью койку мне завтра заправлять? - спокойно спросил я членов высокого совета. Никто не ответил.

12

Но кто же мог подумать, что Елина найдет Цыпленок? Я слышу испуганное "идите сюда!" и, путаясь ногами в мокрой траве, бросаюсь на голос. Возле подпрыгивающего на одном месте Цыпленка стоит запыхавшийся Титаренко. Следом за мной подбегает Чернецкий, он застывает рядом, и я щекой чувствую его прерывистое дыхание. Наконец, тяжело сопя, подваливает Зуб. - Во-он валяется! - поясняет Цыпленок, тыча пальцем. Мы всматриваемся: Елин лежит во рву, скорчившись калачиком и уткнувшись лицом в землю, на месте головы зияет густая тень, отбрасываемая разлапистым кустом. При свете луны виднеется спичка, забившаяся в рифленую подошву сапога, из-за голенища белеет уголок портянки. - Иди к нему! Иди, тебе говорят! - Титаренко с силой выталкивает Зуба вперед, но тот, заслоняя рукой лицо, отскакивает в сторону, а потом его сопение раздается уже за нашими спинами. Никто не решается приблизиться к Елину, точно и не его мы искали всю ночь. Шарипов печально цокает. К Елину неуверенным шагом подбирается... нет, крадется Цыпленок. Сердце, словно чугунное ядро, тяжко раскачивается в груди. Кажется, еще минута - и оно, с треском проломив ребра, вырвется наружу. Валера Чернецкий больно сжимает пальцами мой локоть. Зуб уже не сопит, а стонет. Подбегает комбат. Фуражку он где-то потерял. - Спит? - шепотом спрашивает Уваров и вытирает пот. - Как мертвый! - отвечает Шарипов. Цыпленок медленно опускается перед Елиным на колени...
* * *
Воротившись из каптерки в казарму, я тихонько разделся, сложил на табурете обмундирование и полез на свой верхний, "салажий" ярус. Глаза у меня слипались, рот раздирала мучительная зевота, но уснуть я не мог. Казалось, вот сейчас перевернусь на правый бок и отключусь, но ни на правом боку, ни на левом, ни на спине и никак по-другому забыться не удавалось: перед глазами стояла торжествующая рожа Зуба. "Подумаешь, трагедия! - успокаивал я себя. - Трибунал для бедных... И не такое случалось! Завтра на свежую голову разберемся". А что, собственно, со мной случалось в жизни? Да почти ничего. Впрочем, именно в армии я впервые попал в настоящую переделку. Во время апрельских учений мы несколько раз меняли расположение лагеря, и какой-то идиот второпях сунул в машину со снарядами "буржуйку", из которой не были выброшены раскаленные угли. Мы уже разбивали палатку на новом месте, когда Шарипов застыл с колышком в руке и проговорил: - Ну, сейчас шибанет! Из-под брезента, закрывавшего кузов, валил густой дым, изнутри светящийся огнем. Не помню, кто бросился первым, но на несколько секунд нас опередил комбат, он-то со страшной руганью и выбросил печку из кузова, а мы лихорадочно тушили занявшиеся, в струпьях обгорелой краски ящики, стараясь не думать о том, что в любое мгновение можем превратиться в пар. Страх пришел потом, когда, закурив трясущимися руками и путая слова, мы наперебой описывали друг другу случившееся, как дети пересказывают содержание только что увиденного фильма. А перепачканный пеплом Уваров сидел на траве, мотал головой и повторял, точно заевшая пластинка: "Ну, чепэшники, мать вашу так! Ну, в/ч чп..." Да-а, еще минута - и было бы ЧП на весь округ, а в газете "Отвага" появился бы большой очерк капитана Деревлева под названием "Сильнее смерти и огня", где наши героические, овеянные пороховым дымом силуэты решительно заслонили бы нелепые, разгильдяйские причины чрезвычайного происшествия. Возможно, и Лена со временем узнала бы, что ее несостоявшийся спутник жизни погиб, спасая боеприпасы от разбушевавшейся стихии. Но ничего этого не произошло, и мы - Титаренко, Шарипов, Чернецкий, Зуб и я - стояли, бессильно обнявшись, нервно смеясь и ощущая себя братьями... Интересно, откажутся они завтра от своего приговора или нет? И мне приснился сон, но какой-то странный, вывернутый наизнанку: не я убываю на "гражданку", а все мои домашние - мама, отец, Лена - приезжают к нам в часть с чемоданами, в дембельской форме, а у Лены на груди даже медаль. Зуб рассказывает моим родителям что-то хорошее про Елина. Я подхожу к Лене и спрашиваю: - Разве за это дают медали, Лена? - Лешенька, ты что, меня не узнал?! - удивляется она. - Это же я, Таня. Только ты не волнуйся, глупенький, главное - ты уже дома... Но в это время раздаются голоса, топот, и запыхавшийся сержант Еркин с растрепанной книжкой за ремнем кричит во весь дух: - Батарея, подъем! Тревога! И все начинают приплясывать и грохотать сапогами об пол, а Таня сильно тормошит меня за плечо - мол, танцуй с нами! Я открываю глаза и вижу старшину Высовня: - Трибунал проспишь! - сурово острит прапорщик.

13

Цыпленок медленно опускается перед Елиным на колени, и осторожно, точно боясь испачкаться в чем-то, склоняется над ним. Прислушивается... Я не выдерживаю и отворачиваюсь. В небе, словно надраенная до блеска дембельская пряжка, сияет луна.
1980-1987 Юрий ПОЛЯКОВ ПАРИЖСКАЯ ЛЮБОВЬ КОСТИ ГУМАНКОВА
Юность №№ 6-8, 1991 г. Рис. Виктора Скрылёва
"...Вы про Париж хотели, да на розги съехали. Где же тут Париж?" Федор Достоевский. "Зимние заметки о летних впечатлениях".
I
Наш пивной бар называется "Рыгалето", хотя на самом деле он никак не называется, а просто на железной стене возле двери можно разобрать полустершуюся трафаретную надпись:
Павильон № 27 Часы работы: 10.00 - 20.00 Перерыв с 13.00 до 14.00 Выходной день - воскресенье
Павильон! Это мы умеем: вонючую пивнушку назвать павильоном, душную утробу автобуса - салоном, сарай с ободранным киноэкраном - Дворцом культуры. Павильон... Его сооружали прямо на моих глазах: варили из металлических труб и листового железа, а потом красили в ненавязчивый серый цвет. Но тогда никто и не догадывался, что это будет пивная! Думали, ну - вторсырье, ну, в лучшем случае, овощная палатка. Даже спорили на бутылку, но никто не выиграл, никому даже в голову не залетало: ПИВНОЙ ПАВИЛЬОН! А происходило все это пятнадцать, нет, уже шестнадцать годиков назад. Я только-только окончил институт и распределился в только-только созданный вычислительный центр "Алгоритм". Если помните, страна в то время переживала эпоху всеобщего "асучивания", и казалось, наконец-то найдено совершенное и безотказное средство против нашего необоримого бардака: мол, ЭВМ не проведешь и не обманешь! Первым весть о пивной, будто бы открывающейся в железном сооружении, принес Букин, наш местный алгоритмовский правдоискатель, отдававший все силы делу борьбы за справедливость, разумеется, в рамках господствующего беззакония. К тому же, страдая почками, он абсолютно не пил - и это придавало его деятельности оттенок мученичества. - Поздравляю! - горько сказал Букин, входя в машинный зал. - Будет пивная. Я видел, как разгружали автоматы! - Ура-а! - завопили мы, вскочив со своих мест. - Чего - ура?! - затрясся наш правдолюб. - Будет вам теперь - "Все об АСУ"... Мы дружно заржали, ибо второй, сокровенный, смысл названия этого популярного в те годы справочника являлся предметом издевательств для целого поколения программистов. Но, конечно, тревога Букина была обоснована: жил он от "Рыгалето" неподалеку, а во что превращаются подъезды домов вблизи пивных точек, общеизвестно. Но нам, молодым, веселым, умеренно выпивающим и живущим у черта на рогах, эти опасения Букина казались смешными, а грядущие нерукотворные моря в подъездах - по колено! Зато только представьте себе: выйдя в 17.15 из нашего стеклянного ВЦ, где даже мыши не размножаются по причине всеобщей прозрачности, вы как бы между прочим заглядываете в свою пивную, привычно вдыхаете табачнодрожжевой запах, бросаете в светящуюся щелку монетку, предварительно подставив под кран свою кружку (гигиенично, да и посуду искать не нужно) и нежно наблюдаете, как автомат, утробно крякнув, выдает вам одним пенным плевком 385 граммов жигулевского пива, а поскольку ваша собственная кружка в отличие от казенной вмещает целый литр, можно повторить, как говорится, не отходя от первоисточника. Конечно, нашу пивную павильоном мы не называли никогда. Смешно! Сначала безыскусно именовали "точкой", потом некоторое время - "гадюшником". Года полтора держалось название "У тети Клавы" - по имени уборщицы, одноглазой старушки, которая смело бросалась разнимать дерущихся с криком: "У тети Клавы не поозоруешь!" Но вот выявился один замечательный завсегдатай - спившийся балерун из Большого театра. Интересно, что даже в совершенно попаламском состоянии он все равно ходил по-балетному - вывернув мыски. За дармовую кружку пива балерун охотно крутил фуэте и кричал при этом дурным голосом: "Р-риголетто-о-о!" Почему "Риголетто", а не, допустим, "Корсар" или "Щелкунчик", - никто не знал. Пивную начали называть "Риголетто", потом "Рыгалето", что в общем-то более соответствовало суровой общепитовской действительности. Сам балерун вскоре, весной, умер прямо на пороге нашей забегаловки, не дожив пяти минут до открытия, до 10.00, до реанимационной кружки пива. А название намертво пристало к нашему железному павильону, и, вспоминая того несчастного фуэтешника и видя, как все вокруг переименовывается вспять, я думаю о том, что не каждому удается оставить после себя такой прочный след в жизни. Заглянуть, после напряженного рабочего дня в "Рыгалето" стало доброй и прочной традицией нашего ВЦ, конечно, в основном его мужской части. Нарушить этот обычай могло только стихийное бедствие или замызганная фанерка на двери:

"ПИВА НЕТ"
Если когда-нибудь задумают построить памятник жертвам великого эксперимента и даже объявят всесоюзный конкурс, я обязательно пошлю им свой вариант: циклопическая железная дверь, гигантский заржавленный замок и огромная фанерина с надписью: "ПИВА НЕТ". Но тогда, в середине 70-х, эта табличка появлялась не так часто, как нынче, и в "Рыгалето" мы - нет, не отмечали, а именно обмывали пивом все мало-мальски заметные события нашей жизни: дни рождения, именины, повышения по службе, свадьбы, отпуска, прибавления в семействах, увольнения, разводы, торжественные проводы на пенсию и - в лучший мир... В особенно торжественных случаях в пиво добавлялось немного водки, и от "ерша" мир становился звенящелегким и восхитительно простым. Правда, ненадолго. Здесь, в "Рыгалето", мы обмыли и мою негаданную свадьбу, мои служебные взлеты и падения, рождение моей первой и последней дочери Вики, получение малогабаритной двухкомнатной квартиры в Южном Чертанове, обретение шести соток под Волоколамском... Одним словом, все те события, которые превращают молодого безответственного циника в ответственного циника средних лет, готового поддерживать любой, самый идиотский режим, если тот гарантирует незыблемость очередного отпуска. Да, мы были шумливы, веселы и нетребовательны: пьяные байки какого-нибудь полпреда-расстриги заменяли нам дальние странствия, а треск ломаемых соленых сушек - щелканье кастаньет. Но вот уже несколько лет, как я стал тяготиться коллективными заходами в "Рыгалето". Знаете, хочется покоя и вдумчивости. И еще после работы, нужно как-то перестроиться: из энергичного ведущего программиста, покрикивающего на симпатичных молоденьких операторш, плавно превратиться в тихого, точно доходяга, экономящего каждый свой поступок, каждое свое движение отца семейства. Супруга моя суровая Вера Геннадиевна и не догадывается, что почти каждая практикантка, направленная к нам в сектор, обязательно, хоть ненадолго, влюбляется в меня, точнее в то, что от меня осталось с тех шикарных институтских времен, когда мои кавээновские шуточки повторялись на всех факультетах и курсах, а Ленька Пековский, беззастенчиво пользуясь принадлежащими мне каламбурами, хохмами и примочками, пытался охмурять даже аспиранток, не говоря уже об однокурсницах. Итак, почти каждый вечер, прежде, чем до утра сгинуть в ненасытной прорве семейного благополучия, я полчасика, а то и часик провожу здесь, в "Рыгалето". Стою и потихоньку из своей баварской кружки производства Дулевского завода фарфоровых изделий прихлебываю мутный желтый напиток, способный раз и навсегда лишить профессиональной чувствительности любого западного дегустатора пива. Но я не просто пью - я думаю. Мои размышления похожи на слоеный пирог: мысли существуют в некоем последовательно-слипшемся единстве. Ну, вот, например, только несколько сегодняшних слоев: - как усыпить бдительность доглядчивой супруги моей Веры Геннадиевны и так непринужденно отдать ей квартальную премию, чтобы она не заподозрила меня в сокрытии четвертака, необходимого мне для регулярных медитаций в "Рыгалето"; - как уговорить дочь Вику продолжать посещение музыкальной школы, если она ненавидит ее примерно так же, как я некогда ненавидел хор мальчиков, куда меня воткнули родители, переболевшие в свое время страшным, с галлюцинациями и маниями недугом под названием "Робертино Лоретти"; - как понадежнее присобачить в ванной отвалившийся кафель, если клей БФ не держит, а под раствор нужно соскабливать окаменевший цемент, что приведет к повальному отлетанию плиток; - как объяснить тот факт, что Ад и Рай очень легко представить в виде двух блоков памяти некоего гигантского компьютера? Причем первый блок хранит информацию о достойно прожитых жизнях, а второй, соответственно, - о прожитых паскудно. И благодать заключается в том, что хорошую информацию берегут. А возмездие - в том, что плохую информацию стирают. Хотя, возможно, все обстоит как раз наоборот. Именно в этом смысл воздаяния... - как объяснить супруге моей опасливой Вере Геннадиевне, что нежелание иметь второго ребенка еще не повод для того, чтобы превращать брачное ложе в лабораторию противозачаточных исследований; - как выпутаться из дурацкой ситуации с заказчиком, одним гнусным трестом, который хочет свои липовые квартальные отчеты выдавать не в убогой, ветхозаветной машинописи, а для достоверности и радости начальства распечатывать свое бессовестное вранье на ЭВМ. Послать к чертям нельзя - Пековский голову оторвет, а делать - противно... Ну, и так далее. "Слои" можно продолжать до бесконечности, но зачем? Во время размышлений я люблю оглядывать пивной зал, похожий на большой вокзальный сортир, где вместо писсуаров установлены пивные автоматы. Все остальное: запах, толчея, антисанитария - полностью соответствует вышеуказанному помещению. Впрочем, пиво сегодня неплохое, с горчинкой, наверное, останкинское, а бадаевское - кислятина. Еще мне нравится вслушиваться в шум переполненного зала, выхватывать обрывки разговоров, а если попадется интересный, постараться вычленить его из душного гула, словно русскую речь из шипения, писка, скрипа и бусурманской скороговорки радиоприемника. В "Рыгалето" можно услышать что угодно: от сквернословного рассказа о производственном конфликте с гнидой-бригадиром до душераздирающей любовной истории, от парнокопытного мычания до искрометной полемики вокруг воззрений Пьера Тейяра де Шардена... Пиво, как и жизнь, любят почти все, поэтому здесь можно встретить и собирающего опивки бомжа, и доктора философии, интеллигентно пригубливающего из особым образом обрезанного молочного пакета. - Ну, и грязища! - кротко возмущается пожилой мужичок, с виду командировочный; в одной руке он держит мыльно пузырящуюся кружку, в другой - чемоданчик, похожий на те, что бывают у электромонтеров. - Ну, и грязища! - Не в Париже! - беззлобно отвечает ему человек с фиолетовым лицом. И мне совершенно ясно, что "Париж" - последнее географическое название, чудом зацепившееся в его обезвреженных алкоголем мозгах. - Да уж... - соглашается командировочный и, зажав чемодан между колен, чтобы не ставить его на загаженный пол, присасывается к кружке. - Да уж, точно - не в Париже!.. - добавляет он, оторвавшись от пива, чтобы перевести дух. Надо ли объяснять, что ни тот, ни другой в Париже никогда не были. Для них это - просто звучный символ, таинственное место, вроде Беловодья или Шамбалы, где люди существуют по иным, замечательным законам, где пол в пивных настолько чист, что можно безбоязненно ставить чемодан, и где посетители никогда не допивают до дна, давая возможность лиловым бомжам поправиться и захорошеть. А вот я в Париже был. Честное слово! Обычно я никогда не рассказываю об этом, особенно здесь, в "Рыгалето". Грустная история. Помните, у Маяковского:

Неудачник не тот, кого рок грызет И соседки пальцем тычут, судача. Неудачник - тот, кому повезет, А он не сумеет схватить удачу!
Сказано точно про меня. Про мою парижскую любовь. Знаете, я иногда думаю, что удачливость - это не стечение жизненных обстоятельств, а просто черта характера, как, например, искренность, злобность, отходчивость... Вы согласны? Да? Значит, у нас много общего. И я, пожалуй, расскажу вам... Только подождите - сначала схожу налью еще пива, а вы держите мое место, никого не пускайте, если будут лезть, говорите: "Он сейчас придет!" Моя кружка вмещает литр... А ваша?..
II
В Париж меня направили единогласным решением профсоюзного собрания. Ейбогу! Было это в 1984-м, в устьчерноярский период нашей колготной истории. Помню, я даже не хотел идти на это самое собрание. Дело в том, что у одного завсектором тогда родился ребенок, и младенца нужно было срочно обмыть в "Рыгалето". Я, разумеется, вызвался тут же проследовать в пивную, занять места и охранять их, покуда не кончится вся эта профсоюзная говорильня. Но мне возразили, что каждый из нашей компании уже выступил с подобным предложением, что я не умнее других и что если заседать, то всем вместе, а если линять, то тоже сообща. Сами понимаете, восемь человек, мимо актового зала идущие пить пиво, - это уже политическая демонстрация. Но я, между прочим, к нашим тогдашним идеологическим играм относился вполне лояльно: мы томились на собраниях три-четыре раза в месяц, а мусульмане творят намаз по нескольку раз на дню. Как говорится, от добра добра не ищут. Как сейчас помню, в президиуме за кумачовым столом сидели секретарь партбюро, председатель профкома, престарелый директор ВЦ и его заместитель Леонид Васильевич Пековский, а также некоторое количество рядовых сотрудников в качестве физиологического раствора. Первым докладывал председатель профкома. Он толково разъяснил нам принципы распределения благ, которыми общество щедро осыпает наш "Алгоритм", и, надо отметить, полностью убедил меня в родниковой справедливости этих принципов, но я так и не понял, почему тем не менее блага непременно оказываются в загребущих руках наших начальников и их ближайшего окружения. Мне, грешному, например, за последние пять лет один-единственный раз выдали профкомовскую путевку в дом отдыха "Березки", зимой, на 12 дней. Оттуда я привез домой ужасных рыжих тараканов, вывести которых было просто невозможно, так как в доме отдыха их регулярно травили и, видимо, наконец вывели популяцию, абсолютно невосприимчивую к любым ядохимикатам. Опасливая супруга моя Вера Геннадиевна заявила, что сегодня я принес в дом тараканов, а завтра притащу какую-нибудь заразу похлестче, и на две недели отлучила меня от своего белого тела. Эту форму внутрисемейного воспитания она освоила еще в первые годы нашего супружества, но с тех пор воспитательный эффект сильно ослабел. Кстати, дочь Вика шепнула мне: если я принесу домой что-нибудь похлестче, например, котенка или щенка, то она будет просто счастлива! После профорга выступил по вопросам трудовой дисциплины заместитель директора ВЦ Леонид Васильевич Пековский. Ленька Пековский. Пека. Мы выросли с ним в одном дворе, где возле старинного тополя тихо ржавел и разворовывался "оппель", привезенный из поверженной Германии каким-то офицером, вскоре после этого умершим. Мы учились в одном классе, где на стенах висели неизменные портреты основоположников: две окладистые бороды и одна поменьше - клинышком. Потом мы поступили в один и тот же институт, где хохотали над чудачествами одних и тех же профессоров и заглядывались на одних и тех же длинноногих однокурсниц. А вот однокурсницы, вы не поверите, поглядывали на меня, а не на Пековского, хотя стараниями внешторговского дяди одет он был всегда изрядно, даже под брюками в морозы носил не темно-синие треники, как мы, грешные, а разымпортные мужские колготы. Но в те бескорыстные студенческие времена это не вызывало ничего, кроме молодого буйного смеха. Не то что теперь... После института распределили нас в одно и то же место - в "Алгоритм". Наши столы стояли рядом, мы засиживались допоздна, мучась над какой-нибудь трудной задачей, тайком распечатывали для друзей гороскопы и руководства по сексуальной гармонии, а вечерами вместе захаживали в "Рыгалето". Но потом Пека стал расти не по дням, а по часам - старший, ведущий, заместитель заведующего, заведующий и так далее. Еще в институте на последнем курсе он женился на трогательной морской свинке - дочке крупного партийного босса. За развал работы в регионе впоследствии босса законопатили в заместители председателя Всесоюзного комитета информатики, чего Пека, естественно, предвидеть не мог, а просто ему, как всегда, повезло. Ранний брак обременял Пеку примерно так же, как тонюсенькое обручальное кольцо на безымянном пальце, он сибаритствовал, тщился вовлекать в интимную близость наших алгоритмовских дам, вслед за мной называя это бескорыстной гормональной поддержкой одиноких женщин. Я к тому времени тоже окольцевался - женился на девушке только за то, что она совершенно не реагировала на мое общепризнанное остроумие. Сравнивая ее с разными доступными хохотушками, я вдруг понял: эта утонченная серьезность есть знак высшей душевной и нравственной организации. Результатом стал марш Мендельсона, сыгранный ленивыми музыкантами в Грибоедовском дворце. Когда же выяснилось, что эта утомительная серьезность есть всего лишь признак отсутствия чувства юмора, в кроватке за веревочной сеткой уже пищал вырвавшийся на свободу эмбрион по имени Вика, а я сам каждое утро мчался на соседнюю улицу, звеня маленькими младенческими бутылочками, так как у невозмутимой супруги моей Веры Геннадиевны помимо чувства юмора отсутствовало еще и молоко. В семь часов вечера мне нужно было возвращаться домой и заваривать в кастрюльке череду для купания дочери, однако и в те трудные времена я умудрялся заглядывать в "Рыгалето" хотя бы на минуточку. Но Пековского я там больше не встречал: по мере служебного роста он приохотился к фешенебельным "Жигулям", что на Арбате, задружился с тамошними мэтрами и проходил в труднодоступный бар, минуя постоянную длиннющую очередь. И вот Леонид Васильевич Пековский, одетый в серый твидовый пиджак, вишневый пуловер и нежно-фисташковую рубашку, постукивая по красной скатерти зажигалкой и скашивая глаза на свои швейцарские часы, с иронической полуулыбкой вещал нам о трудовой дисциплине как основе социалистического производства. Женщины слева от меня, отложив вязанье, с придыханием обсуждали изумительный галстук Пековского и тот неоспоримый факт, что от него всегда пахнет дорого и волнительно; а мужчины справа от меня, оторвавшись от кроссвордов, спорили, сколько может стоить его электронная японская зажигалка. - Вопросы есть? - в заключение лениво полюбопытствовал Пековский и притронулся к губам носовым платком, совершенно случайно совпадавшим по тону с галстуком. Обращение носило чисто риторический характер, ибо все разговоры о трудовой дисциплине были жалким ритуальным осколком полузабытого мистического энтузиазма первых пятилеток. - Есть вопросы! - вдруг вскочил со своего места наш правдолюб Букин. Он всегда напоминал мне дружинника, который бросается защищать подвергшуюся нападению хулиганов девушку именно в тот момент, когда честь, возможно, уже утрачена, но зато из-за угла как раз показался "москвичок" с нарядом милиции. - Пожалуйста, - недоуменно кивнул Пековский и вынул из кармана записную книжечку с золотым обрезом. - Доколе?! - возопил Букин, сжимая в карманах кулаки. - Конкретнее! - поморщился секретарь партбюро. - Доколе, - гневно уточнил Букин, - вы, товарищ Пековский, будете беспардонно использовать в корыстных целях свое служебное положение, занятое вами исключительно благодаря кумовству и протекционизму?! Представьте себе на минуточку хлипкого молодого человека, который, отнаблюдав схватку двух каратистов, демонстративно подошел к победителю и плюнул ему в глаз! Представили? А теперь вообразите последствия. Вообразили? Примерно то же самое я подумал и о Букине. - Что вы имеете в виду? - спокойно спросил Пековский. - Что я имею в виду? - с истерическим сарказмом передразнил Букин, двигая кулаками в карманах. - Нет, я не имею в виду вашу четырехкомнатную квартиру, полученную вне всякой очереди. Я не имею в виду служебную дачу, которая - я выяснял! - вам не положена. Я не имею в виду "трешку", купленную вами в обход всех списков. Но я имею в виду тот факт, что из двух туристических путевок во Францию, выделенных на "Алгоритм", одну вы втихоря присвоили себе! Извольте объясниться!! Извергнув все это из недр своей алчущей справедливости души, Букин вынул из карманов побелевшие от напряжения кулаки и сел на место. В зале воцарилась полная тишина, и лишь слышался шорох передаваемой из рук в руки газеты. Когда измятые листы дошли до меня, я прочитал отчеркнутое красным фломастером малюсенькое извещение о том, что заместитель председателя Всесоюзного комитета информатики имярек освобожден от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию. Пековский, конечно же, уловил движение в зале, заметил газету, открыто улыбнулся и сказал, что товарищ Букин напрасно волнуется - со следующего месяца все путевки будут распределяться гласно, на собраниях... - А почему со следующего? - взвился Букин. - Вы сколько раз в этом году за рубеж выезжали?! - Ну, четыре... - вздохнул Пековский и сделал скучное лицо. - Нет, пять! - поправил кто-то из зала. - Да, действительно... Я забыл про Болгарию... - согласился он, немного смущенный такой широкой осведомленностью своих подчиненных. - Пять! - по всем правилам ораторского искусства подхватил неугомонный Букин. - Пять! А вот... - Он пошарил глазами по залу. - А вот... ты... - Его лицо напряглось в поиске. - А вот ты, Гуманков, ты хоть раз в жизни выезжал за рубеж? - Я? - переспросил я. - Да, ты! Почему он выбрал именно меня? Ведь в зале сидели почти две сотни советских граждан, никогда не пересекавших государственную границу СССР. Может быть, он выхватил меня, потому что в тот день я был при ярко-зеленом галстуке, который где-то оторвала добычливая супруга моя Вера Геннадиевна? "Он тебя освежает", - отводя взгляд, диагносцировала она. Эту хитрость - включать в мою одежду элементы, специально призванные отпугивать других женщин, я разгадал давно: сорочка с жеваным воротничком, брюки с двойной стрелкой, куцые носочки, но в том памятном случае, как вы сами понимаете, галстук цвета взбесившегося хамелеона. На вопрос вошедшего в раж Букина я скорбно сообщил, что за рубежами Отечества не бывал ни разу. - Ни разу! - зловещим эхом повторил Букин. - Гуманков! Лучший программист! Ни разу! Где социальная справедливость? - Неужели ни разу? - огорчился Пековский и приветливо кивнул мне головой из президиума. - Но ничего не поделаешь - документы ушли на оформление. Я сожалею... - Неужели мы допустим, чтобы Пековский поехал в шестой раз, а Гуманков... - Не допу-у-стим! - взревел зал. - Гуманков! Гу-ман-ков! Гу-ман-ков! Я подумал, что именно так некогда поднимали людей на баррикады. Моя фамилия неожиданно превратилась в лозунг, знамя, призыв, наподобие "Мир - хижинам, война - дворцам!", в результате чего одинаково хреново пришлось и дворцам, и хижинам. - Голосуем! - скомандовал Букин, полностью узурпировавший власть у президиума во главе с оцепеневшим от неожиданности директором ВЦ. Как говорится, взметнулся лес рук. Единогласно. Букин смотрел на меня с торжеством. Пековский - с тоской, смысл которой стал мне ясен лишь позже. - А кто едет по второй путевке? - вдруг послышался из зала голос, полный надежды на еще одно чудо. - Муравина... - ответил председатель профкома. - Кто такая? Не знаем... - Она работает в филиале. Отличный программист. Активная общественница. К тому же мать-одиночка... На мать-одиночку рука не поднялась ни у кого.

III
После собрания, совершенно забыв про новорожденного, мы обмывали в "Рыгалето" мою будущую поездку в Париж. Даже непьющий Букин увязался за нами, чтобы послушать восторги по поводу собственного мятежного красноречия и подольше полюбоваться мною - мучительным плодом его любви к справедливости. Захорошев, друзья начали давать мне советы, суть которых сводилась к тому, что самое главное в групповом туризме сразу разобраться, кто из органов, а кто собирается "соскочить", - и держаться подальше от обоих. - А как узнать? - недоумевал я. - Ничего сложного: увидишь - догадаешься! Вернувшись домой, я застал бдительную супругу мою Веру Геннадиевну гоняющейся с тапочком в руке за одним из тех неуморимых тараканов, импортированных из "Березок". - Картошки не было! - доложил я первым делом, так как с утра имел приказ купить пять килограммов. - А картошки в пивных никогда и не бывает! - пожала плечами жена. - Прости, я просто забыл... Мне сегодня на собрании... выделили путевку! - Ты хочешь к рыжим тараканам добавить черных? Кстати, воспользовавшись моим появлением, гонимое насекомое юркнуло под диван, который, вероятно, в их тараканьей картине мироздания именовался "Великий свод спасения" или еще какнибудь в этом роде. - Думаю, там, куда я еду, тараканов нет! - по возможности загадочно ответил я. - Будут. А куда ты едешь? - В Париж! - Вы переименовали "Рыгалето" в "Париж"? - предположила язвительная супруга моя Вера Геннадиевна, вставая с пола и надевая тапочек. - Нет, честное слово, я еду в Париж. По турпутевке. Вместо Пековского... - Почему именно ты? Тебя же никогда никуда... - Именно поэтому. - М-да... Послушай, Гуманков, давай лучше по этой путевке поеду я... - Нельзя. Она именная! - ответил я наобум и, видимо, убедительно. - Ну, конечно... Я не подумала. Иди мой руки - будем ужинать... Когда мы поженились после полугода томительного скитания по вечерним киносеансам и незнакомым подъездам, моя молодая неулыбчивая жена умела только варить суп из концентратов и жарить яичницу-глазунью. Многомудрая теща, с которой мы жили первые годы, считала, что чрезмерная подготовленность женщины к браку развращает мужа, оттесняя его от полезного семейного труда. Со временем Вера Геннадиевна, конечно, освоила и борщи, и котлеты, и пироги, но делала все это без души, словно тяжкую повинность, наложенную на слабый пол самой природой. Итак, я дернулся в ванную, чтобы ополоснуть руки, но там было занято. - Кто это? - послышался изнутри голос моей единственной дочери Виктории - грядущей жертвы женского равноправия. - Дядя Вася с волосатой спиной! - ответил я раздраженно. - Открой, мне нужно вымыть руки. - Я голая! - жеманно сообщила мне моя восьмилетняя дочь. - Одетым не купаются... - Я стесняюсь... - У тебя там и смотреть-то не на что! - Откуда ты знаешь? - Видел. - Когда? - В детстве. - Значит, ты тоже подглядывал за девочками?! - Конечно. - Тогда мой руки в кухне, подсмотрщик. На кухне меня ожидала тарелка гречневой каши, политой остатками печеночной подливки. Гречневую кашу я ненавидел с детства, с тех самых пор, когда посещал детский сад завода "Пищеконцентрат", где нас кормили почти исключительно гречкой и укормили на всю оставшуюся жизнь. - Опять? - не удержавшись, спросил я и был крайне удивлен, ибо вместо привычного ворчания о том, что она тоже ходит на службу и к каторжным работам на кухне ее никто не приговаривал, непредсказуемая супруга моя Вера Геннадиевна вдруг предложила поджарить отбивную и отварить картошечки. Еще удивительнее было то, что она даже намеком не коснулась своей излюбленной темы - моего обозначившегося живота. Нет, пока только животика. - От картошки толстеют... - засомневался я. Но вместо того чтобы уесть меня традиционным сарказмом по поводу исключительной малокалорийности пива, она молча вывалила в мойку последние корнеплоды и начала срезать кожуру. Тогда - окончательно проясняя ситуацию - я подошел к холодильнику, достал банку консервированных огурцов и, не спросив позволения, открыл ее. Я-то знал, что огурцам уготована иная, празднично-салатная судьба и ждал взрыва негодования, но его не последовало. - Гуманков, - абсолютно ласково спросила Вера Геннадиевна. - Ты меня разыгрываешь с Парижем? - Клянусь! - Тогда я должна позвонить! - серьезно ответила она, покидала в кипящую виду кубистически оструганные картофелины и ушла к своему ненаглядному, обожаемому, нежно любимому аппарату. Думаю, если наладить выпуск телефонов определенной формы, множество женщин полностью откажутся от общения с мужчинами. Тем временем из ванной появилась Вика - в длинном материном халате и тюрбане, сооруженном из мокрого полотенца. Она изумленно посмотрела на початую банку огурцов и, запустив туда руку, выловила два, покрупнее. Любит соленое, как и отец: все-таки мои гены покрепче Веркиных оказались! - Игрушки из ванны вынула? - строго спросил я. - Вынула, - кивнула она, рассматривая зернистую полость огурца. - У меня есть вопрос! - Если уроки сделала, то - пожалуйста! - разрешил я. Дело в том, что по заключенной между нами конвенции каждый вечер она имела право задать мне один вопрос на любую волнующую ее тему. На любую! Идя на этот отцовский подвиг, я побаивался, но оказалось, аистово-капустные вопросы занимают совершенно незначительное место среди волнующих ее детское воображение проблем. - Как ты думаешь, - спросила Вика, - в следующей жизни у меня будут такие же волосы или другие? Вика получилась у нас светленькой. - В следующей жизни ты вообще можешь оказаться лягушкой, если будешь вести себя кое-как! - Ну, а если я буду снова человеком, - поморщилась она от моей дешевой дидактики. - Какие у меня будут волосы? - Любые. Никто не знает. Может, ты вообще родишься курчавой негритянкой... или индианкой... - Но если я буду негритянкой, то это буду уже не я?! - Конечно! - Тогда это просто глупо! - Что именно? - Хорошо себя вести, прилежно учиться, помогать маме... А волосы твои достанутся какой-нибудь негритянке! Поздно вечером позвонил Пековский, чего давно уже не случалось. Трубку, естественно, сняла Вера Геннадиевна, нетерпеливо ожидавшая звонка своей подружки-сплетницы. Но и с Пековским у нее нашлись общие темы. Ворковали они долго, и по тому, как моя благоверная охала, вздыхала и похохатывала, я догадался, что Пеке от меня что-то нужно. Наконец к нагревшемуся аппарату был допущен и я. Пековский с заливистым смехом вспомнил сегодняшнее собрание, передразнивая возмущенные бормотания нашего полуживого директора, а потом заверил, что искренне рад за меня и даже готов помочь с оформлением документов. - Сам ты не успеешь, - предупредил он. - Неси шесть фотографий для загранпаспорта. Не перепутай - для загранпаспорта, в овале. Заполняй анкеты. Остальное я беру на себя. Жаль, если никто не поедет - все-таки Париж! - Спасибо! - ответил я таким тоном, дабы он понял: мне за тридцать, и я давно усвоил, что просто так на этой земле ничего не делается. - Ерунда! - засмеялся он. - Мы же давние друзья. .. - Давнишние... - на всякий случай уточнил я. - Ну, если ты такой щепетильный, - посерьезнел Пека. - Я тебя тоже кое о чем попрошу... - О чем? - Узнаешь... Потом... В последний раз он просил меня лет семь назад: речь шла о симпатичной и веселой практиканточке, чрезвычайно ему понравившейся. Я, конечно, не стал мешать, но у него все равно ничего не вышло, потому что девушку страшно смешила манера Пековского заглядывать в попутные зеркала и проверять незыблемость своего зачеса...

IV
Пековский сдержал слово: документы были оформлены на удивление быстро и легко. Пара собеседований, пяток справок, трижды переписанная анкета, маленькая неразбериха с фотографиями - все это, как вы понимаете, просто пустяки. Кроме того, он настоял на том, чтобы профком, к радости скаредной супруги моей Веры Геннадиевны, оплатил мне не пятьдесят, как обычно, а сто процентов стоимости путевки, нажимая на то, что в поездку меня выдвинул коллектив - а значит, ее можно считать одноразовым общественным поручением. "Какой благородный мужчина!" - взволнованно шептали собравшиеся перекурить алгоритмовские дамы, когда Пековский, обдав их волной настоящего "Живанщи", деловито проходил по коридору. "Что же он за все это у меня попросит?" - гадал я. Организационно-инструктивное собрание нашей спецтургруппы происходило в белокаменном городском доме политпросвета, в просторной комнате для семинарских занятий, где все стены увешаны картинками из жизни Ленина, который, как известно, лучшие свои годы провел в дальних странах. За полированным преподавательским столом капитально возвышался руководитель нашей спецтургруппы товарищ Буров - человек с малоинформативным лицом и райсоветовским флажком в петличке, сразу дающим понять, какое положение занимает его обладатель в обществе, - так же, как размер палочки, продетой сквозь ноздрю, определяет иерархию папуаса в племени чу-му-мри. Товарищ Буров, очевидно, лишь недавно научился говорить без бумажки и потому изъяснялся медленно, но весомо. Он так и отрекомендовался: "Руководитель специализированной туристической группы товарищ Буров". И хотя я с детства люблю давать людям разные забавные прозвища, в данном случае пришлось, открыв блокнот, записать кратко и уважительно: 1. Товарищ Буров - рукспецтургруппы. А возле нашего могущественного начальника, изнывая от подобострастия, вился довольно-таки молодой человек, одетый с той манекенской тщательностью и дотошностью, которая лично у меня всегда вызывает смутное предубеждение. Похожие ребята на разных там встречах в верхах, протокольно улыбаясь, услужливо преподносят шефу "паркер" или нежно прикладывают пресс-папье к исторической подписи. Но у заместителя руководителя спецтургруппы Сергея Альбертовича - а это был именно он - улыбка напоминала внезапный заячий испуг, что, видимо, резко сказалось на его карьере: какой-то референт в каком-то обществе дружбы с какими-то там странами, - представил его нам товарищ Буров. Я немного подумал и записал в блокноте: 2. Друг Народов, замрукспецтургруппы. Я огляделся: в комнате, кроме меня и руководства, сидело еще пять человек - четверо мужчин и одна женщина. В проходе, между столами, виднелась ее наполненная хозяйственная сумка, и женщина явно нервничала, так как инструктивное собрание все никак не начиналось, а ей, очевидно, нужно было поспеть в детский сад и забрать ребенка еще до того, как молоденькие воспитательницы, торопящиеся домой или на свидание, начнут с ненавистью поглядывать на единственного оставшегося в группе подкидыша. А может быть, подумал я, она торопится, чтобы забрать ребенка не из детского сада, а из школы, из группы продленного дня? Трудно сказать наверняка: блондинки иногда выглядят моложе своих лет. - А кого ждем? - решил я прояснить обстановку. - Вопросы будете задавать, когда я скажу! - сурово оборвал товарищ Буров. В этот миг дверь распахнулась и в комнату вступила пышная дама лет пятидесяти с высокой, впросинь, прической, еще пахнущей парикмахерской. Одета она была в тот типичный импортный дефицит, который является своеобразной униформой жен крупных начальников. - Разве я опоздала? - удивилась вошедшая. По тому, как засуетился Друг Народов, а товарищ Буров привел свое лицо в состояние полной уважительной приветливости, я утвердился в догадке, что вновь прибывшая дама - жена большого человека. Именно жена, для самодостаточной начальницы на ней было слишком много золотища и ювелирщины. - О чем вы говорите! - вскричал замрукспецтургруппы, целуя Н-ской супруге руку. - Как раз собирались начинать... - Везде такие пробки... Даже сирена не помогает! - приосанившись, объяснила она. 3. Пипа Суринамская, - записал я. Это такая тропическая лягушка (ее недавно показывали в передаче "В мире животных"), она в зависимости от ситуации может раздуваться до огромных размеров, но, бывает, и лопается от натуги. - Ну что ж, начнем знакомиться? - радостно выпростав зубы, спросил Друг Народов и выжидающе глянул на рукспецтургруппы, а тот, помедлив для солидности, разрешающе кивнул головой, как лауреат-вокалист кивает нависшему над клавиатурой концертмейстеру. - Я буду читать список, - объяснил Друг Народов. - А вы будете откликаться. Договорились? Войцеховский Николай Иванович, летчик-космонавт... Никто не отозвался, а товарищ Буров, нацепивший очки, чтобы следить за перекличкой по личному списку, раздраженно поглядел на заместителя поверх оправы. - К сожалению, - спохватился Друг Народов, - товарищ Войцеховский... Одним словом, вопрос, полетит ли он с нами в Париж или без нас в космос, решается... Он в дублирующем составе... Поэтому... Следующий - Дудников Борис Захарович... Встал толстенький, молодящийся дядя с ухоженной лысиной, одетый в лайковый пиджак и украшенный ярким шейным платком. Всем видом он так напоминал творческого работника, что я сразу догадался: из торговли. Так и оказалось - заместитель начальника Кожгалантерейторга. - В случае чего мы вас за космонавта выдадим! - хохотнул Друг Народов, но, не найдя отзыва на лице товарища Бурова, осекся. А я записал в блокноте: 4. Торгонавт. - Епифанов Михаил Донатович, - продолжил Друг Народов. - Заведующий кафедрой философии. Профессор. На эту фамилию откликнулся седоволосый субъект в реликтовых круглых очках, академически залоснившемся костюме и даже с авторучкой в нагрудном кармане пиджака. - Учтите, - предупредил его товарищ Буров. - В случае дискуссий вы как специалист по истмату... - Диамату, - вежливо поправил профессор. - Не имеет значения. Как специалист - вы наш главный боец! - Не подведу! - с какой-то непонятной для философа готовностью отозвался Донатыч. 5. Диаматыч, - записал я. - Муравина Алла Сергеевна. Вычислительный центр "Алгоритм". Инженерпрограммист, - объявил Друг Народов. Поднялась блондинка, торопившаяся в детский сад или школу, и оказалась весьма стройной. - Это я, - сказала она. - Мы видим, - одобряюще кивнул товарищ Буров. - Языком владеете? - Немного... - Будете в активе руководства. - А что это значит? - Вам объяснят. Садитесь. 6. Алла с Филиала - пометил я в блокноте и подумал, что женобес Пековский не случайно хотел прокатиться в Париж вместе с этой симпатичной блондинкой, более того - в последнее время он постоянно пропадает на Филиале якобы в связи с острой производственной необходимостью. Теперь все встает на свои места. К тому же гражданка Муравина - матьодиночка, а Пековский смолоду специализируется на брошенках: никаких ревнивых недоразумений и слезы благодарности по утрам. - Мазуркин Анатолий Степанович, рабочий Нижне-Тагильского трубопрокатного комбината, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, - прочитал Друг Народов. - Тут! - вскочил маленький жилистый мужичок с огромным кадыком, норовившим все время уползти и спрятаться за огромный галстучный узел. - Вот и гегемон у нас появился! - улыбнулся заячьими зубами Друг Народов. - Как с планом? - с государственной заботой поинтересовался рукспецтургруппы. - А куда на хрен он денется? - ответил гегемон прокуренным голосом. 7. Гегемон Толя, - тут же записал я. - А еще? - спросил товарищ Буров. - Кто у нас еще из основных категорий? - Еще у нас колхозное крестьянство представлено! - сообщил замрукспецтургруппы. - Паршина Мария Макаровна, бригадир доярок колхоза "Калужская заря". Еще не приехала. Председатель пока не отпускает - коров доить некому... Я поразмышлял и решил отсутствующей бригадирше дать условное имя: 8. Пейзанка. - А теперь у нас пошла творческая интеллигенция, - сообщил Друг Народов. - Кирилл Сварщиков, поэт, лауреат премий имени Элиота Йельского университета и имени Василия Каменского Астраханского обкома комсомола. - Приветик! Поэт встал и раскланялся с добродушием своевременно похмелившегося человека. Одет он был в ярко-желтую замшевую куртку, но воротник и плечи по причине длинных жирных волос выглядели словно кожаные. Между прочим, про этого парня я слыхал. Он входил в группу поэтов-метеористов, которые объявили: все предыдущие поколения просто входили в литературу, а они ворвались в нее что ваши метеоры. 9. Поэт-метеорист, - зафиксировал я. - Учтите, главное за границей - дисциплина! - предупредил товарищ Буров, недоверчиво оглядывая Поэтаметеориста.

- Мне уже говорили! - отозвался тот довольно независимо. - И наконец - Филонов Борис Иванович, специальный корреспондент газеты "Трудовое знамя"! - объявил Друг Народов голосом конферансье, старающегося замять какую-то накладку в представлении. Это был бородатый плечистый молодой человек в джинсах, штормовке и с фоторепортерским коробом через плечо. Он встал и шутливо поклонился на все четыре стороны, как боксер на ринге. - В каком отделе работаете? - смерив его взглядом, спросил товарищ Буров. - В отделе коммунистического воспитания. - Понятно... - кивнул наш руководитель, взглядом осуждая цепочку на шее спецкора (10. Спецкор, - успел записать я.) - Будете, товарищ Филонов, в активе руководства! Пропагандистом. - Лучше контрпропагандистом! - подсказал Спецкор. - Не возражаю. Поможете составить отчет о поездке. - Запросто! Мне все равно в конторе отписываться... - Товарищи! - вдруг воззвал рукспецтургруппы, медленно вставая, и я понял, что начинается тронная речь. - Каждый советский человек, выезжающий за рубеж, - это полпред нашего советского образа жизни... Пока он нудил о пропагандистском значении предстоящей поездки и о взглядах всего прогрессивного человечества, обращенных на нас, я поймал себя на мысли, что - хоть убей - не могу вот так, с ходу определить, кто из собравшихся в комнате стукач, а кто собирается соскочить. Любого можно было заподозрить как в том, так и в другом. За исключением, пожалуй, Аллы с Филиала. - ... так что прежде всего мы едем в Париж работать! - закончил товарищ Буров, пристукнув ладонью по столу. - Вопросы есть? - А я? - спросил я. - А вы разве в списке? - Нет. - Откуда вы? - Из ВЦ "Алгоритм"... Вместо Пековского... - Так вы же не успели оформить документы... - Успел... - М-да, - буркнул товарищ Буров, нехорошо глянув на своего заместителя, а потом конфузно на Пипу Суринамскую, которая, в свою очередь, с таким гневным интересом углубилась в разноцветный "Огонек", словно нашла там антисоветчину. - Я вообще не понимаю, как на одну организацию могли выделить две путевки! Это нонсенс! - громко возмутился Друг Народов. - Помолчите! - перебил его товарищ Буров. Вот и все. Спецтургруппа смотрела на меня с состраданием и облегчением, будто в меня только что угодила шальная пуля "дум-дум", а могла ведь попасть в любого. - До свидания! - сказал я, вставая. - Обождите, - остановил меня товарищ Буров. - Это вас собрание выдвинуло? - Меня... - Ладно, будем считать вас в резерве. - Как это? - А так. Если космонавт Войцеховский полетит... Вернее, если он не полетит... Одним словом, слушайте ТАСС. - Понял, - усмехнулся я и с негодованием посмотрел в сторону Аллы с Филиала. Она покраснела и отвернулась к окну. Мне было совершенно ясно: на мое кровное место вперли эту толстомясую Пипу Суринамскую, чтобы подмазаться к ее крупняку-мужу, но злился я почему-то именно на уставившуюся в окно очередную пассию любострастного Пеки. - Теперь записывайте, - распорядился Друг Народов. - Водка (или коньяк) - две бутылки. Колбаса сухая - один батон. Белье - три пары...
V
Буквально до последнего момента я пребывал в полной неизвестности: еду - не еду... Непонятно... Я исправно ходил на все лекции, беседы, инструктажи в Дом политпросвета, с меня даже взяли пятнадцать рублей на общественные сувениры, но красную шапочку с надписью "СССР - Франция" в отличие от других я не получил. Спецкор, оказавшийся остроумцем, называл меня резервистом, а Алла с Филиала при встрече отводила глаза, и я никак не мог определить, какого они у нее цвета. Космонавт Войцеховский в Доме политпросвета не появлялся, но и от поездки тоже не отказывался, хотя однажды его показали по телевизору крутящимся на центрифуге. На работе меня донимали предложением написать куданибудь коллективный протест, Пековский уверял, что все будет тип-топ, а дома супруга моя недоверчивая Вера Геннадиевна смотрела на меня как на дауна, сожравшего по рассеянности выигрышный лотерейный билет. За два дня до отъезда поздно вечером позвонил Пека. Трубку совершенно случайно взял я. - Он на орбите. Завтра о нем будет в газетах. - Врешь! - не поверил я. - У парня из основного состава обнаружили простатит. Представляешь, как обидно! Говорят, он уже чехлы для "Волги" купил. Им за успешный полет, кроме цацок, "Волгу" выдают... - Откуда ты все это знаешь? - У меня приятель в Звездном живет. А там, как в коммуналке... Они за эти полеты, как мы за "загранки", глотку рвут... А ты ведь понял, о чем я тебя попрошу? - Конечно. - Догадливый. Попробуем тебя на сектор двинуть. - Не надо. Уже пробовали... А она очень приятная женщина... - Так чего же ты на нее волком смотришь? - Жаловалась? - Она никогда не жалуется. Просто сказала: жаль, что такой милый человек, как ты, на нее обижен... - Виноват. Но быть в резерве - очень вредно для нервов, - попытался отшутиться я. - Теперь буду смотреть на нее с обожанием! - Не надо. - Голос Пеки посерьезнел. - Не надо смотреть на нее с обожанием. Твое дело присматривать... - Шпионить, что ли? - Н-да, быть в резерве - вредно не только для нервов. Шпионить там будет кому. Твое дело, повторяю, присматривать. Она женщина легкоранимая, тонкая, а в поездках, сам знаешь, ситуации разные случаются. Особенно мне не нравится этот ваш Буров... - Мурло аппаратное... - Вот именно, - подтвердил Пека. - Значит, понял? - Понял, понял... - дурашливо согласился я. - Мое дело - сторожить. - Кончай придуриваться! - Охранять. - Гуманков, ты неблагодарная свинья! - Оберегать. - Почти правильно. - Беречь. - Точно. - Для тебя. - Для меня. - Ты гигант гормональной индустрии! Я тебя уважаю! - Мне удалось сказать это почти беззлобно. - Это не гормональная поддержка. Это серьезно, - каким-то не своим голосом ответил Пековский, - Ты откуда говоришь? - Из автомата. С собакой гуляю. Понимаешь? - Понимаю. Не беспокойся. Можешь положиться на меня, как на себя самого! - А вот этого не нужно! - засмеялся он и повесил трубку. Сколько раз я ездил в командировки, но никогда супруга моя беззаботная Вера Геннадиевна не собирала меня в путь-дорогу. В этот раз все было по-другому. Жена трижды ездила за консультацией к своей двоюродной сестре, вышедшей замуж за сантехника-международника. Я не шучу: в наших посольствах работают только свои, вплоть до дворника и посудомойки. Кроме того, Вера Геннадиевна посвятила несколько часов обзваниванию тех наших знакомых, которые так или иначе имели дело с заграницей. Обобщив все советы и рекомендации, она тщательно укомплектовала мой чемодан с таким расчетом, чтобы любую свою нужду или потребность вдали от родины я мог удовлетворить, не потратив ни сантима из тех трехсот франков, каковые нам обещали выдать по прилете в Париж. На случай продовольственных трудностей в чемодан были заложены несколько банок консервов, два батона сухой копченой колбасы, три пачки галет, упаковка куринобульонных кубиков, растворимый кофе, чай, сахар, кипятильник, две бутылки - водка "Сибирская" и коньяк "Белый аист". Отдельно, в специальном свертке, таилась железная банка черной икры - на продажу. Имелся и небольшой тульский расписной электросамовар - для целенаправленного подарка. - С икрой не торопись! - поучала предусмотрительная супруга моя Вера Геннадиевна. - В отеле она идет дешевле, сдай в городе... - Не умею... - хныкал я. - Ничего сложного: делай, как все. Самовар подаришь в семье. Должны отдарить. У них так принято. Поздно вечером накануне отъезда, когда Вика, получив заверения, что ей будет доставлено не менее десяти пачек надувной фруктовой, с комиксами внутри, жевательной резинки, ушла спать, а я, последний раз проверив оба будильника (второй для надежности заняли у соседей), завалился в постель, ко мне, благоухая всевозможными шампунями, дезодорантами и духами, пришла супруга моя обольстительная Вера Геннадиевна. Действовала она четко, слаженно, деловито, точно выполняла какую-то, лишь ей одной ведомую, показательную программу. Я мысленно поставил ей 5, 7: все-таки не хватало артистизма. А потом она включила ночник, достала из тумбочки листок бумаги, развернула - и я увидел нарисованную фломастером карту, напоминающую те, по которым в детских книжках ищут сокровища пиратов. Место, где спрятано сокровище, было обозначено, естественно, крестиком. - Это магазин, - объяснила жена. - Хозяин - мсье Плюш. Он говорит порусски. Передашь ему привет от Мананы... У него можно купить дубленку за триста франков, - У меня есть плащ. - Дубленка нужна мне, 300 франков - очень дешево. Потому что с брачком. Но ты его даже не заметишь. Это у нас, если брак, то рукав оторван или воротник, а у них: шовчик где-нибудь косит или фактура кусков немножко не совпадает. Только не перепутай размер. Вот я тебе все написала - рост, грудь, талия, бедра... На всякий случай... - А если я не найду этот магазин? - Найдешь. Все находят. - А если времени не будет? - Не волнуйся - я узнала. На Лувр - туда поведут обязательно - дается два часа. Час тебе на музей. Потом побежишь в магазин. Туда-обратно - полчаса. В магазине полчаса. Хватит за глаза - очередей у них нет. Возвращаешься с дубленкой и ждешь группу на выходе. Отработано... Все так делают... - А если... - Тогда лучше не возвращайся! - всерьез предупредила непреклонная супруга моя Вера Геннадиевна, а потом рассмеялась и поцеловала меня в нос... В шесть часов утра мы стояли на безлюдной темной улице и ловили такси. С вечера обещали заморозки, и выбоины в асфальте были затянуты белым струйчатым ледком, лопавшимся под ногой с какимто барабанным звуком. Ветер шевелил кучи опавших листьев и продувал даже мой утепленный плащ, в котором я хожу всю зиму. Такси не было. Вообще. Только черные московские "Волги" мчались куда-то, высокомерно не обращая внимания на протянутую руку Веры Геннадиевны. - Надо было заказать по телефону, - посетовал я. - Пробовала. Глухо, - ответила она. Хорошенькое дельце: быть единодушно избранным коллективом, победить в безмолвной схватке с космонавтом Войцеховским и не попасть в Париж из-за такси! Вот уж действительно страна вечнозеленых помидоров! Судьба приходит к нам в разных обличьях. Это может быть письмо, телефонный звонок, стук в дверь. Ко мне в то знобящее утро судьба приехала в виде большой помойной машины. Честное слово! Огромный грузовик с оранжевым резервуаром вместо кузова выскочил неизвестно откуда и остановился возле нас. Сверху из кабины свесился водитель и спросил: - Куда? - В Шереметьево-2, - вяло ответили мы. - Садись, поехали! Одной рукой цепляясь за поручень, а другой влача за собой чемодан, забыв даже попрощаться с женой, я полез наверх, в пахнущую помойкой и бензином кабину. Усевшись и устроив между ногами чемодан, я глянул вниз: осиротевшая супруга моя Вера Геннадиевна махала мне рукой, а я, сжав кулак, ответил ей приветствием испанских республиканцев: "Они не пройдут! Но пассаран!" В пути выяснилось, что рядом с аэропортом расположена большая городская свалка - туда и ехал мусоровоз. - Куда летим? - спросил водитель. - - В Париж, - смущенно ответил я. - А-а-а, - протянул он, точно я сказал: "В Пермь". - Говорят, там винище дешевое. - Посмотрим... - А чего смотреть - ты попей! Хоть память останется... Никогда прежде я не ездил в кабине такого грузовика. С верхотуры казалось, что попадавшиеся навстречу легковушки проскакивают чуть ли не у нас между колес. Когда мы проезжали пост ГАИ на Окружной, водитель поприятельски помахал постовому, а тот отдал честь, словно бронированному правительственному лимузину. - Друг? - спросил я. - Нет. Иногда домой подбрасываю... Возле Шереметьева навстречу нам попалась темно-кофейная "трешка" Пековского: обознаться было невозможно из-за уникальной наклейки на лобовом стекле и клептоманского количества дополнительных фар и прочих бирюлек на бампере. "Жене, конечно, наврал, что повез к самолету периферийного заказчика! - подумал я. - А может, теперь, после низложения тестя, он ей вообще не докладывается? Но светиться в аэропорту, хитроныра, все равно не стал..." Мы затормозили в том месте, где от шоссе ответвляется эстакада, ведущая прямо к стеклянным самораскрывающимся дверям аэропорта: дальше на мусоровозе было нельзя. Я расплатился, пообещал пропустить сквозь печень максимальное количество французских винопродуктов и спрыгнул на землю, слегка подвернув ногу. Когда через пять минут, прихрамывая и перекладывая чемодан из руки в руку, я появился под табло в зале вылетов, то увидел монументального товарища Бурова в официально темно-синем плаще и мятущегося возле него Друга Народов, одетого в длиннополое кожаное пальто. - Почему опаздываете? - сурово спросил рукспецтургруппы. - Понимаете, такси... - Это ваши трудности! - перебил меня Друг Народов. - Срочно заполняйте таможенную декларацию. - А где? - не понял я. - Это там, - махнул рукой замрукспецтургруппы, брезгливо принюхиваясь ко мне. Размышляя о том, как, должно быть, страдают от своей профессиональной пахучести водители мусоровозов, я двинулся в указанном направлении. Кстати, потом выяснилось, что наши предусмотрительные руководители назначили сбор группы на час раньше, чем нужно. На всякий случай...

VI
Следуя указанию, я подошел к круглому, как у нас в "Рыгалето", столику, где уже расположились Алла с Филиала и Торгонавт. Всем своим видом я старался продемонстрировать, что оформить декларацию для меня такое же привычное дело, как, например, заполнить приходно-расходный ордерок в сберегательной кассе, куда по указанию накопительной супруги моей Веры Геннадиевны вкладываются все мои явные премии. Удивительно, как глубоко сидят в нас подростковые комплексы: гораздо проще опозориться, отдавив девчонке ноги, чем честно признаться, что вальса-то ты как раз танцевать и не умеешь. Чтобы, не привлекая к себе внимания, сообразить, откуда они добыли чистые бланки, я принялся оглядываться с видом пресыщенного экскурсанта. - Вот, пожалуйста! - Алла с Филиала протянула мне листочек. - Я на всякий случай взяла лишний... - Благодарствуйте! - вместо человеческого "спасибо" отчебучил я. - Извольте! - в тон мне ответила она и сделала еле заметный книксен. Достав ручку, я лихо вписал в соответствующие графы свои Ф. И. О. - Гуманков Константин Григорьевич, а ниже свое гражданство - СССР. Но зато в следующем пункте столкнулся с непреодолимыми трудностями: "Из какой страны прибыл?" Дальше опять было понятно: "В какую страну следует?" В Париж, с вашего позволения. Потом шли дотошные вопросы про оружие и боеприпасы, наркотики и приспособления для их употребления, предметы старины и искусства, советские рубли и чеки, золото-бриллианты и зарубежную валюту, изделия из драгоценных камней и металлов, а также лом из этих изделий... Все это более-менее ясно, если не считать оставшихся у меня после расчета с мусорщиком тридцати четырех рублей с мелочью. Но иррациональный вопрос: "Из какой страны прибыл?"... А если я никогда, даже в материнской утробе, не покидал пределы Отечества? Тогда что? Я осторожно посмотрел на Торгонавта, который, почесывая лысину, напряженно вглядывался в декларацию, словно это был кроссворд из "Вечерки". - Как вы думаете, - уловив мой взгляд, спросил он, - золотые зубы вписывать? - Не надо. Вы же не в Бухенвальд едете! У моего друга платиновый клапан в сердце - он и то никогда не вписывает! - Но это сказал не я, а появившийся Спецкор. Одет он был точно так же, как в день, когда я увидел его впервые, только, кроме фотокоровского короба, имелась еще большущая спортивная сумка. - Я так и думал! - облегченно вздохнул Торгонавт. - А вот перстенек запишите. За контрабанду могут в Бастилию посадить! - Бастилию сломали... - грустно отозвался Торгонавт и покосился на свой массивный золотой перстень с печаткой в виде Медного всадника. - Какие еще трудности? - в основном к Алле с Филиала обратился жизнерадостный Спецкор. - Заполняю декларации. Оказываю другие мелкие услуги. Плата по таксе. Такса - пять франков... - А в рублях берете? - спросил я. - По-соседски... На чем застряли? - Он пробежал глазами мой бланк и достал ручку. - Типичный случай... Запомните: прибыли вы из СССР. - Странно... - Ничего странного. На обратном пути напишете: "Прибыл из Франции". Если, конечно, вернетесь... И не ищите логики в выездных документах. Это сюр! А сколько у вас рубликов с собой? - Тридцать четыре... с мелочью... - Больше тридцати нельзя. Строго карается. Пишем - ровно тридцать. - А если проверят? - ненавидя себя за трусость, тем более в присутствии Аллы с Филиала, проговорил я. - Нужно уметь рисковать! - подмигнул Спецкор. - Оружие спрятали надежно? - Мое оружие - советский образ жизни! - Неплохо, сосед! Декларацию сами подпишете или тоже доверите мне? Я подписался под десятком "нет" и спросил: - А почему вы называете меня соседом? - Потому что в отеле мы будем с вами жить в одном номере. - Откуда вы знаете? - Пресса знает все. Списки проживания составлены и утверждены в Москве, а я подполз и разведал. - А я с кем буду жить в одном номере? - спросила Алла с Филиала. - Обычно такие очаровательные женщины живут вместе с руководителем... - Вот как? - произнесла она с таким холодным недоумением, словно понятия не имела не то что о Пековском - вообще о принципиальных физиологических различиях между мужчиной и женщиной. - Виноват! - покраснел Спецкор. - Не рассчитал-с! Просто не знаю, с кем... Не интересовался. Но если предположить, что наша генералиссимусша будет жить, естественно, одна, то вам остается во-он та юная женщина, которая еще есть в русских селеньях... И Спецкор показал на румяную плотную девушку, одетую в ярко-синюю курткуаляску и белые кроссовки, вроде тех, что в магазинах потребкооперации продают колхозникам в обмен на определенное количество сданных мясопродуктов. Рядом с ней стоял болотного цвета чемодан, надписанный совсем как для выезда в пионерский лагерь: "Паршина Маша. Кз. "Калужская заря". Это была Пейзанка, значившаяся в моем блокноте под номером девять. - Я очень рада! - призналась мне Алла с Филиала. - Очень приятная девушка, правда? Вы знаете, я боялась, что меня поселят... И тут легка на помине появилась Пипа Суринамская. Точнее, сначала в зал вбежал прапорщик, огляделся и, зачемто придерживая отъехавшую стеклянную дверь, крикнул: - Здесь, товарищ генерал! Тогда состоялся торжественный вход царственной Пипы Суринамской в сопровождении полного генерала, на красном лице которого были написаны все тяготы и излишества беспорочной многолетней службы. Следом за ними перекособочившийся сержант, очевидно, водитель, впер гигантский чемоданище, имеющий к обычным чемоданам такое же отношение, как динозавр к сереньким садовым ящеркам. - Здорово, хлопцы! - поприветствовал генерал хриплым басом и, небрежно отдав честь, поздоровался за руку с вытянувшимися во фрунт Буровым и Другом Народов. - Как настроение? - В Париж торопимся! - тонко намекнул на непунктуальность вновь прибывших Друг Народов. - Ничего - теперь уже скоро, - утешил генерал Суринамский. - Три часа - и там. Десантируетесь прямо в Париже... А мне на танке три недели ехать! Полководческая шутка вызвала дружный и старательный смех. - Ну, мамуля, давай прощаться! - поскучнев, сказал генерал и придвинул к себе Пипу для прощального поцелуя. - Отдыхай. Осваивай достопримечательности. На Эйфелеву башню не лазь - хлипковата для тебя. В магазинах с ума не сходи - у нас в Военторге все есть. Ну и за дисциплинкой в подразделении приглядывай! - Обернувшись, он пояснил: - Я, когда в командировку убывал, часть всегда на супругу оставлял. И полный порядок! Пока генерал Суринамский со свитой покидал зал вылета аэропорта Шереметьево-2, товарищ Буров стоял навытяжку и преданно улыбался, но как только стеклянные двери сомкнулись, он повернулся в нашу сторону, нахмурился и приказал Другу Народов: - Список! Провели перекличку. Все были на месте, кроме Поэта-метеориста, но и его вскоре обнаружили: он стоял и зачарованно смотрел на фоторекламу холодного баночного пива "Гиннес". - Без моего разрешения не отлучаться! - строго предупредил рукспецтургруппы. - Накажу! Сейчас проходим таможенный досмотр! Вялый таможенник в форме, похожей на железнодорожную, глянул на нас, как китобой на кильку: - Откуда? - Спецтургруппа, - гордо сообщил Друг Народов. - Разрешение на валюту! - Пожалуйста. - Проходите, - дозволил таможенник и брезгливо проштамповал наши декларации, удостоив вниманием одного лишь Торгонавта. - Перстень записали? - Обижаете! - ответил тот. Честно говоря, до последнего момента я боялся: а вдруг таможенник прикажет: "Всем вывернуть карманы!" И выяснится, что вместо положенных тридцати рублей я везу тридцать четыре с копейками... При регистрации билетов и багажа случился казус с Пипиным чемоданомдинозавром, тащить который, между прочим, товарищ Буров молчаливым кивком приказал Гегемону Толе. Так вот, чемодан никак не лез в отверстие, куда на транспортерной ленте уезжал весь остальной багаж. В конце концов его утолкали на специальной тележке, а Гегемону Толе была доверена Пипина дорожная сумка, тоже довольно вместительная. Паспортный контроль прошли быстро, правда, и тут не обошлось без волнений. Сержант, сидящий в застекленной будочке, принял мой паспорт и стал его внимательно рассматривать. Я постарался воспроизвести на своем лице выражение сосредоточенного испуга, зафиксированное на фотографии. "А вдруг, - с ужасом думал я, - произошла непоправимая ошибка: подписи важной нет или печати? Говорят, так иногда случается! Тем более что покуда все шло подозрительно гладко... А вдруг моя беда в этих проклятых тридцати четырех рублях с копейками?! Кто знает, какая у них тут техника? Может, уже и кошельки научились просвечивать? А таможенник специально меня пропустил, чтобы потом..." - Куда летите? - спросил сержант. - Что? - растерялся я. - Куда летите? - В Париж... - Зачем? - не отставал он. Вопрос был на засыпку, и я в ответ только пискнул. - Спецтургруппа! - солидно объяснил за меня Друг Народов. - Проходите! - помиловал сержант и просунул мои документы в щель между краем стекла и полированной полочкой. Раздался щелчок, и, толкнув маленький никелированный шлагбаум, я оказался на свободе. - Счастлив приветствовать вас за рубежом! - встретил меня Спецкор. - Ностальгия еще не началась? - Вроде нет... - ответил я. Ответил бездарно. И, сравнив себя с языкастым Спецкором, я вдруг ощутил всю степень своего одеревенения. А ведь были времена, когда я мог отшутиться так, что все, включая и Аллу с Филиала, просто покатились бы со смеху. Я был искрометен и непредсказуем. Но потом... Потом, раскуражившись в какой-нибудь теплой компании, я вдруг натыкался на неподвижный взгляд неулыбчивой супруги моей Веры Геннадиевны - так жена обычно взглядывает на недееспособного мужа, пустившегося в разглагольствования о секретах плотской любви. "Зачем ты перед ними паясничал? - упрекала она меня уже дома. - Ты разве клоун?" И мне начинало казаться, будто я и впрямь вел себя нелепо и постыдно, точно седой массовик-затейник на подростковой дискотеке. Очевидно, жена меня постоянно сравнивала с кем-то другим - молчаливым, величественным и серьезным, а теща однажды проговорилась-таки про соискателя Игоря Марковича, по пустякам не балаболившего и обладавшего руками, произраставшими оттуда, откуда они и должны расти у настоящего мужчины. Вместо того чтобы послать их вместе с Игорем Марковичем туда, откуда не должны расти руки у настоящего мужчины, я, наивняк, решил соответствовать! Вот и досоответствовался... Одна радость - Вика. Очень смешливая девчонка! Вот недавно... - Список! Товарищ Буров, замыкавший наш организованный переход государственной границы, поправляя ондатровую шапку, пытливо осматривал вверенную ему спецтургруппу. - Все на месте, кроме поэта, - на глаз определил Друг Народов. - Где он? - осерчал рукспецтургруппы. - Сказал, в туалет пошел, - доложил Диаматыч. - Вы плохо знаете психологию творческих работников! - покачал головой Спецкор. - Наверху бар, где наливают за рубли. - Ну да? - изумился Гегемон Толя. - Привести! - рявкнул товарищ Буров. - Я сбегаю, - вызвался Друг Народов. - А я помогу, - прибавил Спецкор. - Одному не донести... Вернулись они через десять минут, неся на себе, как раненого командира, тяжело пьяного Поэта-метеориста, который мотал головой из стороны в сторону и с завываниями бормотал какие-то стихи. Мне удалось разобрать лишь строчку: "Мы всю жизнь летаем над помойкой..." - Я вас выведу из состава группы и оставлю в Москве!.. - угрожающе начал товарищ Буров. - Не надо пугать человека родиной, - заступился Спецкор. - Он исправится... Мне казалось, теперь нас загрузят в автобусы и, как в Домодедове, повезут к самолету, но я ошибся: прямо вовнутрь ИЛа вел телескопический трап - огромное полое щупальце, присосавшееся к округлому самолетному боку. Рядом с овальным входом на борт стояли улыбающаяся стюардесса и хмурый прапорщик с рацией. Я с детства люблю сидеть у окошка и тут тоже не смог отказать себе в этом удовольствии. Рядом со мной устроилась Алла с Филиала, а еще ближе к проходу - Диаматыч. Впереди нас определили тело Поэта-метеориста, которое охранял Спецкор, тут же начавший заливать Пейзанке, будто любой наш самолет, следующий за границу, сопровождают два истребителя, но из иллюминаторов их не видно, потому что один летит сверху, а второй снизу, под фюзеляжем. - Не боитесь летать? - спросил я свою соседку, щелкая пристежным ремнем. - Нет, - ответила она, что-то озабоченно выискивая в своей сумочке. - Может быть, хотите к окну? - самоотверженно предложил я. - Нет, спасибо, я боюсь высоты... Стюардесса походкой, напоминающей манекенщицу и моряка одновременно, прошла вдоль рядов, проверяя, кто как пристегнулся. - Ему плохо? - спросила она, остановившись возле расспавшегося Поэтаметеориста.

- Ему хорошо! - успокоил Спецкор. Самолет, беспомощно потряхивая длинным крылом, пополз к взлетной полосе. Радиоголос сначала по-русски, а потом по-французски поприветствовал нас на борту авиалайнера "Ильюшин-62". И я вспомнил, что на внутренних линиях говорят почему-то просто - "ИЛ-62"... Потом стюардесса показывала, как в случае чего нужно пользоваться оранжевым спасательным жилетом, хотя, конечно, отличные летные качества лайнера гарантируют полную безопасность. - В каждом жилете в непромокаемом пакетике по сто долларов, - объявил Спецкор. - На случай непредвиденных расходов... - Уй, ты! - восхитилась Пейзанка. ...Наконец мы вырулили на взлетную полосу, несколько мгновений простояли неподвижно и вдруг рванули вперед так, что задребезжали откидные столики и с треском стали открываться крышки багажных антресолей. - Истребители взлетают вместе с нами? - спросила доверчивая Пейзанка. - Нет, с Шереметьево-1, - объяснил Спецкор. Дребезжание прекратилось. - Летим! - вздохнул Торгонавт и вытер лицо шейным платком. - Взлет - это лишь повод для посадки! - успокоил его Спецкор. Я глянул в иллюминатор: внизу виднелись лес из крошечных декоративных деревьев (как на японской выставке растений), поселки из кукольных домиков и малюсенькие автомобильчики, наподобие тех, что начала недавно коллекционировать Вика, окончательно забросив собирание кошачьих фотографий. Решив поделиться своими наблюдениями, я повернулся к Алле с Филиала: в ее глазах было отчаяние. - Я забыла фотографию! - пожаловалась она. - Чью? - спросил я, Подразумевая, конечно, Пековского. - Моего сына...
VII
- Странно! - пожала плечами Алла с Филиала. - Что странно? - уточнил я. - Все... Странно, что только сейчас вспомнила про сына... Обычно я думаю о нем всегда. Странно, что я забыла фотографию... Странно, что через три часа мы будем в Париже... - И, наверное, странно, что вместо Пековского лечу я? - Нет, не странно, он предупреждал, что со мной рядом будет его детский друг - чуткий и отзывчивый товарищ... Он, наверное, просил вас меня опекать? - Беречь. Говорил, что вы робкая и легкоранимая... - И поэтому вы рядом со мной? - Исключительно поэтому... - А вы не очень-то любите своего детского друга!.. - Вам показалось... Я отвернулся к иллюминатору: земля внизу была похожа на бурый местами вытершийся вельвет. Сказать, что я не люблю Пековского, - ничего не сказать. Это трудно объяснить. В классе пятом у нас, дворовых пацанов, повернулись мозги на рыцарях - "Александр Невский", "Айвенго", "Крестоносцы" и так далее. Латы мы вырезали из жестяных банок, в которых на соседний завод "Пищеконцентрат" привозили китайский яичный порошок, щиты делали из распиленных вдоль фанерных бочонков, мечи - из алюминиевых обрезков, валявшихся около товарной станции, располагавшейся недалеко от нашего двора. Я сам разработал оригинальную конструкцию арбалета, и, если удавалось достать хорошей бинтовой резины, он стрелял почти на пятнадцать метров. Сложнее всего обстояли дела со шлемами, выбирать не приходилось, и в дело шли облагороженные кастрюли, миски, большие жестянки из-под половой краски... А Пека поглядывал на наши экипировочные мучения с усмешечкой и называл нас "кастрюленосцами". Когда же, наконец, все было готово и мы разделились на Алую и Белую розы, чтобы сразиться за трон - колченогое кресло, установленное на крыше гаража, - во двор вышел Пековский. Он был облачен в настоящие, отливавшие серебром рыцарские доспехи, на голове - шлем с решетчатым забралом и алыми перьями, в руках - настоящий арбалет, заряжавшийся, как и нарисовано в учебнике, с помощью свисавшего маленького стремени. Нет, конечно же, все это было не настоящее, а игрушечное, привезенное из-за границы Пекиным дядей специально к началу большой рыцарской войны в нашем дворе. И в своих дурацких латах из-под китайского яичного порошка я почувствовал себя таким ничтожеством, клоуном, болваном, что и сейчас, тридцать лет спустя, мне становится паршиво от одного этого воспоминания. Не вынимая меча из ножен, Пека занял трон, стоявший на крыше гаража. Стюардессы обносили на выбор: минеральной водой, лимонадом и вином. Все взяли вино. Потом в проходе показался большой железный ящик на колесах, в котором, как противни в духовке, сидели подносы с едой. - Давайте выпьем за Париж! - предложила Алла с Филиала, поднимая пластмассовый стаканчик. - Давайте, - согласился я и, чокаясь, немного вдавил свой стаканчик в ее. - Знаете, - продолжала она, - для русских Париж всегда был местом особенным. От хандры ехали в Париж... От несчастной любви - в Париж... Сумасшедшие деньги прокучивать - в Париж... От революции - в Париж... А когда мы вернемся, мы создадим тайное общество побывавших в Париже! Договорились?! - Договорились. - А вы не хотите выпить за Париж? - спросила она, повернувшись к Диаматычу. - В вашей интерпретации нет, - ответил он и внимательно посмотрел на нас. - А мне ваша интертрепация нравится! - вмешался Спецкор и просунул свой стаканчик в щель между спинками кресел, чтобы чокнуться. Я огляделся. Товарищ Буров и Друг Народов приканчивали бутылку коньяка. Пипа наворачивала, так энергично орудуя локтями, что сидевший рядом с ней Гегемон Толя не мог благополучно донести кусок до рта. Торгонавт со знанием дела оглядывал плевочек черной икры на пластмассовой тарелочке, словно хотел вычислить, с какой продбазы снабжается Аэрофлот. Спецкор осторожно и заботливо, точно лекарство, вливал сухое вино в беспомощного Поэта-метеориста. Пейзанка всем предлагала домашнего сала, которое, по ее словам, месяц назад еще хрюкало. Диаматыч питался медленно и осторожно, как бы опасаясь отравленных кусков. Алла с Филиала ела красиво. А люди, умеющие красиво есть, большая редкость, так же как блондинки с черными глазами. Кстати, я все-таки рассмотрел ее глаза: они были темно-темно-карими. - Алла, - спросил я с набитым ртом. - А вы раньше знали о моем существовании? До поездки... - Конечно... Мы даже с вами встречались. Просто у вас плохая память. - Где? - На научно-техническом совете. В прошлом году. Вы делали сообщение после меня. Об этой системе - "Красное и черное". Мы очень смеялись... - Надо мной? - Нет. Над названием... Сами придумали? - Сам... - Я так сразу и решила... - Почему? - Не знаю... Внизу расстилались похожие на бескрайнюю снежную равнину облака. Почемуто казалось, вот-вот покажется цепочка лыжников... Ту конференцию я тоже, между прочим, запомнил: меня как раз после долгих колебаний назначили исполняющим обязанности заведующего сектором - и я впервые выступал уже в новом качестве. "Красное и черное" - это действительно была моя идея, но всю техническую разработку я поручил Горяеву, хотя, напутствуя меня перед вступлением в новую должность, Пековский посоветовал: первым делом уволь Горяева, иначе пропадешь. Я хорошо знал Горяева, он был потрясающе талантлив и патологически обидчив. Я вызвал его в свой новенький кабинет, проговорил с ним два часа и поручил ему разработку "Красного и черного". В двух словах: эту систему мы готовили для Министерства рыбной промышленности, и задача состояла в том, чтобы учесть все запасы осетровой и кетовой икры в стране буквально до последней икринки. Сами понимаете, социализм - это учет и контроль. Годовую работу всего сектора Горяев сделал в одиночку за восемь месяцев, не зная ни бюллетеней, ни отгулов, а сделав, вдруг смертельно обиделся: обозвал весь коллектив дармоедами, расшвырял шахматы, которыми играли два программиста, а вохровца на проходной обругал вертухаем. Между прочим, меня он поименовал "пожирателем чужих мозгов", но я не обиделся, а вохровец обиделся и на следующее утро потребовал у Горяева пропуск, чего не делал много лет, ибо не такие уж мы засекреченные и охрана больше для того, чтобы посторонние не ходили в нашу столовую. Оказалось, свой пропуск Горяев давно потерял, и когда я после истерического звонка начальника вневедомственной охраны прибежал на проходную, то застал там побагровевшего вохровца, хватавшегося за кобуру, где ничего, кроме мятой бумаги, не было. А мой совершенно спятивший подчиненный орал, что если бы у него была сумка "лимонок", то он бросил бы ее в наш ВЦ, потому что более гнусной организации невозможно себе и представить. На следующий день Горяев написал заявление и ушел куда-то, где пока знали лишь о его первом, положительном качестве. А когда вальяжный представитель Министерства рыбной промышленности и Пековский, пахнущие общим дорогим одеколоном, принимали "Красное и черное", на экране после запуска программы вместо шифра появилось красочное фаллическое изображение и хулиганская надпись, суть которой сводилась к обещанию противоестественно обойтись со всем нашим трудовым коллективом. Это был прощальный жест Горяева, вдобавок он установил в программе такую хитроумную защиту, что попытки найти и снять ее привели к самостиранию всей системы. Мы заплатили министерству чудовищный штраф, весь сектор лишился премии и тринадцатой зарплаты, а меня, разумеется, не утвердили заведующим и правильно сделали, ибо предупреждали. Супруга моя честолюбивая Вера Геннадиевна на месяц отлучила меня от своего белого тела, сказав, что обычно дебилы не доживают до тридцати, и я - уникальный случай... Когда стюардессы собирали подносы, я незаметно спрятал пластмассовые нож, вилку и ложечку, потому что Вика, несмотря на свой зрелый возраст, все еще продолжала играть в куклы. - Снижаемся! - радостно сообщил Торгонавт. Земля внизу, в отличие от наших бескрайних одноцветных просторов, напоминала лоскутное одеяло. - Капитализм, - просунув нос между кресел, объяснил Спецкор.

VIII
Когда самолет толкнулся колесами о землю и помчался по посадочной полосе, постепенно избавляясь от скорости, иностранцы, летевшие с нами, зааплодировали. - Любят западники жизнь! - прокомментировал Спецкор. - А мы? - спросила Алла с Филиала. - Мы любим борьбу за жизнь! - вставил я и поймал на себе неодобрительный взгляд Диаматыча. Наверное, каждый раз, приезжая в незнакомое место, мы чем-то повторяем свой давний приход в этот неведомый мир. Отсюда, должно быть, радостное удивление и совершенно младенческий восторг по поводу всего увиденного. По поводу огромного аэропорта с движущимися дорожками, никелированных урн непривычной формы, полицейских в странных цилиндрических фуражках с маленькими козырьками, ярко одетых детишек, лопочущих что-то очень знакомое по интонации, но совершенно непонятное по смыслу... - За границей меня всегда поражают две вещи, - громко сказал Спецкор. - Все, даже дети, свободно говорят на иностранном языке, и абсолютно все ездят на иномарках. К моему удивлению, наш багаж уже крутился на транспортерной ленте: это я определил, заметив чемодан-динозавр Пипы Суринамской. Гегемон Толя тяжко вздохнул. Паспортный контроль мы прошли довольно быстро, хотя к стеклянным будочкам выстроились приличные хвосты. - Я выиграл бутылку коньяка! - радостно сообщил Торгонавт. - Мой приятель сказал, если я здесь увижу хоть одну очередь, он выставляет... - Не обольщайтесь, - разочаровал его Спецкор. - Мы пока еще в экстерриториальных водах... Потеряли Пейзанку, но вскоре нашли возле витрины, где был установлен трехведерный флакон духов "Шанель". Спецкор сказал ей, что, заплатив умеренную сумму, можно отлить немного духов в свою посуду. Слышавший это Гегемон Толя насупился и выругался вполголоса по поводу некоторых очень уж умных. - Рад вас приветствовать в Париже - городе четырех революций! - не унимался Спецкор. Поэт-метеорист, кажется, немного проспавшийся, озирался вокруг, словно человек, проехавший свою станцию метро. Беспрепятственно миновав скучающих таможенников (только на Торгонавте они чуть задержали взгляды), мы сразу попали в большую толпу встречающих, помимо букетов, они держали в руках транспарантики и таблички с разными надписями. Одна невысокая смуглая женщина с короткой мальчишечьей стрижкой размахивала над головой аккуратной картонкой:
БУРОВ - СССР
- Это мы! - удовлетворенно сообщил товарищ Буров и протянул ей ладонь для рукопожатия. Тут же подскочивший Друг Народов обнажил в улыбке свои заячьи зубы, протараторил что-то по-французски и, искупая мужланство шефа, галантно поцеловал руку встречавшей нас женщине. Это была мадам Жанна Лану, наш гид. - Теперь мы будем садиться в автобус и ехать в отель, - объявила она. Через автобусное окно я смог увидеть и понять главное: в Париже всего много - людей, машин, витрин, памятников, деревьев... Где-то сбоку мелькнула знаменитая башня, похожая на задранную в небо дамскую ножку в черном ажурном чулке. - Эйфелевская башня! - охнула непосредственная Пейзанка. - Это ее макет в натуральную величину, - поправил Спецкор. - Сама башня хранится в Лувре... - Правда? - усомнился Гегемон Толя, поглядев на мадам Лану. - О, нет! - засмеялась она. Отель назывался "Шато", видимо, из-за декоративной башенки, как на готическом замке. - Это неплохой отель, - сказала мадам Лану. - Должна заметить, что гостиницы в Париже - это проблема, особенно в сезон. Очень много туристов... - И очереди бывают? - оживился Торгонавт. - Очереди? - переспросила она. - Не думаю так. Сложив вещи в общую кучу, мы стали посредине гостиничного холла. Портье, статью напоминающий референта члена Политбюро, записал номера наших паспортов и выдал несколько ключей с брелоками в форме больших деревянных шаров. Друг Народов извлек из кейса утвержденный еще в Москве список и, объявляя, кто с кем поселяется, лично раздавал ключи. Расклад вышел такой: - Алла с Филиала и Пейзанка. - Поэт-метеорист, Диаматыч и Гегемон Толя. - Спецкор и я. - Друг Народов и Торгонавт. Судя по тому, что после оглашения списка оставалось еще два ключа, товарищ Буров и Пипа Суринамская заселялись в отдельные номера. В общем, типичное нарушение социальной справедливости, следить за соблюдением которой - профессия товарища Бурова. Когда все разобрали свои вещи и выстроились к лифту, Торгонавт огорченно заметил, что, наверное, считать создавшуюся очередь аргументом в коньячном споре некорректно, так как состоит она исключительно из советских людей. Для первого раза кабинка лифта уместила лишь чемодан Пипы Суринамской и в качестве привеска Гегемона Толю. Внезапно обнаружилось, что посредине холла остались сумка и авоська Поэтаметеориста, но сам он исчез. Мадам Лану и Друг Народов отправились на поиски, и, когда мы со Спецкором последними грузились в лифт, они наконец привели пропащего из бара, где он угрюмо рассматривал бесчисленные сорта пива. - Мы давно забыли запах моря! - отмахнулся от упреков Поэт-метеорист. Нам со Спецкором досталась миленькая комнатка с видом во внутренний дворик, замечательной ванной, телевизором и широкой супружеской кроватью. - Как будем спать? - спросил он. - Как братья или как любовники? - Это ошибка? - наивно предположил я. - Нет, это не ошибка, это расплата за отдельный номер для генеральши... - А почему расплачиваемся мы? - Вопросов, подрывающих основы нашего общества, прошу не задавать. У тебя нет скрытой гомосексуальности? - А у тебя? - И у меня тоже! - ответил Спецкор. Я аккуратно развесил в шкафу мой единственный выходной костюм, две сорочки и, мысленно поделив все выдвижные ящички пополам, разложил в них остальные вещи. Потом, взяв умывальнобритвенные принадлежности, пошел в ванную комнату. - Биде с унитазом не перепутай! - вдогонку предостерег Спецкор. В ванной было огромное, во всю стену зеркало, а раковина представляла собой углубление в широкой мраморной плите, являвшейся одновременно и туалетным столиком. Впрочем, это был не мрамор, а пластик. На столике лежали крошечные упаковочки мыла, шампуня и еще чего-то непонятного. Сбоку, на полке, высились стопки полотенец - от малюсенького до широченного - два раза можно обернуться. Я освежился под душем, на всякий случай пользуясь своим мылом (Друг Народов предупредил, что здесь все за деньги), а потом, протерев в запотевшем зеркале круг, как раз, чтобы вмещалось лицо, стал бриться, размышляя о том, что физиономия полнеющего мужчины незаметно превращается в ряшку, на которой трудно прочесть живые муки его души. Зато некто, страдающий, скажем, несварением желудка, взглянет на вас во всем ореоле духоборческой худобы, а в глазах у него будет светиться отчаяние падшего ангела. Женщинам это нравится. - Ну и жмоты французы! - сказал я, выходя из ванной. - Почему? - На неделю мыла и шампуня с гулькин нос дали... - Нет, это только на сегодня. Они каждое утро подкладывают. Можешь брать для сувениров, - объяснил мне Спецкор и проследовал в ванную. Перед тем как затолкать свой чемодан под кровать, я решил переложить стратегические запасы продуктов питания, собранные предусмотрительной супругой моей Верой Геннадиевной, в тумбочку. И вдруг из одного пакета вытряхнулся молоденький рыжий тараканчик. Сначала он ошалелыми зигзагами помчался по нашей белоснежной кровати, а потом вдруг замер, шевеля усиками. Я тоже замер, возмущенный столь наглым нарушением всех правил выезда из СССР. Брезгуя раздавить предателя пальцами, я поискал глазами что-нибудь прихлопывающее, а когда осторожно взял в руки глянцевый проспект отеля и размахнулся, рыжий эмигрант уже исчез. Он выбрал свободу. - Пошли получать валюту! - распорядился, выходя из ванной, освежившийся Спецкор. - А потом обедать. .. Товарищ Буров сидел в глубоком вольтеровском кресле посредине обширного номера с окнами на набережную. Перед ним, на журнальном столике, были разложены конверты и две ведомости. - Распишитесь вот здесь! - приказал он, и мы покорно поставили свои закорючки напротив цифры 300. - А теперь вот здесь! - И он подвинул к нам еще одну ведомость. - А это что? - спросил Спецкор. - По двадцать франков с каждого на представительские расходы! - строптиво объяснил присутствовавший при сем Друг Народов. - Кроме того, каждый должен сдать по бутылке в общественный фонд. - Крутые вы ребята! - не по-доброму удивился Спецкор. - Так положено, - закончил тему товарищ Буров. - А одна кровать в номере - тоже "так положено"? - голосом ябеды спросил я. - У меня тоже одна! - возразил рукспецтургруппы, озирая свой беспредельный номер, и стало ясно, что спорить бесполезно. Спускаясь вниз, в ресторан, я нетерпеливо достал из конверта три большие бумажки по 100 франков с изображением лохматого курнофея, похожего на батьку Махно в исполнении актера Чиркова. "Делакруа", - поколебавшись, сообразил я и тихо загордился собой. Обедали мы за длинным, видно, специально для нашей группы накрытым столом. - Хорошо быть интуристом! - сказал Спецкор, озирая приличную сервировку, дымящиеся супницы и графины с чем-то темно-красным. - Морс? - спросила Пейзанка. - Сама ты морс! - нервно ответил Поэт-метеорист и придвинул к себе сразу два графина. Появилась Алла с Филиала, переодевшаяся в бирюзовое, очень шедшее к ней платье. И хотя за столом было несколько еще не занятых мест, она, не задумываясь, направилась к свободному стулу между мной и Спецкором. Сердце мое дрогнуло совсем по-школьному. Я налил из графина ей и себе - это было сухое вино. - Я очень люблю красное вино! - сказала она, пригубливая из бокала. - Именно красное - оно живое... - А наш руководитель, судя по всему, любит коньячок из общественного фонда! - кивнул Спецкор на багровую физиономию товарища Бурова. Официант, бережно склоняясь над каждым, разлил по тарелкам суп - протертое нечто, а узнав, что мы из Москвы (Друг Народов с заячьей улыбочкой вручил ему краснознаменный значок), он мгновенно куда-то убежал и вернулся, неся большую корзину толсто нарезанного белого хлеба. - Алла, у меня к вам очень серьезный вопрос, - начал я, когда с супом было покончено, а второе еще не принесли. - Скажите, если бы на рублях изображали творческих работников - художников, композиторов или писателей... Как бы вы их распределили? - Писателей? - Допустим, писателей. - А знаете, - сказала Алла, - я, когда получила конверт, почему-то подумала о том же самом. Странно, правда? - Наверное, у нас много общего, - игриво заметил я и покосился на Спецкора, но он думал о чем-то своем. - Наверное... - согласилась Алла. - Хорошо, давайте попробуем прикинуть, но только вместе... Писатели? - Писатели. - Значит, сначала на рубле... Самое трудное: с одной стороны, купюра мелкая, а с другой - ее в руках люди держат чаще всего... - Может, Гоголя на рубль? - предположил я. - Допустим, - кивнула Алла. - А на трехрублевку тогда - Тургенева. - Может быть, лучше - Лермонтова? - засомневался я. - Допустим. А Тургенева, значит, на пяти рублях? - Принимается. А кого на десятку? - На десятку? - задумчиво повторила Алла, отщипнула корочку хлеба и положила в рот. Я вдруг заметил, что мысленно называю ее не "Алла с Филиала", а просто "Алла". - Костя, а если на десятку Блока? - Может, Маяковского? - Не-ет, Блока! - Для вас я готов на все! А кто у нас тогда будет на двадцати пяти рублях? - Чехов! - не задумываясь, ответила Алла. - На пятидесяти? - Достоевский! - Тогда на ста рублях - Лев Толстой! - подытожил я. - Конечно! - обрадовалась Алла. - Видите, как все складно получилось! Складно и познавательно! Человек заглядывает в кошелек и приобщается... - И главное - облагораживается процесс купли-продажи! - добавил я. - Гениально! - А Пушкина вы на копейке выбьете? - ехидно поинтересовался Спецкор, который, оказывается, все слышал. - Действительно, мы забыли Пушкина! - огорчилась Алла. - Без Пушкина нельзя... Пока мы с Аллой горевали по поводу ущербности разработанной нами литературно-денежной системы, за столом вспыхнуло горячее обсуждение: как провести сегодняшний вечер, в программе обозначенной словами "свободное время". Большинство склонялось к тому, чтобы осуществить набег на какой-нибудь большой магазин. - Мы даже можем включить это в программу, - предложил Торгонавт. - Экскурсия "Париж торговый"... В ответ Диаматыч высказал опасение, что нас могут неправильно понять с идеологической точки зрения: - Только прилетели и сразу - шоппинг... - Выбирайте выражения! За столом женщины! - возмутилась Пипа Суринамская. Поставили на голосование, и большинством решили отправиться в ближайший супермаркет. Мадам Лану вызвалась нас сопровождать. И вдруг Поэт-метеорист хватил кулаком по столу с такой силой, что зазвенела посуда, а один из опустевших графинов даже опрокинулся. Стало ясно, что поэт бесконтрольно напился. - Мы давно забыли запах моря! - крикнул он и сжал свою голову ладонями, точно проверяя ее на спелость. А за его спиной изумленно застыл наш официант с подносом вторых блюд. Вероятно, он впервые видел, как человек вусмерть напивается сухим столовым вином.

IX
В супермаркете я почувствовал себя папуасом, который всю жизнь молился на свои единственные стеклянные бусы и вдруг нежданно-негаданно попал в лавку, доверху набитую всевозможной бижутерией. Здесь было все, о чем только смеет мечтать советский человек, о чем он не смеет мечтать, и даже то, о чем мечтать ему не приходит в голову. - Фантастика! - воскликнула Алла, разглядывая прелестную заколку в виде стилизованного махаона. - Вы не чувствуете себя несчастным? - Нет. Мы с вами приехали из счастливой страны. Нас можно осчастливить комплектом постельного белья или килограммом полтавской колбасы... А представляете, сколько всего нужно французу, чтобы быть счастливым? - Представляю... - отозвалась она и указательным пальцем погладила махаона по глянцевому крылышку. Что в эту минуту сделал бы настоящий мужчина? Тот же Пековский или, скажем, гипотетический Игорь Маркович? Разумеется, он непринужденно взял бы понравившуюся заколку и вложил ее в прелестные ладошки. Но начнем с того, что я не настоящий мужчина, а совок, если выражаться сегодняшним языком, или ложкомой, если прибегать к изысканному словарю супруги моей молчаливой Веры Геннадиевны. Что это значит? А это значит, что судьба забросила вас в Париж и вложила в ваш бумажник три "делакруа", судьба которых предопределена еще в Москве: они должны стать дубленкой. Каждый потраченный франк может сорвать этот детально разработанный план и вызвать необратимые процессы в вашей семье. Миллионер, покупающий своей подружке остров с виллой, по сути, идет на гораздо меньшую жертву, нежели советский турист, угощающий в Париже приглянувшуюся ему даму мороженым. А махаон стоил целых 50 франков. Поэтому я горячо поддержал восхищение Аллы, но придал своему восторгу как бы музейный оттенок, словно на прилавке лежал экспонат из скифского кургана, принадлежащий государству. Прогуливаясь по супермаркету, мы получили кое-какое представление о направленности интересов наших товарищей по поездке. Несколько раз мимо нас на крейсерской скорости пронеслась Пипа Суринамская, лицо ее побелело от напряжения, а глаза светились угрюмым восторгом. Казалось, вот сейчас она, Пипа, вдруг превратится в черную дыру и всосет в себя весь магазин вместе с товаром, продавцами и кассовыми компьютерами. Товарища Бурова и Друга Народов мы обнаружили в секции видеомагнитофонов. Они горячо обсуждали, за сколько в Москве сейчас идет последняя модель "JVC". Спецкор сосредоточенно рылся в отделе противозачаточных средств и сексуальной гигиены. Увидев нас, он приветливо помахал рукой и, кивнув на выставку-продажу, крикнул: - Рекомендую! Диаматыч застрял возле электронных игрушек и крутил в руках жуткого киборга с загорающимися глазами. - Игрушки покупает! - многозначительно отметил я. - Это плохо? - спросила Алла. - Это странно... Торгонавт обессиленно сидел в кресле возле столика с толстыми каталогами. У него был вид человека, внезапно и непоправимо утратившего смысл жизни. - Мне жаль их! - сообщил он, скашивая глаза на улыбчивую продавщицу, помогавшую примерять туфли толстой французской пенсионерке. - Почему? - удивилась Алла. - Торговля без дефицита - жалкая рабыня общества... Я бы здесь не смог! Повстречали мы и Гегемона Толю. Таща за собой здоровенную Пипину сумку, он брел вдоль бесконечного ряда кожаных мужских курток и бормотал себе под нос: - Ну, я его, падлу, урою! Гад буду - урою! Потом мы с Аллой долго стояли возле рыбного прилавка и с изумлением разглядывали дары моря: разнокалиберных устриц, мидий, креветок, здоровенных головастых рыбин, переложенных мелко наколотым льдом. Я поймал себя на том, что пытаюсь подсчитать, сколько в Москве может стоить огромный буро-красный лобстер, но делаю это как-то странно: вспоминаю равный ему по цене плеер с наушниками, прикидываю, за сколько такой плеер идет в Москве, и получается, что одна клешня лобстера стоит больше месячной зарплаты ведущего программиста! - Послушайте, Костя, - прервала мои подсчеты Алла. - Что вы хотите купить своей жене? - Жене? - переспросил я. - Вы хотите сказать, что не женаты? - Вера Геннадиевна приказала дубленку... - Да-а? Рассказывайте! И я не только рассказал о своем спецзадании, но выложил также все адреса, явки, пароли и даже показал карту. - Неужели всего триста франков?! - всплеснула Алла руками, и в глазах ее мелькнуло то выражение, с каким металась по супермаркету Пипа Суринамская. - Костечка, возьмите меня с собой! Мне тоже нужна дубленка... - Почту за честь! - А вы давно женаты? - вдруг спросила она. - С детства, - ответил я. Когда через условленный час спецтургруппа собралась у автобуса, выяснилось, что никто ничего не купил. Это была лишь рекогносцировка, ибо главная заповедь советского туриста гласит: не трать валюту в первый день и не оставляй на последний! Впрочем, нет: Диаматыч все-таки приобрел киборга с зажигающимися глазами, а Спецкор - пакетик с чем-то интимным. Товарищ Буров кивнул важно, и Друг Народов провел перекличку: не было Поэта-метеориста, в бесчувственном состоянии оставленного в отеле, и Пейзанки... - Где? - разгневался рукспецтургруппы. - Она, кажется, попросила политического убежища в отделе женской одежды! - сообщил Спецкор. - Никакой дисциплины! - возмутился Диаматыч. Пейзанка действительно застряла там, возле полок, где было выставлено все джинсовое - от зимних курток до сапожек. Она держала в руках джинсовый купальник и безутешно рыдала. Покупателиаборигены поглядывали на нее с опаской, а два седых, авантажных продавца совещались, как с ней поступить. В автобусе Пейзанка забилась в самый дальний угол и всю дорогу плакала, поскуливая... - Девочка просто не выдержала столкновения с жестокой реальностью общества потребления! - объяснил Спецкор. - Заткнись! Деловой нашелся! - взорвался Гегемон Толя. - Ты в сельпо хоть раз был? - Анатолий, не грубите прессе! - холодно предостерег Спецкор. - Я был везде... - Сколько раз предупреждали! - возмутился Друг Народов. - Если человек не был в Венгрии, на худой конец - в Чехословакии, на Запад пускать недопустимо! Это же психическая травма! Вернувшись в отель, мы выяснили, что Поэт-метеорист ожил и сидит в баре над бокалом пива, бормоча что-то про чаек: - И кричим в тоске: "Мы чайки, чайки..." Алла повела Пейзанку отпаивать седуксеном, а мадам Лану выдала каждому на ужин по 50 франков. Наблюдая нашу радость, товарищ Буров предупредил, чтобы мы губы-то особенно не раскатывали, ибо раньше принимающая фирма действительно частенько выдавала деньги на ужин и даже иногда на обед, но после того, как в советских тургруппах начались повальные голодные обмороки, эту практику прикрыли. Мы со Спецкором отправились в наш номер, вскрыли баночку мясных консервов, порезали колбаски, сырку, вскипятили чаю. По ходу дела сосед рассказал мне историю о том, как один наш известный спортивный комментатор в отеле за рубежом, заткнув раковину соответствующей пробочкой, с помощью кипятильника готовил себе супчик из пакета - и задремал... В результате - грандиозное замыкание и чудовищный штраф. Поев, мы завалились в постель - каждый со своего края, - и Спецкор при помощи дистанционного пульта включил телевизор; шла реклама. Насколько я мог впетриться, роскошная блондинка расхваливала какой-то соус. Поначалу она, облизываясь, поливала им мясо и жареную картошечку, а потом просто-напросто, как в ванну, нырнула в гигантскую соусницу. Спецкор порыскал по программам и нашел информационную передачу типа нашего "Времени". - Ты чего-нибудь понимаешь? - спросил я. - Спасибо папе-маме, на репетитора не жалели. Волоку помаленьку! - А мои жалели, - вздохнул я. - О чем хоть говорят-то? - Над нами издеваются... На экране возникло узкоглазое астматическое лицо Черненко. - Клевещут, что якобы генсек шибко приболел, - перевел Спецкор. - И точно! Последний месяц никого не провожает, не встречает... Вот смеху будет, если помрет! - А знаешь анекдот? - оживился Спецкор. - Значит, мужик на Красную площадь на очередные похороны ломится. Милиционер спрашивает "Пропуск!" А мужик: "У меня абонемент!.." - А знаешь другой анекдот? - подхватил я. - Очередь в железнодорожную кассу. Первый просит: "Мне билет до города Брежнева, пожалуйста!" Кассир: "Пожалуйста!" Второй просит: "А мне до города Андропова!" Кассир: "Пожалуйста!" Третий просит: "А мне до города Черненко!" Кассир: "Предварительная продажа билетов за углом!"... Хохотал Спецкор громко, азартно, по-кинконговски колотя себя в грудь: - Ну, народ! Ну, языкотворец! Предварительная... Жуть кошмарная! Потом начался американский боевик. Я почти все понял и без перевода: КейДжи-Би готовит какую-то людоедскую операцию, сорвать которую поручено роскошному суперагенту, владеющему смертельным ударом ребра ладони. Переупотребляв всю женскую часть советской резидентуры и переубивав мужскую часть, он, наконец, добирается до самого главного нашего генерала, руководящего всей операцией. У генерала полковничья папаха, Звезда Героя величиной с орден Славы и любимое выраженьице: "Нэ подкачайтэ, рэбьята!" Суперагент засовывает генерала в трансформаторный ящик, где тот и сгорает заживо. Заканчивается фильм тем, что суперагент, получивший за выполнение задания полмиллиона, отдыхает на вилле в объятиях запредельной брюнетки, а проходящий мимо окна мусорщик достает микрофончик и докладывает: "Товарищ майор, я его выследил!" - Чепуха! - фыркнул я. - У каждого своя "Ошибка резидента" - рассудительно заметил Спецкор. И совсем уже поздно, когда, наверное, уснули даже самые непослушные дети, началась викторина, суть которой сводилась к тому, что если пытающая счастья девушка не сможет ответить на вопрос ведущего, она снимает с себя какуюнибудь часть туалета. Если же она угадает, раздеваться придется ведущему. Первая девица (а разыгрывался "мерседес") очень скоро осталась в одних ажурных трусиках и, не ответив на последний вопрос, с гримаской притворного отчаяния уже потянула было трусики книзу, но тут ведущий замахал руками и что-то закричал. - Если она это сделает, передачу запретят за безнравственность, - перевел Спецкор. - Перестраховщики! - расстроился я. - Обидно, - посочувствовал мой сосед. - У нас такого никогда не будет! - сказал я. - Это точно, - согласился он. Следующая девица, надо отдать ей должное, прилично подраздела ведущего, но в конце концов и сама осталась в трогательных панталончиках. Ей присудили поощрительный приз - тур на Багамы. - Слушай, сосед, - сказал мне Спецкор. - У меня тут в Париже есть знакомая... Мадлен... Я ее в прошлом году в Домжуре снял... Тоже журналистка. Возможно, завтра я не приду ночевать... - Ну, конечно, с ней в одной койке поинтереснее, чем со мной! - Конечно... Так вот, ты не волнуйся, а главное - не поднимай шума... - Спи с ней спокойно, дорогой товарищ! - успокоил я его. - Но вообще-то будь поосторожнее! - Думаешь, кто-нибудь постукивает глубинщикам? - Кому? - В Комитет Глубинного Бурения - КГБ... - Думаю... - Кто? - Профессор... - Не-ет... Он староват для этого дела... и потом глубинщики по-другому выглядят... - А кто же тогда? - Не знаю... - пожал плечами Спецкор. - Может, этот кролик из общества дружбы. У них там полно - работа такая... Ладно, давай спать. Завтра у меня взятие Парижа. Если Мадлен на своем поле выступит лучше, чем в Москве, я предложу ей руку и сердце. Ты храпишь? - Иногда... - Ясно, - кивнул он и достал из тумбочки беруши. Засыпая, я думал о том, что, не дай Бог, Спецкор соскочит к своей Мадлен, и тогда глубинщики меня затаскают...

X
В семь часов утра нас разбудили стук в дверь и бодрый голос Друга Народов: - Через двадцать минут в штабном номере утренняя оперативка. Явка строго обязательна! Потом мы слышали, как он барабанит в соседний номер и объявляет то же самое. Пришлось подниматься. - Как ты думаешь, - спросил меня Спецкор, выглядывая из ванной с зубной щеткой в руке. - Буров действительно дурак или прикидывается? - Не знаю... Окончательно выяснится, когда он доберется до самого верха... - И в этом наша трагедия! - покивал Спецкор. В номере рукспецтургруппы собрались все, кроме Поэта-метеориста и Пейзанки. Побледневшая Алла шепнула мне, что провозилась со своей соседкой почти целую ночь: таблетками отпаивала, утешала, чуть не колыбельные пела, та вроде бы успокоилась, но из отеля выходить наотрез отказывается - боится новых впечатлений. Пока товарищ Буров признавал минувший день удовлетворительным и распространялся по поводу укрепления дисциплины в группе, Торгонавт рассказал, что Поэт-метеорист пропил в баре свои франки, теперь не может голову оторвать от подушки, умоляет принести опохмелиться и обещает вернуть с премии. Одним словом, "белка" - белая горячка. На утренней планерке постановили: Поэта-метеориста и Пейзанку оставить в покое, так как он не может выйти из номера, а она не хочет. Шведский стол - уникальная возможность из пестрой толпы завтракающих людей выявить соотечественников. Если человек наложил в свою тарелку сыр, ветчину, колбасу, кукурузные хлопья, булочки, пирожные, яблоки, груши, бананы, киви, яичницу-глазунью, а сверху все это полил красным соусом - можешь, не колеблясь, подойти к такому господину, хлопнуть по плечу и сказать: "Здорово, земляк! Мы из Москвы. А ты?" Но, судя по всему, кроме нас, советских в отеле больше не было. Наевшись до ненависти к себе, мы отправились в автобусную экскурсию по городу: Елисейские поля, Тюильри, собор Парижской богоматери, Центр Помпиду... Мадам Лану неутомимо объясняла, что кем и когда было построено, кто где когда родился, жил, умер. - Такое впечатление, что они домов не ломают, а только строят новые, - глядя в окошко, заметила Алла. - Для того чтобы сломать дом, его нужно купить, - объяснил Спецкор. - Ну, тогда бы они разорились на одном нашем Калининском проспекте! - вставил я и поймал настороженный взгляд Диаматыча. Подъехали к Эйфелевой башне. Вблизи она напоминала гигантскую опору линии электропередачи. Мадам Лану рассказала, что поначалу французы были резко против этого чуда инженерной мысли, но потом привыкли и даже полюбили. А к двухсотлетию Великой французской революции башню должны отремонтировать. - Тоже к круглым датам пену гонят! - не удержался я. - Это - общечеловеческое! - добавил Спецкор. - Вы мешаете слушать! - сердито одернул нас Диаматыч. Я глянул на Спецкора с выражением, означавшим: "Ну, теперь-то ты убедился?" Он ответил мне движением бровей, которое можно было перевести так: "Возможно, ты не так уж далек от истины, сосед!" Мадам Лану объяснила, что подъем на башню программой не предусмотрен, но у нас будет свободное время, и каждый сможет насладиться незабываемой панорамой Парижа. Стоит это недорого - 35 франков. По тому, как все переглянулись, я понял: никто, включая меня, не насладится незабываемой панорамой, предпочитая памяти сердца грубые потребительские радости. Обедать нас повели в китайский ресторанчик, перед входом в который стоял большой картонный дракоша и держал в лапках рекламу, обещавшую роскошный обед всего лишь за 39 франков 99 сантимов. Обед был действительно очень вкусный, но впечатление подпортил Спецкор, сболтнувший, будто изумительное мясное рагу приготовлено из собаки. Особенно переживала Алла, ибо дома у нее остался не только сын Миша, но и пудель Гавриил. Потом был музей Орсе. Перед входом, на площадке, окаймленной каменными фигурами, выстроилась довольно приличная очередь. - Ура! - закричал Торгонавт. - Я выиграл! - Я бы вам не отдал коньяк! - огорошил его Спецкор. - Очередь за искусством - это святое... Мадам Лану объяснила, что раньше здесь был обыкновенный вокзал, но со временем необходимость в нем отпала и его переоборудовали в музей искусства XIX века. - Они из вокзалов - музеи, а мы из музеев - вокзалы! - сказал я. - Молодой человек, вы забываете, где находитесь! - возмутился Диаматыч. - Он уже вспомнил и больше не будет! - поручился за меня Спецкор, а бровями показал: "Да, сосед, ты абсолютно прав!" Когда мы вошли в музей с высоким, переплетчато-прозрачным, как у нас в ГУМе, потолком, мадам Лану разъяснила, где что можно посмотреть, и вручила каждому по бесплатному проспекту. Мы разбрелись кто куда. Пипа Суринамская завистливо бродила возле портретов салонных красавиц и внимательно разглядывала их туалеты. Гегемон Толя пошел искать WC и застрял возле крепкотелых майолевских женщин. Товарищ Буров и Друг Народов остановились возле "Олимпии" и заспорили, сколько она могла бы потянуть на аукционе в Сотби. Удивил Торгонавт: он рассматривал картины через сложенную трубочкой ладонь и приговаривал: "Какие переходы! Какой мазок!" Увидев нас, он обрадовался и повел показывать "умопомрачительного" Пюви де Шаванна. При этом он возмущался тем расхожим мнением, которое бытует о торговых работниках, а ведь среди них есть люди тонкие, образованные. В частности, он, Торгонавт, уже много лет собирает молодой московский авангард. После музея был запланирован официальный визит в советское посольство. В автобусе Алла наклонилась ко мне и тихо сказала: - Костя, у меня к вам просьба! - Слушаю и повинуюсь! - ответил я, точно джинн, скрестив на груди руки. - Буров просил меня вечером зайти к нему в номер... - Зачем? - ревниво спросил я. - Сказал, хочет посоветоваться... Я же в активе руководства... - Ага, посельсоветоваться! Ясно... - Костя, я прошу вас. - И она положила свою ладонь на мою руку. - Я пойду в 10 часов. А вы через пятнадцать минут постучитесь к нему. На всякий случай... Вообще-то я уверена, что справлюсь сама. Знаете, бабушка научила меня специальному взгляду, отрезвляющему мужчин... Алла вдруг отстранилась, вскинула голову и окатила меня ледяным презрительным взглядом, явно обладающим нервно-паралитическим воздействием. - Ну, как? - спросила она, снова наклоняясь ко мне. - Действует? - На меня действует, - сознался я. - А как на Бурова, не знаю. Так что постучу обязательно, тем более что я обещал Пековскому... Алла посмотрела на меня с каким-то недоумением, разочарованно улыбнулась и отвернулась к окну... Здание посольства, монстр, появившийся на свет в результате сожительства конструктивизма и эпохи украшательства, располагалось, как объяснила мадам Лану, в чрезвычайно фешенебельном районе Парижа. Встретили нас так, как встречают гостей, от которых не удалось отвязаться. Подтянутые ребята нехотя проводили нас в комнату, куда минут через десять нехотя зашел молодой человек, удивительно похожий на нашего Друга Народов (они даже переглянулись), но только с величественною усталостью в движениях и ровными зубами. Пока товарищ Буров докладывал о целях и задачах нашей спецтургруппы, молодой дипломат кивал и с недоверием разглядывал скороходовские башмаки Гегемона Толи. - Нравится Париж? - спросил он отечески. - Очень! - простодушно ответили мы. - Может быть, нужна наша помощь? - поинтересовался он таким тоном, что попросить после этого о чем-либо мог лишь человек, напрочь лишенный совести. - Нет. У нас все в порядке, - ответил Друг Народов, поедая глазами своего везучего двойника. - Группа дружная, дисциплинированная... Томный полпред равнодушно кивнул, внимательно поглядел на часы и для вежливости полюбопытствовал: - Может быть, есть вопросы? - Скажите, а трудно здесь работать? Все-таки капиталистическое окружение! - заискивающе спросил Диаматыч. - Даже не представляете себе, как трудно! - вдруг оживился он. - Страшно тяжело! Все время на нервах. Все время буквально в боевой готовности! Вот позавчера: опять диверсия... Выхожу на улицу, чтобы поехать за город, а у моего "мерса" проколота шина... Понимаете? - Ужасно! - вдруг вылетело у меня. - А я вот недавно оставил велосипед возле универсама, возвращаюсь - нет! Представляете?! Международный юноша поморщился и встал, давая понять, что после такого глумления говорить ему с нами просто не о чем... Возле автобуса Друг Народов набросился на меня с упреками: - Как вы посмели?! Это такой уровень! - Ну и правильно! - заступился за меня Спецкор. - Нечего выпендриваться! - Делаю вам замечание, Гуманков! - сурово предупредил товарищ Буров. Вечером после хорошего ужина с вином, проводив на свидание с Мадлен Спецкора и вполглаза глядя по телевизору фильм о том, как в оккупированном Париже расцветает любовь Катрин Денев и Жерара Депардье, я обдумывал неизбежность драки с товарищем Буровым и восстанавливал в памяти свои скромные навыки рукопашного боя. Лет семнадцать назад в строительном отряде меня крепко поколотили деревенские мордовороты только за то, что я из коровника, который мы строили, забрел в село. Вот, собственно, и весь навык. Потом я почему-то вспомнил, как тем же летом, в том же стройотряде Пековский оприходовал ту невзрачную девицу с экономического факультета, свою будущую жену, а после уверял, что даже понятия не имел, кем работает ее папа, а если бы имел понятие, то ни за что не стал бы иметь ее - девицу. Девица, разумеется, подзалетела, а Пековский, который уже отправил в больницу на разминирование двух отзывчивых однокурсниц, вдруг ни с того ни с сего взял и женился на жертве своего любострастия. Ребенка она, кстати сказать, доносить не смогла, а поскольку в стройотряд они больше не выезжали, то и детей у них не было. В 22.10 я, как часовой, стоял у двери товарища Бурова и чутко прислушивался к происходящему в номере. Тишина. Легкое позвякивание чего-то стеклянного. Потом приглушенная музыка. Ничего, напоминающего посягательство на женскую добродетель. Я обдумывал, как буду объяснять сердитому на меня рукспецтургруппы свой поздний визит, когда открылась дверь другого номера и оттуда крадущейся походкой вышел Диаматыч, одетый в синюю шерстяную олимпийку "А ну-ка, дедушки!" и кожаные тапочки. "Докладывать пошел, гад!" - подумал я и незаметно последовал за ним. Как и следовало ожидать, спустившись в холл, он сразу подошел к телефонуавтомату, при помощи которого, между прочим, можно было позвонить даже в Москву, и снял трубку. Когда, прячась за колоннами, я приблизился настолько, что смог слышать его голос, разговор уже шел к концу. - Нет, завтра мы в семьях... Послезавтра... В одиннадцать... Раньше нельзя, у нас программа., . Да, и, конечно, конспирация... Нет, ничего не изменилось... Следят за каждым шагом... Около льва... Я тоже... Вслушиваясь в его слова, я механически глянул на часы и обомлел: 22.28. Черт подери, пока я выслеживаю этого старого глубинщика, Алла там, в номере, в лапах мордатого Бурова. Бедняжка, она надеется остановить этого жлоба при помощи бабушкиного взгляда! Я рванулся назад... Они стояли на пороге номера и церемонно прощались. Товарищ Буров нежно удерживал ее пальцы в своей лапе и журчал: - Ничего не поделаешь, но на один день вам придется стать моей женой... - Все это так неожиданно... - жеманилась Алла, стараясь отнять руку. - Есть у советских людей такое слово - "надо", Аллочка! Слышали? - Приходилось... - вздохнув, отвечала она. Приметив меня, рукспецтургруппы с неожиданным добродушием заметил, что отбой был уже полчаса назад. Алла даже не посмотрела в мою сторону.

XI
Утром, когда я умывался, вернулся Спецкор - загадочно-бледный и томновялый.
- Ну и как? - спросил я. - Париж - город влюбленных! - ответил он и упал на кровать. - Если будут спрашивать, почему меня нет на планерке, скажи им, что я выпит до дна... Но на планерке было не до моего выпитого соседа: мучительно решали, что делать с Поэтом-метеористом и Пейзанкой. Постановили: пускать их в простые французские семьи невозможно, так как он может навсегда исказить представления о советском творческом работнике, а она окончательно чокнуться. Пусть сидят в отеле и приходят в себя. Потом говорили о распределении по семьям. Товарищ Буров разъяснил, что при составлении списков учитывались запросы как нашей, так и французской стороны. Друг Народов, выставив по-заячьи зубы и прихихикивая, добавил, что французы - затейники, любят разные штучки и вот учудили: каждому члену нашей группы выдается картонная половинка какого-нибудь животного, а вторая половинка у французов. Таким образом, как и предполагал старик Платон, каждый находит свою половину. Мне досталась ушастая ослиная голова. Во время завтрака обсуждались баснословные случаи, когда, попав в богатую буржуазную семейку, советские туристы возвращались домой сказочно одаренными. Так, например, в прошлом году зафиксирован факт, когда владелец фирмы готового платья одел своего гостя буквально с головы до ног. Ходят также легендарные слухи о подаренных двухкассетниках, видеомагнитофонах, даже телевизорах. Сомнение вызвала история новенького "рено", якобы презентованного чрезвычайно полюбившемуся советскому гостю. Особенно много таких фантастических случаев знал Торгонавт. - Еще египтяне считали, что крокодилы приносят удачу! - говорил он, показывая всем остальным свою половину с длинной зубастой пастью. За завтраком Алла села рядом со мной, но ела молча, не отрывая глаза от тарелки, и лишь однажды царапнула меня отчужденным, бабушкиным взглядом. Разумеется, первым не выдержал я. - Не надо так на меня смотреть... Случилось непредвиденное... - Возможно, но на вас, Костя, нельзя положиться... - На вас тоже... - Что вы имеете в виду? - Я имею в виду ваши матримониальные планы! - Я женщина свободная! - Оно и заметно... Йогурт - к изумлению аборигенов, мы сгваздывали по три-четыре упаковки за завтрак, чтобы попробовать разные сорта - вишневый, клубничный, банановый, апельсиновый, черничный и так далее, - так вот, йогурт мы ели во враждебном молчании. Гегемон Толя, к полному ужасу официантов, приволок со шведского стола огромный ананас, имевший явно рекламное назначение и даже для долговечности покрытый воском. Пока звали метрдотеля, Толя уже отломил жесткое зеленое оперение и, по-арбузному прижав ананас к груди, взрезал его зубчатым столовым ножом. - Ладно, - нарушила молчание Алла. - Если вам наплевать на меня, сдержите по крайней мере слово, которое вы дали Пековскому! - Что я должен делать? - Когда будут распределять по семьям, стойте рядом со мной. - И только-то? - Достаточно... Распределение по семьям происходило в холле. Французы оживленно переговаривались, смеялись и помахивали своими половинками картонных зверушек. Мадам Лану что-то сказала им, и это было как выстрел из стартового пистолета. . - Пролетарии всех стран, соединяйтесь! - пробурчал еще сонный Спецкор, рассматривая своего с опозданием полученного полужирафа. Первой соединилась Пипа Суринамская. Ее хозяйка оказалась такой же дородной и осанистой, поэтому, чтобы приветственно чмокнуться, им пришлось основательно вмяться животами друг в друга. Кажется, товарищ Буров не соврал: при распределении действительно учитывались взаимные интересы. Ослабленного Спецкора увел длинный француз в берете и свободной блузе "гогеновке" - скорее всего художник. Друга Народов забрал респектабельный, до синевы выбритый господин, несомненно, имевший отношение к финансово-банковской системе. Товарищ Буров наблюдал за этой разборкой с полководческой усмешкой, иногда при этом он нежно посматривал на Аллу и снисходительно - на меня. А тем временем оборванный парень с петушиным гребнем на голове, заглядывая в картонку, изображавшую крокодилий хвост, словно в бумажку с адресом, шел вдоль наших поредевших рядов. - Почему я? - всхлипнул Торгонавт и спрятал за спину зубастую пасть аллигатора. - Судьба! - посочувствовал я. - К черту! - прошептал Торгонавт, метнулся к Гегемону Толе, равнодушно ожидавшему своей участи, и быстро поменялся с ним картонками. - На хрена? - удивился Гегемон Толя, обнаружив, что носорог в его руках вдруг превратился в крокодила. - Буров велел! - объяснил коварный Торгонавт. - Ну и хрен с ним! - смирился обманутый. Обмен привел к тому, что через минуту Торгонавт уже пожимал руку стройному седовласому кюре, одетому в строгий костюм со стоячим клерикальным воротничком. Кисло улыбаясь, Торгонавт давал понять, что святой отец, конечно, не предел желаний, но все-таки лучше, чем немытый панк! А панк тем временем высмотрел в мозолистой руке Гегемона Толи недостающую половинку своей рептилии, приблизился, восторженно оглядел его с ног до головы и, тщательно коверкая русские слова, сказал: - Ви э-э-э... есть... наша... гость... Ви? - А хрен его знает... - Как э-э... вам зовут? - Толик... Тогда парень, тряхнув своим петушиным гребнем, обернулся и крикнул в распахнутые двери отеля: - Мама, папа! Мсье Толик... Там, на тротуаре, возле ослепительного, длиной в пол-улицы лимузина стояла аристократическая пара: у мужчины в петлице был цветок, кажется, орхидея, а женщина куталась в серенькое манто. - Костя, а вы знаете, что это за мех? - тихо спросила Алла. - Кажется, мерлушка... - Сами вы мерлушка. Это шиншилла! Уводимый кюре Торгонавт оглядывался на все это полуобморочным взором и шарил по карманам с той нервной торопливостью, с какой обычно ищут валидол. А Гегемона Толю уже бережно влекли к лимузину, пожимали руку, выскочивший из машины шофер с полупоклоном открывал ему дверцу, а господин с орхидеей помогал забраться в сафьяновое нутро автомобиля, который наконец плавно тронулся и тянулся вдоль окон долго-долго, как поезд. И по тому, каким мечтательным взглядом проводил их товарищ Буров, я осознал: изначально аристократическая семейка предназначалась ему, но рукспецтургруппы пожертвовал очевидной выгодой ради иных, более дорогих удовольствий. У бедного и безвластного мужчины есть одно преимущество: если женщина ему и достается, то даром. Алла незаметно толкнула меня локтем в бок: перед нами стояла пожилая чета - старичок в добротном клетчатом пиджаке, пестром платке, повязанном вокруг морщинистой шеи, и фиолетово-седая дама в брюках и кофте с глубоким вырезом. Они смотрели на нас, улыбаясь совершенно одинаково - так бывает у супругов, проживших вместе всю жизнь. Дама протянула Алле свою половинку медвежонка и что-то зажурчала по-французски. - Мы очень рады, что нам пошли навстречу и предоставили возможность принять у себя советскую супружескую пару! - перевела Алла и посмотрела на меня со строгостью. Но пока она отвечала французам пространной и, судя по выражению их лиц, тонкой любезностью, товарищ Буров, торжествуя, подвел ко мне толстенького господина в полицейской форме и представил: - Мосье Гуманков - рашен програмишен... - Ее ит из! - обрадовался ажан, тоже, видимо, не полиглот. Алла засмеялась, взяла из моих рук ушастую ослиную голову и приложила ее к хвостовой части, которую держал француз. - Хау проблемз? - озадачился товарищ Буров. Алла долго что-то разъясняла по-французски, в результате чего старички громко засмеялись, а полицейский восторженно хлопнул рукспецтургруппы по спине. - Фальшен ситуэйшен! - взмолился товарищ Буров, догадываясь, что становится жертвой чудовищного по своей несправедливости обмана. Алла улыбнулась и, понизив голос, сообщила что-то специально служителю закона, в ответ он щелкнул каблуками. - Что ты ему сказала? - спросил я. - Сказала, что товарищ Буров с удовольствием отдает себя в руки славной французской полиции... - Понял... А до этого? - До этого... - Алла посмотрела на меня с сомнением. - Пусть это останется моей маленькой тайной. Но боюсь, что больше меня за границу не пустят... - Меня-то уж точно не пустят... - вздохнул я.

XII
Наши хозяева - мадам Марта и мсье Антуан - оказались пенсионерами, а в прошлом школьными учителями: она - химии, он - истории. Пока на метро мы ехали к ним домой - на северо-запад Парижа, выяснилось, что у них две дочери, обе замужем, младшая - в Ниме, а старшая - в Леоне. Мадам Марта, совсем как советская бабушка, постоянно ездит по дочкам и помогает растить четырех внучат. Мсье Антуан, что типично для учителя истории, выйдя на пенсию, занимается Великой французской революцией, а также коллекционирует холодное оружие той эпохи. Кстати, парижское метро не имеет ничего общего с нашими подземными дворцами: голая функциональность плюс большие рекламные щиты. Мне кажется, следующая цивилизация, раскопав останки нашего метрополитена, долго будет ломать голову над прежним назначением этих мраморных колонн, мозаичных панно, расписанных потолков... Как водится, возникнут гипотезы: культовая (ритуальные знаки - кабалистические звезды и перекрещенные орудия труда), сатурнальноэротическая (обилие изображений женщин с подчеркнутыми половыми признаками), внеземная концепция (изображение летательных снарядов и людей в скафандрах)... Но чудака, который выскажет бредовую мысль, будто все это имело всего лишь транспортное назначение, обсмеют и лишат ученой степени. Еще я заметил, что в парижском метро много цветных, примерно столько же, сколько в московском приезжих. Через Аллу я решил прояснить этот вопрос, и мсье Антуан с выстраданным интернационализмом сообщил, что Париж становится новым Вавилоном. - Это плохо? - уточнил я. - Это неизбежно! - мужественно улыбнулся бывший учитель истории. Наши новые французские друзья жили в многоэтажном доме, отдаленно напоминающем московские башни улучшенной планировки, выстроенные специально для каких-нибудь могучих организаций. В подъезде, правда, не было выгородки с дотошным дежурным ветераном, но зато парадную дверь мсье Антуан открыл своим собственным ключом, чем, наверное, и объяснялась министерская чистота на лестнице и противоестественная нетронутость полированных стенок лифта. Пока мы поднимались на восьмой этаж, мадам Марта объяснила, что раньше они имели квартиру побольше и поближе к центру, но после того, как дочки разлетелись из родительского гнезда, решено было перебраться сюда: и подешевле, и потише... А воздух! Квартирка состояла из трех комнат, кухни-столовой, просторной прихожей и двух ванных-туалетов - одним словом, мечта народного депутата! Нас определили на жительство в просторной комнате с широким супружеским ложем. Двуспальные кровати просто преследовали меня! На крашеных стенах висели шпаги, палаши, кинжалы и даже алебарда. Нам разъяснили, что в этой комнате, когда наезжают, останавливаются дочери с мужьями. Алла озабоченно посмотрела сначала на постель, потом на меня и вздохнула. Как только мы остались одни, я предложил: - Давай скажем, что у нас в СССР супруги спят отдельно! - Не поймут... Еще подумают, что мы поссорились... - А что бы ты делала, если бы на моем месте все-таки оказался Буров? - ехидно спросил я. - То же самое - переодевалась... - Мне выйти? - Можешь просто отвернуться... - А Буров не отвернулся бы... - Константин Григорьевич, - гневно, по-бабушкиному глянув на меня, прикрикнула Алла. - Вы дурак и зануда, станьте в угол! Слушая мягкое шуршание за моей спиной и опасливые предупреждения Аллы о том, что она еще не готова, я думал об одной странной особенности моего мужского воображения: чем красивее женщина, тем труднее мне представить себе ее наготу. Вот и сейчас я совершенно бессилен вообразить Аллу без одежды. Мне кажется, если я вдруг обернусь, то увижу нечто вроде огромной куклы: лицо, глаза, ресницы, волосы, руки, ноги, а посредине бесполое тряпочное туловище, сшитое из разноцветных лоскутов. - Я готова! - сообщила она. На ней было нежно-лиловое шерстяное платье, черные лаковые туфельки и такой же поясок. - Костя, какие у вас сувениры? - спросила она. - Самовар. А у вас? - Матрешки. Вручение даров только по моей команде. Ясно? - Ясно. Обед начался с салата, политого маслом и посыпанного чем-то хрустящим. А потом был классический луковый суп, о котором я много слышал и прелесть которого так и не понял. Говорили о семейной жизни. Оказалось, во Франции, как и у нас, жуткое число разводов, семьи распадаются, безотцовщина и прочие кошмарные вещи. Со слов Аллы я понял, что желание наших хозяев принять у себя советскую супружескую пару связано с тем, что они состоят в каком-то добровольном обществе спасения семьи как основы общества и очень рады видеть нас - молодых, красивых, дружных, удивительно подходящих друг к другу. Незаметно показав мне язык, Алла принялась рассказывать о нашем изумительном браке. Оказывается, мы познакомились еще в студенчестве и женаты двенадцать лет! Нашему Мише ("О, Мишель!") десять годков, он занимается музыкой, языками, футболом... - И синхронным плаванием! - бухнул я, вспомнив, как водил Вику в эту самую секцию, ждал ее в сыром предбаннике бассейна, как она старалась и даже научилась высовывать ножку из воды, а потом охладела, простудилась и бросила это самое синхронное плавание. Алла тяжело вздохнула и продолжала свой рассказ, изредка поясняя мне, о чем идет речь. Оказалось: помимо шикарной квартиры, у нас дача и два автомобиля - один мой, а второй ее. Дальше - больше! Мы оба увлекаемся большим теннисом, а служим программистами в престижной фирме. И эта единственная правдивая информация привела наших хозяев в бурный восторг. Мы узнали, что программисты - люди очень обеспеченные, не то что учителя... Во время второго блюда, тушеного мяса, которое мы запивали сухим красным вином, напоминающим наше каберне, обсуждали потрясший наших хозяев факт, что проезд в советском метро стоит всего пять копеек. Эти сведения сообщил я, совершенно забыв про свой автомобиль. Мсье Антуан долго считал, царапая карандашом по салфетке, потом показал результат жене - и они хором застонали. Чтобы вывести их из шока, Алла дала команду нести дары. И мы узнали, что матрешки - их давняя любовь, а самовар - недостижимая мечта! Восторг был полный! После короткого совещания с мадам Мартой мсье Антуан удалился и скоро вернулся с запыленной бутылкой. На этикетке значился 1962 год! Он глядел на нас в ожидании ответного восторга и получил его в полной мере. Выяснилось: каждый сезон они покупают несколько дюжин бутылок нового вина, часть выпивают, остальное хранят в чулане. Год от года вино становится выдержаннее, вкуснее, крепче, а значит - дороже. "Ведь в 62-м, - страстно рассказывал мсье Антуан, - эта бутылка стоила всего несколько франков, а нынче - минимум 100!" Кстати, на сегодняшний день это самое старое вино в их коллекции. Вино пили с сыром - сортов десять было разложено на большом фарфоровом блюде. На вопрос, любят ли сыр в России, мы ответили утвердительно и стали перечислять исторические названия: костромской, ярославский, пошехонский, степной, пикантный, голландский, колбасный, сулугуни, плавленый сырок "Дружба"... - За дружбу! - почти по-русски провозгласил мсье Антуан и поднял свой бокал с темно-красным, но не ярким, а словно чуть выцветшим вином урожая 1962 года, когда я пошел в четвертый класс. Вино было сухое, терпкое и очень крепкое, от него сразу затеплилось внутри, как от "Старки". Потом снова говорили о детях, внуках, мадам Марта показывала фотографии, и Алла в самый последний момент пресекла мою попытку достать из бумажника снимок Вики в пионерской форме. Мсье Антуан снова куда-то ушел и принес резную шкатулку из черного дерева. Внутри на красной бархатной подушечке покоился кинжал с инкрустированной ручкой. Понизив голос, бывший учитель истории сообщил, что, возможно, именно этим кинжалом был смертельно ранен Лепелетье. Мадам Марта театрально расхохоталась и что-то раздраженно сказала мужу, тот нахмурился и унес шкатулку, держа ее в руках осторожно, словно отец - позднего ребенка. Из перевода раскрасневшейся от вина Аллы я понял, что несовпадение взглядов на историческую достоверность кинжала, а главное - на его цену, несколько омрачает безоблачную старость супругов. Спать мы разошлись за полночь. Я еще походил по квартире, якобы рассматривая коллекцию оружия, а на самом деле давая возможность Алле нестесненно подготовиться ко сну. Когда я вступил в нашу комнату, она уже лежала на краешке ложа, до горла закрывшись одеялом, а в воздухе витал свежий запах ее духов. - Я на тебя не смотрю! - успокоила она и закрыла глаза. "Было бы на что смотреть!" - подумал я, разувшись, и на всякий случай спрятал носки в карманы брюк. Позже, выйдя из ванной, примыкавшей к нашей комнате, я ощутил себя гораздо увереннее, привлекательнее и чище. - Теперь мне понятно, почему товарищ Буров... - игриво начал я. - Товарищ Буров зря надеялся... - ответила Алла, не открывая глаз. - А я? - И не мечтай! - А как же супружеский долг? - Я буду кричать! - Тогда французы подумают, что советские женщины - нимфоманки! - Неужели ты этим воспользуешься? - спросила она тихо и еще крепче зажмурилась. - Можешь не сомневаться. - А мне казалось, ты не такой, как все... Поразительно, но эта среднешкольная уловка, с помощью которой некогда мои одноклассницы пытались пресекать попытки во время танго сдвинуть ладонь чуть ниже талии, подействовала на меня совершенно обескураживающе. Я осторожно снял со стены шпагу с резным эфесом и, отсекая себе путь к соблазну, положил ее на постель - вдоль сокрытого одеялом Аллиного тела, а сам осторожно улегся по другую сторону клинка. - Можешь открыть глаза. - Это по-рыцарски! - после некоторого молчания сказала она. - Ты прелесть... Шпага начищенно блестела, и только внутри глубокого кровостока сохранилась чернота времени. Алла выключила ночник. От ее тела исходил какой-то странный, одновременно пряный и очень домашний запах, и чем дольше я вдыхал его, тем явственнее ощущал, как внутри меня все туже и туже закручивается сладостная пружина безрассудства. О том, что случится, когда она - очень скоро! - распрямится, я догадывался и потому встал с постели, ощупью нашел в темноте кресло и устроился там в позе эмбриона, укрывшись своим пиджаком. Вино 1962 года почти заставило меня позабыть, что у Аллы нет наготы. - Там удобнее? - спросила она. - Спокойнее... - Ты настоящий мужчина, - вздохнула Алла. - Я тебя уважаю... - А зачем ты врала им про нас?.. И еще про дачу, теннис, машины?.. - Не знаю... Пусть думают, что мы счастливые и богатые... - Пусть... - Но мы же в самом деле могли познакомиться в институте... И все остальное... И дача у нас могла быть... И.машина... Разве нет? - Спокойной ночи, - ответил я. - Спасибо, - отозвалась Алла, и мне послышалось, что она улыбается.

XIII Утром я проснулся оттого, что в грудь мне уперлось холодное острие. Надо мной стояла Алла, и в руке у нее была вчерашняя шпага. - Вставай, Тристан! - смеялась она. - Я проспал? - Мне показалось, что я дома и нужно мчаться на работу. - Проспал! - кивнула Алла. За завтраком мы пили кофе с молоком из чашек, похожих на большие пиалы, и ели булочки с маслом и джемом. Потом нас повезли в парк вроде Сокольников, там мы гуляли, ели мороженое и обсуждали нелегкое существование французских пенсионеров в сравнении с беззаботной житухой советских ветеранов труда. В конце концов, забывшись, я все-таки вытащил фотографию Вики, и наши хозяева, вообразив, очевидно, недоброе, все оставшееся время поглядывали на Аллу с ободряющим сочувствием. К обеду мы должны были вернуться в лоно родной спецтургруппы. Почти у самого отеля мсье Антуан вручил нам подарки - два целлофановых мешочка, в которых лежали белые носки с надписью "теннис", матерчатые повязки на голову и махровые браслеты, называющиеся, как выяснилось впоследствии, "напульсниками"... Из сопроводительного объяснения сияющего мсье Антуана я уловил только одно слово - "хобби". - О! - только и удалось выговорить мне. - Ах! - воскликнула Алла и бросилась ему на шею, как если бы ей подарили "рено"... Прощаясь, Алла и мадам Марта всплакнули. Надо ли говорить, что Гегемон Толя вернулся с японским двухкассетным магнитофоном. Это вызвало приступы зависти различной силы у всех, а Торгонавта повергло в мрачное оцепенение: емуто была подарена хлопчатобумажная маечка с изображением Эйфелевой башни. На оперативном совещании, проведенном сразу же после обеда и посвященном пребыванию во французских семьях, нам с Аллой был объявлен строжайший выговор за внесение злостной путаницы в утвержденный порядок расселения и целенаправленный обман надежд французской общественности. Друг Народов истерично крикнул, что за такие выходки становятся невыездными, а товарищ Буров, обманутый вместе с французской общественностью, обиженно кивнул. В ответ Алла с чисто бабушкиным негодованием отвергла домыслы о каких-то там выходках и всю вину возложила на организаторов, которые вместо четкого распределения по спискам устроили какой-то детский сад с картонными зверушками, что и явилось подлинной причиной возникшей путаницы... А я добавил, что ошибка вышла не только с нами, но и с Гегемоном Толей, например. Нельзя же, в самом деле, на этом основании потребовать, чтобы он передал свой благоприобретенный магнитофон Торгонавту, первоначально запланированному для проживания в семье аристократов..... Торгонавт вскинулся и посмотрел на нас глазами смертельно больного человека, на мгновение вообразившего, что врачи просто-напросто перепутали пробирки с анализами. - Как вам не стыдно! - возмутился Друг Народов. - Мы вас пожалели, записали в резерв, а вы... - Ладно, - тяжело вздохнул, товарищ Буров. - Оргвыводы раньше нужно было делать... Теперь-то что говорить... И мне стало жалко его, захотелось подойти, хлопнуть по начальственному плечу и сказать: "Не горюй, Буров, ничего же не было! Между нами лежала шпага!" Вторым вопросом рассматривали заявление Поэта-метеориста и Пейзанки. Оказалось, пока мы прохлаждались в семьях, у них все стало совсем серьезно. Он читал ей стихи, она внимала в недоуменном восхищении, бегала в бар за выпивкой, а поутру лелеяла его похмельную грусть. Для целенаправленно пьющего человека очень важно, чтобы утром был кто-нибудь рядом. Исходя из моего личного опыта, похмелье можно условно разделить на три стадии: - Плохендро-I (5 - 6 часов утра) - Плохендро-II (11 - 12 часов дня) - Плохендро-III (4 - 5 часов дня). Искусство заключается в том, чтобы лаской и строго последовательным введением в организм определенных доз алкоголя избавить похмельный организм от мучений на этапе Плохендро-1, в крайнем случае - на этапе Плохендро-П, не доводя дело до ужасного Плохендро-Ш. Все три предыдущие жены Поэта-метеориста этим искусством так и не овладели, хотя были женщинами тонкими и образованными. А вот Пейзанка, выросшая в колхозе с прочными питейными традициями, сызмальства приставленная к безбрежно пьющим отцу, старшему брату и крестному, играючи разобралась в недужных ритмах Поэта-метеориста, - все остальное упиралось в денежную проблему, но Машенька отнеслась к своим франкам с той же беззаботностью, с какой некогда ее мама - к облигациям государственного займа 1947 года. Короче, теперь, найдя друг друга, они обратились с просьбой разрешить им проживание в одном номере. - Мы тут вам не загс! - угрюмо отрубил товарищ Буров, забыв, что сам еще вчера пытался навязаться Алле в мужья. - Что же делать? - огорчилась Пейзанка. - Идите в мэрию и оформите брак! - со смехом посоветовал Спецкор. - Странные у вас шуточки! - неизвестно кого одернул Друг Народов. Он вообще был озлоблен, так как принимавший его финансовый деятель подарил ему визитную карточку и предложил широко пользоваться услугами своего банка. - Мы с тобою - городские чайки! - высокомерно пробубнил Поэт-метеорист, обнял свою новую подругу, и они покинули штабной номер. Во второй половине дня нас возили по революционным местам Парижа. Мадам Лану объясняла: вот здесь стояла гильотина, а тут везли на казнь Дантона, и он крикнул: "Робеспьер, ты последуешь за мной!" А там были баррикады в 1848 году. Возложили цветы у стены Коммунаров на кладбище Пер-Лашез. В завершение отправились в музей-квартиру Ленина. - Интересно, какие у него были суточные? - тихонько спросил меня Спецкор, осматривая помещение, в котором живал вождь. Я хотел было пошутить про то, что суточные ему, видимо, платили большие, но потом сэкономили на проезде в германском опломбированном вагоне, но, поймав на себе исполненный священного идеологического гнева взгляд Диаматыча, промолчал. Вечером мы лежали со Спецкором в постели, попивали красное винцо из бутылки, уведенной с ужина, и смотрели по телевизору фильм о любви стареющей врачихи к красивому, но обреченному юноше. Она делала все, чтобы облегчить его участь, даже знакомила его с хорошенькими девчушками, подглядывала, как он занимался с ними любовью в отдельной больничной палате, и плакала от ревности, нежности и бессилия... - Ой! - вдруг подскочил я. - Забыл! - Ты куда? - удивился Спецкор. - Сегодня же выход на связь! - Не забудь, что прелюдия должна быть в три раза длиннее, чем сама связь! - посоветовал он мне вдогонку. Диаматыча я обнаружил недалеко от отеля, в скверике, возле огромного зелено-бронзового льва, под постаментом которого, если верить мадам Лану, находится лаз в парижские катакомбы. Рядом с профессором стояли не слишком молодая и привлекательная, но хорошо одетая женщина в очках и мальчик, почти подросток, иронически рассматривавший уже знакомого мне киборга с зажигающимися глазами. Я не слышал, о чем они говорили, так как спрятался за деревом шагах в пятнадцати от них, но судя по тому, как Диаматыч мотал головой, он отказывался от каких-то настойчивых предложений женщины, которая вдруг заплакала, полезла в сумочку за платком, а мальчик, выключил киборга, с досадой посмотрел на нее и даже осуждающе дернул за рукав. Тогда женщина дала мальчику денег и отправила к лотку с прохладительными напитками, работающему, несмотря на такой поздний час. Едва пацан, сверкая белыми кроссовками, убежал, женщина обняла Диаматыча за шею и стала гладить по голове. Поначалу он стоял, беспомощно опустив руки, а потом тоже обнял ее, но неловко и очень вежливо, точно незнакомку в танце. Воротился мальчик с тремя банками кокаколы. Диаматыч опасливо, как если бы это была граната, потянул за кольцо и именно тогда увидел меня. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом, сжав в руке банку, как булыжник, он двинулся в мою сторону. Нет, сначала он что-то сказал женщине, и она сразу изменилась в лице. А вот мальчик, слышавший те же слова, глянул на меня без всякого интереса. Диаматыч подошел ко мне вплотную. Банка в его кулаке сплющилась, и мокрая лампасина тянулась вдоль брючины. Губы у него-дрожали, словно он хотел зарычать, приоткрывались, и я заметил, что верхние зубы у Диаматыча пластмассово-белые, а нижние - желтые и выщербленные. - Все-таки выследил, филер проклятый! - задыхаясь от ненависти, проговорил он, - Шпион... Сексот... Стукач... Доносчик... Сосредоточившись на разнообразии слов, обозначающих в русском языке эту древнюю профессию, я поначалу не въехал, что в данном конкретном случае сказанное относится непосредственно ко мне, а когда понял, то от удивления не смог вымолвить ни звука. - Это вас не касается! - продолжал он, но уже не так кровожадно. - Это мое личное дело! Почему вы всюду лезете? Я честный человек! Я член партии! Почему я не могу увидеть женщину, которую люблю... любил... То, что Диаматыч никакой не глубинщик, я понял сразу, как только увидел в руках у парнишки киборга, но то, что у этого старого марксоведа и энгельсолюба здесь, в Париже, есть любимая женщина, было настолько ошеломляющим, что я снова не нашелся, что ответить. - Я знаю, вас специально ко мне приставили! - снова оскалился Диаматыч. - Вы меня нарочно со своим дружком подначивали! Кололи? Да?! Радуйтесь, раскололи... Теперь медаль получите! А я ее все равно должен был увидеть... Мы девять лет не виделись! Мальчик уже вырос, а я ему игрушку купил... Вы должны меня понять! Вы же тоже коммунист... У вас ведь в КГБ все коммунисты? Да? - И он с жалобной надеждой посмотрел на меня. - Я не из КГБ. - Ко мне наконец вернулся дар речи. - А откуда? - почти с ужасом спросил он. - Из вычислительного центра "Алгоритм". - Понятно, - обреченно кивнул Диаматыч. - Товарищ... Простите, не знаю вашего звания, что мне за это будет? - Трудно сказать... - Прошу вас, скажите правду! - Кто эта женщина? Только сразу и честно! - строго спросил я, подражая какому-то чекисту из какой-то детективной многосерятины. - Она была моей аспиранткой, - с готовностью сообщил Диаматыч. - Но я не мог развестись с женой... Потом она уехала к родственникам... Сюда... Я тоже мог уехать с ней... Но для меня Родина... - Да бросьте... Я же сказал, что не из органов... - Да, разумеется! - закивал он, давая понять, что правила конспирации им поняты и приняты к исполнению. - Что мне за это будет? - Оставаться не собираетесь? - глядя ему в переносицу, спросил я. - В каком смысле? - В смысле политического убежища... - Что вы! - возмутился он и вспотел. - У меня в Москве жена полупарализованная... Что я говорю! Я родину никогда не продам... - Ясно! - сурово перебил я. - Это меняет дело. Вашу ситуацию в рапорт включать не буду. Женщина. Ребенок. Это мы донимаем. Такие же люди, между прочим... - Спасибо! - вздохнул Диаматыч, и глаза его замутились ожиданием слез. - Сегодня уже поздно. Даю вам десять минут на окончание разговора и прощание. Завтра разрешаю вам сходить к ним в гости. Ненадолго! - Спасибо... - заплакал он. - Прекратите! На нас смотрят! - одернул я, поражаясь своей почти профессиональной суровости. - И запомните: мы здесь не встречались. Работаю я в вычислительном центре "Алгоритм"! - Да... Конечно... Я понимаю... Ваша работа очень важная! Мы все должны помогать! "Боже мой, - думал я, возвращаясь в отель. - Как, оказывается, просто и сладко быть судьей ближнего своего, как это легко и азартно - карать или миловать по своему усмотрению и видеть в глазах испуг, вызванный одним-единственным словом твоим, одной-единственной усмешкой, одним-единственным жестом! Не-ет, если жизнь ни разу по-настоящему не искушала тебя, нельзя гордиться чистотой своей совести... Как нельзя гордиться тем, что, родившись в Москве, ты не "окаешь"... Но что он нашел в этой очкастой аспирантке, не понимаю!" Поднимаюсь в свой номер, после мучительных колебаний я решил поскрестись в дверь Аллы. Послышались шаги, а потом шепот: - Кто там? - Это я... - Кто "я"? - уточнила Алла, явно издеваясь. - Я, Костя... - Ах, Костя... Тебе что-нибудь нужно? - Поговорить... - Поговорить? Ты со шпагой? - Не-ет... - Тогда спокойной ночи!

XIV
Утром, нежась в постели, я наблюдал, как Спецкор истязает себя гимнастикой, и с грустью думал о том, что все мои мускулы давно пропали без вести под слоем жирка, а вот он буквально весь состоит из отчетливых мышц и напоминает гипсового человека-экорше, рисовать которого мне приходилось в школе. И вообще, наверное, Спецкор относится к женщинам, как собиратель букета к степным цветикам: захотел - нагнулся и сорвал, не захотел - мимо прошел. - Послушай, сосед... - начал я. - Слушаю... - отозвался он, изо всех сил упираясь в стену, точно желая ее сдвинуть с места. - А ведь Диаматыч не глубинщик... - А я тебе с самого начала говорил... - Послушай, сосед... - Слушаю... - ответил Спецкор, становясь на голову. - Ты свою француженку долго уламывал? - Фу, Костя! - возмутился он, пребывая в антиподском положении. - Ты, наверное, хотел сказать - обольщал?! - Ну, обольщал... - Довольно-таки долго... Если бы я не знал французского, вышло бы гораздо быстрее... Слова - это время... - отвечал он, страдая от перевернутости. - А ты не боишься, что у тебя из-за нее неприятности будут? - Нет. Ради Мадлен я готов на все! Ф-у-у... - Спецкор кувырком воротился в исходное положение и начал делать самомассаж. - Тогда нам нужно договориться... - осторожно приступил я к щекотливой теме. - Если ты... Ну... Понимаешь? - Понимаю. Если я соскочу... Да? - Да. Соскочишь. К Мадлен. Меня, естественно, будут допрашивать! - Опрашивать... - Ну, ладно - про тебя расспрашивать... Что я должен говорить?.. - Вали на меня, как на мертвого! - разрешил Спецкор. Он закончил самомассаж и направлялся в ванную. - Говори, что я производил впечатление человека, беззаветно влюбленного в родину, и что мое предательство - для тебя огромное потрясение, второе по силе после родового шока, когда ты высунулся в жизнь и крикнул: "У-а!" За завтраком дружно выпытывали у Гегемона Толи, как ему жилось в замке у аристократов. Он скупо рассказывал про гараж с десятком автомобилей, про винный погреб, способный в течение месяца поддерживать нормальную жизнь нашего районного центра, про гардеробную, где можно заблудиться в шубах и дубленках... - Ох! - только и смогла вымолвить Пипа Суринамская. - Вот тебе и "ох"! - разозлился Гегемон Толя. - Ну, я его, падлу, урою! - Кого? - спросил Спецкор. - Есть кого... Алла выглядела в то утро рассеянно-обаятельной, и официант, принесший кофе, сделал ей какой-то тонкий комплимент, на который она улыбнулась с грустной благодарностью. - Как спалось? - полюбопытствовал я, допивая четвертый стакан апельсинового сока. - Одиноко! - вздохнула Алла. - Неужели? - Да. Машенька ушла с поэтом гулять по ночному Парижу... Вернулись утром... Мне кажется, у них серьезно... - Интересно, о чем они разговаривают? - О нем, - пожала плечами Алла. - Точнее, он говорит о себе, а она слушает и не перебивает. Мужчины врут, что им хочется понимания. На самом деле они просто хотят, чтобы женщины заглядывали им в рот... - Не знаю... Мне в рот только дантисты заглядывают... - О! Тогда ты еще можешь составить счастье неглупой одинокой женщине! - Я готов. - А за дубленкой мы сегодня идем? - Я готов... ...Около Лувра все было перерыто и перегорожено. Здесь что-то строили, но без грязи. - К двухсотлетию Великой французской революции, - разъяснила мадам Лану, - будет сооружена стеклянная пирамида. По проекту китайского архитектора Пея... - Почему китайского? - удивился товарищ Буров. - Так решено, - покачала головой она, давая понять, что и сама не в восторге от такого выбора. - В пирамиде будут вход в музей, кафе, магазин, офисы... Многие французы считают, что это ни к чему. Я думаю примерно так же... - Но Лувр-то не снесут? - спросил я. - Простите... Куда его должны перенести? - не поняла переводчица. - Он хотел сказать, что Лувр ведь ломать не собираются! - пояснил Спецкор. - Это невозможно! - замахала руками мадам Лану. - А чего ж вы тогда волнуетесь? - выдал я. - Подумаешь, пирамида! Если бы бассейн на месте Лувра - тогда я еще понимаю! - Молодые люди, попрошу ваше остроумие держать при себе! - решительно одернул нас Диаматыч и глянул на меня глазами прилежного ученика, ожидающего похвалы. Сначала ходили по Лувру кучно и громко - так что все оборачивались - делились впечатлениями. Один советский гражданин внешторговского подвида, ласково разъяснявший своей малолетней дочке сюжет картины "Юдифь и Олоферн", завидев нас, поспешно увел прочь ребенка, чтобы не травмировать восприимчивую детскую психику преждевременной встречей с соотечественниками. Возможно, он был прав! ПОЭТ-МЕТЕОРИСТ: "Потрясающе! Непостижимо! Великолепно! Первый раз вижу музей, где продают пиво!" ПИПА СУРИНАМСКАЯ, глядя на мумию: "Господи, какая худенькая!" ТОРГОНАВТ, восторженно озираясь: "Я хочу быть простой серой луврской мышью! Чтоб жить здесь..." АЛЛА, возле Венеры Милосской: "Все разглядывают ее наготу, а ей нечем закрыть лицо от стыда... Понимаешь?" ДИАМАТЫЧ (громко и внятно): "Подумаешь, Лувр... Эрмитаж лучше!" ГЕГЕМОН ТОЛЯ, глядя на статую Гермафродита: "Не по-нял... Ни хрена не понял!" ПЕЙЗАНКА: "А у нас такой же мужичок в деревне был. Знаешь, как его называли!" ГЕГЕМОН ТОЛЯ: "Как?" ПЕЙЗАНКА: "Бабатя!" СПЕЦКОР, возле "Джоконды": "Женщину с такой улыбочкой полюбить нельзя. Все время будет казаться, что ты опять ляпнул какую-то глупость..." ТОВАРИЩ БУРОВ: "Вечером надо на Пляс Пигаль сходить... А то в Москве мужики спросят - рассказать нечего..." ДРУГ НАРОДОВ: "Сходим". Постепенно спецтургруппа рассеялась, разбрелась по залам, и мы с Аллой смогли приступать к осуществлению намеченного плана, но она все никак не хотела уходить и жалобно просила разрешения походить по Лувру еще немного. - Может, тебе искусство дороже дубленки? - съехидничал я. - Как ты можешь сравнивать! - обиделась Алла, и мы пошли к выходу. Времени было в обрез. Сверяясь с планом, начертанным рукой супруги моей предусмотрительной Веры Геннадиевны, мы, расталкивая удивительно вежливых прохожих, помчались по Рю-дюЛувр, затем по рю Монмартр, потом еще по какой-то улице, выскочили к бульвару, пересекли его и, как было предначертано супругой моей прозорливой Верой Геннадиевной, повернули налево, пробежали указанные двести метров и остановились у входа, задернутого черной бархатной гардиной - ни витрины, ни надписи, ничего... - По-моему, это не совсем то... - с сомнением проговорила Алла. - А ты хочешь, чтобы дубленки за триста франков продавались у всех на виду? Их давно бы расхватали! - возразил я. Мы вошли внутрь. В конце просторного, уходящего в глубь дома помещения виднелись кабинки, похожие на примерочные в наших ателье, но только вместо зеркал там были установлены небольшие телевизоры. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины со всякой ошарашивающей всячиной. Первое, что бросалось в глаза, - шеренги детородных органов обеих специализаций, убывающих по размеру, подобно мраморным слоникам на бабушкином комоде. Немного выше, по стенам, висели надутые резиновые девицы всех конституций, рас и оттенков. На низких стеклянных столиках были навалены груды журналов и видеокассет с цветными непотребствами на обложках. Из боковой двери нам навстречу вышел улыбающийся прыщеватый парень явно латиноамериканского происхождения. Всем своим видом изображая готовность выполнить любое, даже самое изощренное желание, он радостно поприветствовал нас и сразу посерьезнел, точно доктор; приготовившийся выслушать жалобы пациента. Алла совершенно онемела от ужаса и стыда, поэтому переговоры пришлось начать мне, безъязыкому. - Мсье Плюш... - сказал я и пальцами изобразил в воздухе нечто кудрявомеховое. - Дубленка... - Плюш? - с уважением переспросил хозяин секс-мага. - О'кей! Он принес из закромов большой мохнатый плед в полиэтиленовой упаковке, а когда плед был любовно разложен на столе, то оказалось, что это синтетическая медвежья шкура, очень похожая на настоящую, но только легкая (он подбросил ее), мягкая (он погладил ее) и на молнии (он застегнул и расстегнул ее)... Кроме того, продавец знаками горячо рекомендовал нам в комплекте со шкурой приобрести звероподобный фаллический вибратор, работающий как от сети, так и на батарейках... Мы с Аллой бежали до тех пор, пока снова не оказались в том месте, где улица, названия которой я, конечно, не помню, утыкается в бульвар. - Может быть, твоя жена что-нибудь перепутала? - стараясь не глядеть на меня, спросила Алла. - Едва ли, - озираясь по сторонам, чтобы не встретиться с ней взглядом, ответил я. - Обычно она ничего не путает. Разве что "лево" и "право"... Такое с ней случается... Через двести шагов, сделанных в направлении, прямо противоположном предписанному супругой моей непутевой Верой Геннадиевной, мы очутились возле магазинчика с маленькой витриной, в которой на невидимых ниточках висела рыжая замшевая куртка, напоминающая полураздетого Человека-невидимку... Перед дверью, на тротуаре, были выставлены две стойки с рубашками, пиджаками, свитерами, куртками, брюками, явно уже побывавшими в употреблении и сданными сюда незадолго до того момента, когда их смело можно использовать для работ в саду или гараже. Мы толкнули дверь, раздался звон колокольчика и навстречу нам вышел худой лысый человек с прискорбно большим носом: - Мсье Плюш? - опасливо спросил я. - К вашим услугам! - ответил он на чистом русском языке. - Вам привет от Мананы! - Благодарю, - безрадостно улыбнулся он и глазами показал на стеклянный шкафчик, где, словно в тесной очереди за дефицитом, спрессовались дубленки и кожаные пальто. - Для дамы? - Да! - в один голос ответили мы. Мсье Плюш с равнодушием навек охладевшего мужчины внимательно осмотрел Аллу, задержав бесстрастный взгляд на груди и бедрах, потом шагнул к шкафу, отодвинул стеклянную дверцу и достал восхитительную шоколадную дубленку с пепельно-коричневыми ламовыми воротником, манжетами и опушкой. - Эта, полагаю, подойдет! - проговорил он и умело помог Алле надеть дубленку. - Тютелька в тютельку! Мне стало вдруг смешно от этих трогательных словечек, которых в России я не слышал уже лет пятнадцать. Моя покойница бабушка, царствие ей небесное, любила так говорить - тютелька в тютельку... Алла тем временем подошла к зеркалу и, кутая лицо в воротник, несколько раз поворотилась то в одну, то в другую сторону. Дубленка доходила ей почти до щиколоток и сидела великолепно. Имелись, конечно, и недостатки: на спине, ближе к рукаву, обнаружился художественно выполненный шов (сантиметров пятнадцать), плечи были покрыты многочисленными мелкими морщинами, точно рябь на воде, да еще правая пола казалась чуть светлее, чем левая, но для того, чтобы заметить все это, нужно было очень уж всматриваться. - Здорово! - наконец вымолвила Алла. - Французская? - Турецкая, - чуть обиженно ответил мсье Плюш. - Без дефектов она стоит три тысячи франков. - А с дефектами? - спросил я, беря на себя вопрос о цене. - Триста пятьдесят. - А Манана говорила - триста! - сам удивляясь своей сквалыжности, возразил я. - Жизнь дорожает, - вздохнул мсье Плюш. - И потом, Манана покупает оптом... - Мы тоже возьмем две. Еще одну, точно такую же... - Во-первых, две это еще не оптом. А во-вторых, точно такой же у меня сейчас нет. - А что есть? - похолодел я. - Вот, пожалуйста! - И он достал из стеклянного шкафчика нечто, напоминающее доху закарпатского пастуха. - Нам это не подойдет! - взмолилась Алла. - Как угодно... - Что же делать? - расстроился я. - Ничего страшного, - успокоил мсье Плюш. - Приходите послезавтра! Я позабочусь. - А может, поищете сегодня? - попросила огорчившаяся за меня Алла. - Дорогие мои товарищи, - улыбнулся мсье Плюш. - Под прилавком я искал, когда работал директором комиссионного магазина в Ростове. Только послезавтра. - Но послезавтра мы улетаем! - объяснила Алла. - Когда ваш самолет? - В 15.20... - Приходите в десять, и вы получите свою дубленку. Учитывая неудобства, я сделаю вам скидку 50 франков. - Точно? - не удержался я. - Неточные здесь прогорают в неделю! - снова погрустнев, отозвался мсье Плюш. Умело сложенная, дубленка превратилась в небольшой и довольно легкий сверток. Алла отсчитала свои триста пятьдесят франков, и на ее лбу тут же разгладилась морщинка приобретательства. - Привет Манане! - провожая нас к выходу, сказал мсье Плюш. - И пусть в следующий раз привезет побольше звездочек. Скажите ей, я возьму по пять франков за штуку... - Каких звездочек? - С маленьким кудрявым Лениным. Манана знает. Очень хорошо тут идут, чтоб вы не сомневались... На улице Алла долго и нежно успокаивала меня, мол, один день ничего не решает, а зато пятьдесят франков на дороге не валяются. Потом, вдруг озаботившись, она стала выспрашивать, не слишком ли бросаются в глаза дефекты ее обновки. - Совершенно не бросаются, - в свою очередь утешил я. - Представь, что ты купила ее за три тысячи и один раз проехала на метро в час пик... К Лувру мы возвратились, разумеется, с опозданием: полчаса назад экскурсия должна была кончиться, но у выхода не было никого из наших, кроме Торгонавта. Он, видимо, передумал быть серой музейной мышью и энергично впаривал изумленным туристам стеклянные баночки с икрой.. Негры, поблизости торговавшие открытками и буклетами, поглядывали на него с неудовольствием. Заметив нас, Торгонавт крикнул, что если у меня или у Аллы есть с собой икорка на продажу, он с удовольствием поможет нам ее пристроить, не взяв ничего за посредничество. Наконец, объявилась и наша спецтургруппа. Друг Народов громко возмущался полным отсутствием дисциплины: все разбрелись по Лувру, полностью потеряв ориентацию во времени и пространстве. Но, слава богу, мадам Лану догадалась устроить засаду возле "Гермафродита" и постепенно выловила всю группу. Нашего отсутствия никто не заметил, и только Диаматыч с пониманием покосился на сверток у меня в руке.

XV
- А сейчас три часа свободного времени, - объявил Друг Народов. - Три часа на разграбление Парижа! - пояснил я. Товарищ Буров неодобрительно выпятил подбородок. - Через три часа встречаемся у автобуса! - продолжал инструктаж замрукспецтургруппы. - Опоздавшие будут... - Лишены советского гражданства! - прибавил я. Все засмеялись, а Спецкор показал мне большой палец, мол, растешь, сосед! - С вами, Гуманков, мы еще поговорим! - грозно предупредил товарищ Буров. - А теперь все свободны. Время пошло! Как по команде наша спецтургруппа ринулась на штурм Парижа торгового, а мы с Аллой двинулись по улице с праздной неторопливостью людей, которым некуда больше спешить и нечего больше купить. Опускались сумерки. Сквозь витринное стекло маленького магазинчика мы заприметили Торгонавта. Он протянул хозяину китайцу руку, как для поцелуя, а тот, склонясь, внимательно рассматривал перстень с печаткой в виде Медного всадника. - Костя, остается 50 франков. Давай купим что-нибудь для тебя, - предложила Алла. - Одеколон, например... - А если этот Плюш-жоржет передумает и захочет 350? - усомнился я. - Он обещал! - А если?! И потом я хочу купить жвачку Вике... - Очень жаль, что ты так мало думаешь о себе! - раздраженно сказала Алла. Ради праздного любопытства мы зашли в "Тати" - это, как объяснила нам мадам Лану, самые дешевые парижские универмаги, придуманные, между прочим, русским человеком с непустячной фамилией - Татищев. В "Тати" было помосторговски людно, шумно и душно, отчего я сразу почувствовал себя подомашнему. К кассам выстроились длинные горластые очереди. Покупатели с раздувшимися пакетами не могли разойтись в узких проходах между рядами вешалок. Две толстые негритянки совсем по-нашему .бранились из-за кофточки, одновременно, за разные рукава, вытянутой из разноцветной кучи дешевого тряпья. Возле груды галстуков, похожей на клубок тропических змей, Пипа Суринамская выбирала обновку для Гегемона Толи, который стоял выпятив грудь и поедая генеральшу глазами. - Знаешь, - сказала Алла, - когда я у девиц в Москве видела пакеты "Тати", я, дурочка, думала, что это что-то шикарное, вроде Кардена. - Я тоже. - Костя, зачем ты дразнишь Бурова? Ты очень смелый? - Нет, не очень... - Тогда зачем? - Чтобы понравиться тебе! - Ты - ребенок... - Тебе это не нравится?.. - К сожалению, нравится... - Почему "к сожалению"? - Если б я знала... почему! На улице, прямо по тротуару были расстелены зеленые и малиновые паласы, на них стояли легкие столики, а у столиков на ажурных стульчиках сидели веселые люди, они пили кофе из крошечных чашечек, вино из высоких бокалов, но особенно меня поразила огромная пивная кружка, - в два раза больше моей, тоже не маленькой, дулевской емкости. Из этой кружищи лениво прихлебывал дохлый юнец, наверное, еще не зарабатывающий даже на лимонад. Уличный торговец цветами, по виду араб, профессионально уловив мою мягкотелость, привязался к нам с букетом белых роз. Он переводил взгляд с влажных бутонов на Аллу, цокал языком, и, понимая, что если меня не остановят, произойдет непоправимое, я полез в карман. Но великодушная Алла сердито накричала на цветоношу, и он, совершенно не огорчившись, исчез. Я представил себе, что у меня очень много франков. Не важно, сколько... Достаточно, чтобы зайти в универмаг (не "Тати", конечно!) и выйти одетым, как истый парижанин. Интересно, смог бы я так же непринужденно сидеть у столика, так же рассеянно-добродушно озирать уличную вселенную, так же лениво потягивать пиво из причудливой, как реторта, кружки?.. Нет, не смог бы... Пековский смог бы, а я нет... Почему окружающий мир для меня не источник радости, а источник постоянно ожидаемой опасности? Почему к пяти общедоступным чувствам в меня всажено шестое - испуг? Нет, это не страх перед чем-то определенным. Это способ постижения жизни: зрение, обоняние, осязание, слух, вкус и - испуг. У ящерицы есть юркий язычок, которым она перепроверяет свое зрение, а у меня - испуг... - О чем ты думаешь? - спросила Алла. - О нас... Но я думал о моей матери. Давно, еще в пору своей профсоюзной активности, она водила по заводу иностранную делегацию, кажется, чехов, показывала производство, объясняла технологию - и чехи преподнесли ей сверток. Она впопыхах сунула его в служебный сейф с профсоюзной документацией, повела зарубежных друзей обедать в заводскую столовую, где по такому случаю состряпали что-то особенное из продуктов, выделенных по лимиту специальным распоряжением райкома партии. Домой мать приехала поздно, уснула мгновенно, а среди ночи вскочила от ужаса: ей приснилось, что в свертке - бомба. Рыдания, ругань ничего не понимающего спросонья отца, ночное такси, поездка через весь город, ключ, никак не попадающий в замочную скважину, надгробие стального сейфа, сверток, к которому страшно прикоснуться, но позвонить, куда следует, еще страшней, неизвестно уж какая таблетка валидола под онемевший от мятной горечи язык... И шесть фужеров из чешского стекла в коробке, переложенные синтетической мягкостью... - Ты давно знаешь Пековского? - спросил я. - Не очень. Мы познакомились после моего развода. Он принимал у меня вместе с заказчиком программу... - А кто был твой муж? - Не знаю... - В каком смысле? - В прямом. Я выходила замуж за чудесного парня... Однокурсника. Умного, веселого, сильного. Любого перепьет, любого перешутит, любому в морду даст, если нужно... И он не имел ничего общего с тем существом, которое поселилось потом у меня на диване перед телевизором... Костя, может быть, мужчины в браке окукливаются, как насекомые? - Возможно, - не стал спорить я. - Мой муж говорил так: коммуняки делают все, чтобы я ничего не затевал и не задумывался, а я буду вообще лежать и совсем не думать... Когда так же поступят миллионы, этот огосударствленный идиотизм рухнет! - Ты была замужем за умным человеком! - удивился я. - Да, умным и жалким... Это легко. Ты попробуй вопреки всему быть белозубым, веселым, богатым! - Это трудно, - вздохнул я и языком нащупал в зубе дырку, которую давно собирался запломбировать. - Да, трудно! Нужно напрягаться. Борец - это не запаршивевший диссидент с Солженицыным за пазухой, а тот, кто умудряется вопреки всему жить, как человек... - Как Пековский? - уточнил я. - Я не люблю Пековского. Успокойся! Но он способен сопротивляться жизни. Он может защитить от нее. Понимаешь? Пусть лучше нелюбимый защитник, чем любимый - как это Машенька сказала? - бабатя... И Алла посмотрела на меня с таким гневом, что сердце мое похолодело. Когда красивая женщина сердится, она становится еще красивее. Заглядевшись на Аллу, я чуть не врезался в отрешенно лобзающуюся парочку. Уличный поток обтекал их так, словно это была городская скульптура вроде роденовских поцелуйщиков. Мы свернули с освещенной улицы и присели на лавочку в маленьком скверике, окаймленном геометрически подстриженным кустарником. Кучки облетевшей листвы в темноте казались ямами. - Понятно, - сказала Алла, - ты завел меня сюда с гнусными намерениями... - Разумеется, - отозвался я, изготавливаясь к поцелую. - И тебе меня не жалко? - Нисколько! - Я обнял ее за плечи и начал медленно клониться к светлевшему в темноте лицу. - Не надо! - прошептала она. - Надо! - отозвался я, помня школьную заповедь, что в таких случаях главное - не замолкать и говорить чтонибудь.

Поцелуй вышел неудачный. Я, кажется, обслюнявил в темноте Алле щеку, пока наконец не напал на ее губы. А когда она захотела оторваться от меня, я проявил неуклюжую настойчивость, в результате чего раздался совсем уж неприличный всчмок... - Костя, да ты совсем не умеешь целоваться! - засмеялась Алла. И мне показалось, что она тоже меня сравнивает, не знаю уж с кем - со своим бывшим мужем или нынешним Пековским. Я ощутил совершенно ребяческую, беспросветную до сладости обиду и встал. Назад мы возвращались молча. Около автобуса, уставившись на часы, как судья на секундомер, караулил Друг Народов. Кажется, он был очень разочарован, что мы с Аллой пришли вовремя. Все были с покупками. В глаза бросался Гегемон Толя, одетый в новый белый аленделонистый плащ и галстук, выбранный для него Пилой Суринамской, которая, в свою очередь, нежно поглядывала на стоявшую у ее ног сумку, раздувшуюся, как свиноматка. Спецкор держал между колен аккуратно упакованные горные лыжи. Товарищ Буров был при коробке с телевизором, стоившим, по моим понятиям, тысячи полторы, а то и две. Поэт-метеорист, занявший у мадам Лану под премию пятнадцать франков, прикладывался к пузатенькой бутылочке... Опоздал Торгонавт. Он был бледен, словно человек, из которого трехведерным шприцем вытянули всю кровь. - Почему вы опоздали? - грозно спросил товарищ Буров. Торгонавт поглядел на него умирающим взором и всхлипнул. - Вы потеряли паспорт? - встревожился рукспецтургруппы. - Нет... - помотал головой Торгонавт. - А что случилось? - вмешался Друг Народов. - Была провокация? - Не-ет... Я... купил себе пиджак за сто пятьдесят франков... А в другом магазине такой же стоил сто десять... Эта душераздирающая информация вызвала единодушное чувство сострадания, и несчастный Торгонавт не был лишен советского гражданства.
XVI
Вечером, после ужина, провели планерку, посвященную итогам дня и предстоящему посещению пригородного района Парижа, где у власти коммунисты. Поскольку после посещения муниципалитета, спичечной фабрики и лицея планировался товарищеский обед с участием активистов местного отделения ФКП, товарищ Буров предложил Поэтаметеориста с собой не брать... - Жалко! - возразила Алла. - Все-таки последний день в Париже. Пусть пообещает, что не будет пить! В ответ Поэт-метеорист обозвал нас всех помойными чайками, сказал, что в гробу видал этот наш подпарижский райком партии и что если мы будем на него давить, то он выберет свободу, а нас всех за это по возвращении удавят. Затем он решительно потребовал взаймы у. Гегемона Толи десять франков, тот, растерявшись от неожиданности, дал - и, обретя вновь гордую алкогольную автономию, Поэт-метеорист в сопровождении своей верной Пейзанки покинул штабной номер. Когда всех отпустили, Друг Народов с видом подлого мультипликационного зайца сказал: - А вот Гуманкова попрошу остаться! Товарищ Буров неподвижно сидел в кресле, и на его лице застыло апокалипсическое выражение. Заместитель же ходил по номеру решительными шагами и высказывал от имени руководства спецтургруппы резкое неудовольствие по поводу моего безобразного и антиобщественного поведения. - Постоянные нарушения дисциплины! Постоянные высказывания с душком!.. - С каким душком? - уточнил я. - Не прикидывайтесь! И не берите пример с вашего соседа! Он журналист. А вы? Кто вы такой? И что вы себе позволяете?! - А что я себе позволяю? - Пугливая предусмотрительность подсказывала, что чем дольше мне удастся прикидываться полудурком, тем лучше. - Вы, кажется, женаты? - вступил в разговор товарищ Буров. - Вы, кажется, тоже? - не удержался я. - Прекратите хамить руководителю группы! - взвизгнул Друг Народов. - Мы обо всем сообщим в вашу организацию! Вы понимаете, чем все это для вас кончится? - А у меня еще ничего и не начиналось... - Подумайте о последствиях, Гуманков! - пригрозил замрукспецтургруппы. - Шутите с огнем! - Не надо меня пугать! - взорвался я. - Что вы у меня отнимете? Компьютер? А кто тогда будет вашу икру считать? - Какую икру? - Красную и черную... - Опять хамите! - Друг Народов топнул ногой и растерянно глянул на товарища Бурова. - Не понимает! - медленно определил ситуацию рукспецтургруппы. - В Союзе мы ему объясним... - Вы понимаете, что станете невыездным?! - в отчаянии крикнул Друг Народов. Как человек на 90% состоит из воды, так моя ответная фраза примерно на столько же состояла из полновесного нецензурного оборота, необъяснимым образом извергнувшегося из глубин моей генетической памяти. Именно оттуда, ибо целого ряда корнесловии, особенно поразивших моих хулителей, я раньше и сам никогда не слыхал... В коридоре меня терпеливо ожидал Диаматыч. - Посовещались? - заискивающе спросил он. - Вот именно. А вас я, кажется, предупреждал... - Простите, я хотел только доложить, что вернулся своевременно... - Хорошо. Что еще? - Еще я бы советовал вам повнимательнее присмотреться к Поэту. Мне кажется... - Меры уже приняты! - резко ответил я и уставился ему в переносицу. - Что еще? - Просьба! - ответил Диаматыч, вытягивая руки по швам. - Говорите! - Можно я завтра еще раз с ними встречусь? - Пользуетесь моим хорошим отношением!.. - Последний раз! - взмолился он. - Поймите меня правильно! - Ладно. О возвращении доложите!

* * *
...Спецкор, выслушав мой рассказ о стычке с товарищем Буровым, сказал, чтобы я не обращал внимания на этого бурбона, так как ни один руководитель не заинтересован в привлечении внимания к поездке. Мало ли что может всплыть? Вдруг выяснится, что один из членов группы занимался незаконной продажей икры, принадлежащей не только ему, но и руководству? Или всплывут на поверхность некоторые подробности морального разложения и злоупотребления общественными финансовыми и алкогольными фондами? Так что все эти обещания - направить письмо на работу, сделать невыездным - страшилки для слабонервных. И вообще, если он, этот горкомовский пельмень, хоть что-нибудь вякнет, Спецкор такое напишет о нем, что строгач с занесением покажется товарищу Бурову самой большой его жизненной удачей! Потом мой великодушный сосед демонстрировал свои чудесные пластиковые лыжи, обещал как-нибудь взять меня в горы и сделать из меня же настоящего мужчину. В заключение Спецкор заявил, что если бы ему предложили выбирать между горными лыжами и красивыми женщинами, то он, не колеблясь, выбрал бы лыжи, ибо два этих удовольствия даже нельзя сравнивать... - А Мадлен? - спросил я. - В том-то и дело, что она тоже горнолыжница! - помрачнел Спецкор. В дверь постучали. Предполагая, что это бестолковый Диаматыч снова вышел на связь, я, как был - в семейных сатиновых трусах и синей дырявой майке, - босиком побежал открывать. На пороге стояла Алла в длинном шелковом халате. Волосы ее не просохли еще после душа. - Извини... - сказала она. - Знаешь, Машенька опять ушла с Поэтом... - Наверное, она его любит, - предположил я, незаметно подтягивая трусы и закрывая пальцами дырку в майке. - Наверное. Но они куда-то дели мой кипятильник, а я хотела выпить чаю... - Нет проблем! - раздался голос Спецкора. Одетый в белоснежный адидасовский костюм, он стоял рядом со мной и держал в руках искомый кипятильник. - Но только учтите, Аллочка, французы больше боятся русских туристов с водонагревательными приборами, чем террористов с пластиковыми бомбами... - Я буду осторожна, - пообещала Алла. - Нет, вам нужен контроль специалиста! - заявил мой сосед. - Константин, тебе поручается... - Я уже лег спать! - был мой ответ. - Заодно и чаю попьешь! - настаивал Спецкор. - Чай перед сном возбуждает! - уперся я рогом. - Спокойной ночи! - сказала Алла. Она уходила по коридору, а я стоял и смотрел, как под тонким шелком движется и живет ее тело. - У тебя случайно в детстве не было сексуальной травмы! - озабоченно спросил Спецкор. - А что? - Ничего. Бедная Алла! Можно подумать, что ты голубой. Но поскольку я лично проспал с тобой в одной постели целую неделю, приходится делать вывод, что ты просто пентюх! Наверное, Спецкор прав... Я тихо лежал на своем краю нашей дурацкой общей кровати и думал о том, что очень похож на большую седеющую марионетку, которую дергает за ниточки оттуда, из прошлого, некий мальчишка с насмешливыми глазами и круглым, обидчивым лицом. Ему было лет тринадцать, когда во время школьного вечера он влюбился в очень красивую девочку из параллельного класса. Как протекает эта нежная ребяческая дурь, общеизвестно: он страдал, старался лишний раз пройти мимо ее класса, нарочно околачивался возле раздевалки, чтобы дождаться момента, когда она будет одеваться, и поприсутствовать при этом. Невинное детское томление - и ничего больше! А рядом с его школой была товарная станция, откуда ребята таскали странные стеклянные шарики величиной с голубиное яйцо. Они были темно-янтарного цвета - совсем такого же, как глаза той замечательной девочки. И вот однажды, во время репетиции сводного хора, мальчишка взял и ляпнул, что ее глаза похожи... похожи... на эти самые таинственные шарики. "Принеси! - приказала она. - Я хочу видеть..." Вечером, когда стемнело, он перелез через островерхий железный забор и, рискуя быть покусанным собаками, набил полный карман, а дома получил хорошую взбучку за разорванное пальто и ободранные ботинки. Но это было ерундой по сравнению с мечтой о том моменте, когда он протянет ей пригоршню этих самых непонятных шариков, назначение которых, быть может, и заключалось только в том, чтобы напоминать цвет ее глаз. На следующий день она дежурила по классу, и он долго торчал возле раздевалки, прежде чем дождался ее появления. И дождался... С ней рядом вышагивал здоровенный старшеклассник, славившийся на переменах своей хулиганистостью, модной взрослой стрижкой, и подростковыми желтоголовчатыми прыщами. Возле самых вешалок верзила вдруг схватил эту недостижимую принцессу за плечи и стал сноровисто целовать ее в губы, а она, по-киношному закрыв глаза и откинув голову, даже не сопротивлялась. Только левой рукой, свободной от портфеля, лихорадочно поправляла черный передничек. Бедный мальчик представил себе слюнявый рот этого парня, его тяжелое табачное дыхание, его угристое лицо, приплюснутое к ее лицу, - и мальчику стало плохо, очень плохо. Нет, не в переносном смысле, а в самом прямом. Роняя из карманов темно-янтарные шарики цвета ее закрытых от удовольствия глаз, он бросился на улицу, на воздух, и в школьном садике, возле яблони, его вывернуло... А детские комплексы, как понял я впоследствии, обладают поистине стойкостью героев Бородина...

XVII
Мэр-коммунист оказался низеньким, длинноносым смешливым человечком, он острил, рассказывал забавные истории, сам над ними хихикал и грустнел лишь в том случае, если речь заходила о международном рабочем движении. А когда во время торжественного обеда, накрытого в ресторане, рядом с местным отделением ФКП, основательно уже поднасосавшийся и впавший в застольную эйфорию товарищ Буров заметил, что раньше Советская власть была только в уездном городишке Иванове, а вот теперь - сами понимаете, в глазах веселого мэра мелькнул настоящий ужас. Утешился он лишь после того, как Друг Народов вручил ему огромную матрешку, внутри которой, вопреки ожидаемому, таилась бутылка русской водки. Алла весь день была со мной равнодушно любезна, словно мы только что познакомились в очереди к зубному врачу. В отель возвращались уже по вечернему Парижу, и где-то за домами торчала Эйфелева башня. Спецкор тихо слинял на решающее свидание с Мадлен. Я поднялся в номер и, наслаждаясь одиночеством, начал неторопливо разуваться. Мне было о чем поразмышлять, ибо именно сегодня я вдруг почувствовал, как в моем теле, подобно гриппозной ломоте, возникло странное тянущее ощущение, обычно именуемое ностальгией. Нет, мне еще не хотелось в Москву, я еще не насытился Парижем, но странные внутренние весы, на первой чаше которых лежит восторг первооткрывателя, а на второй - радость возвращения, дрогнули и пришли в движение. Вторая чаша становилась все тяжелее и все настойчивее тянула вниз... Молоденький рыжий таракан, кажется, тот самый, вдруг выскочил из-за спинки кровати и со спринтерской скоростью помчался по стене. Ну, вот - добегался! Прицеливаясь, я медленно поднял ботинок. Насекомое внезапно остановилось, наверное, чтобы хорошенько обдумать мое движение, не понимая, что этим самым обрекает себя на лютую казнь через размазывание по стене. Но провидению угодно было распорядиться иначе... Раздался громкий стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в номер вошли нахмуренная Алла и зареванная Пейзанка. - Вот! - сказала Алла, явно тяготясь необходимостью общаться со мной, - Мы к тебе... - А что случилось? - Его... Его... За-за-бра-а-а-ли-иии... - борясь с рыданиями, объяснила Пейзанка. - Кого? - Кирю-ю-юшу-у... - Кто? - Какие-то мужики в плащах... - Ты кому-нибудь говорила? - спросил я. - Говорила, - объяснила Алла, с интересом вглядываясь в меня. - Говорила профессору. А он сказал, что Гуманков знает, что нужно делать, и куда-то ушел. Ну, и что будем делать? - Не знаю. Наверное, докладывать руководству... А что еще? Позвали руководство, которое в целях достижения чувства полной завершенности, досасывало очередную бутылку из общественных фондов. Властно, покачиваясь, товарищ Буров несколько секунд смотрел на Пейзанку с полным непониманием, потом икнул и кивнул Другу Народов, - Что случилось? - гнусненько поинтересовался тот. - Уше-ел! - с плачем ответила она. - Поматросил и бросил! - осклабился замрук-спецтургруппы. - Он пропал! - вмешалась Алла. - Ну, и пропади он пропадом! - в сердцах крикнул Друг Народов. - Алкаш! Все мы пьющие, но не до такой же степени! - Куда пропал? - шатнувшись, уточнил товарищ Буров. - Неизвестно, - сообщил я. - Ушел с какими-то людьми... В плащах... - То есть как в плащах! - В голосе товарища Бурова забрезжил смысл. - А вот так - пришли и забрали! - То есть как это забрали? - мучительно трезвея, возмутился рукспецтургруппы. - А он сказал, когда вернется? - побледнел Друг Народов. - Нет, он сказал, что в Париже за стихи деньги платят! - ответила Пейзанка. - Мне это не нравится! - все более осмысленно глядя на происходящее, вымолвил товарищ Буров. - Соскочил! - вдруг истерически засмеялся Друг Народов. - Точно соскочил! Всех надул! - Спокойно. Без паники! - приказал товарищ Буров, и я понял, что в некоторых случаях руководящая туповатость - как раз то, что нужно. - Звонить в посольство?! - чуть не плача, закричал Друг Народов. - Если через два часа не вернется, будем звонить в посольство! - постановил товарищ Буров. Около часа мы просидели в моем номере, вздрагивая от каждого скрипа и шороха. Однажды зазвонил телефон, Друг Народов бросился на него, как кот на мышь, крикнул в трубку жалобным голосом: "Алло, говорите, вас слушают!" Но говорить с ним не захотели. Наконец товарищ Буров не выдержал, сходил в штабной номер и принес бутылку "Белого аиста", которую я некогда сдал в общественный фонд. Выпили и закусили моими галетами. - Ну, кому он здесь нужен! - снова заголосил Друг Народов. - Языка не знает! Пьет! Тьфу! - На себя лучше наплюй! - сварливо крикнула Пейзанка, только-только начавшая успокаиваться, прикорнув у Аллы на коленях. Постепенно в моем номере собрались и все остальные. Торгонавт принес бутылку водки и хороших консервов. Пипа Суринамская, одетая во все новое, велюрово-разноцветное, выставила перцовку, копченую колбасу и балык. Гегемон Толя добавил банку солдатской тушенки, ровесницу первого семипалатинского испытания, и водку производства нижнетагильского комбината. - Говорят, в ней железа много! - пошутил он. Выпивали и закусывали грустно, как на поминках. Потом заговорили о безвременно соскочившем Поэте-метеористе, мол, неплохой человек был, хоть и пьющий. - Он даже стихи нам ни разу не почитал! - вздохнула Алла. - Может, это и к лучшему! - не согласился Торгонавт. - Это ж какое здоровье надо иметь, чтоб так пить! - высказалась Пипа Суринамская. - Мой-то генерал так только до майоров хлебал. Бывало, с замполитом натрескаются и на танке охотиться едут... Мясо в доме никогда не переводилось... - О чем вы говорите! - взблеял Друг Народов, - Если б он знал язык... Был энергичным, предприимчивым. .. И в этот самый миг, да-да, именно в этот самый миг дверь распахнулась, и в номер вступил победительно ухмыляющийся Поэт-метеорист. В правой руке он держал роскошную, перевязанную алой лентой коробку с надписью "Пьер Карден", под мышкой - какую-то зеленую папку, вроде почетного адреса, а в левой руке висела авоська, набитая пакетами, похожими на наши молочные. - А я думаю, куда это все подевались! - заявил вернувшийся. - А вот мы сидим и думаем, куда это вы подевались! - съехидничал Друг Народов. - Мне премию вручали... - Какую премию? - подозрительно спросил товарищ Буров. - Денежную! - исчерпывающе объяснил Поэт-метеорист, бросил на стол авоську с пакетами и полез в карман. - Вот, Толяныч, твой чирик, как договаривались, с премии... Гегемон Толя внезапно получил назад деньги, которые, конечно, уже вычеркнул из своей жизни. - А это, Машка, тебе... От Кардена... и... от меня! - Поэт-метеорист протянул зардевшейся Пейзанке коробку. - Сколько же это стоит? - в ужасе спросил Торгонавт. - Почти пять штук! На всю премию... А на сдачу винища купил... В пакетах. Очень удобно - не бьется и посуду сдавать не нужно... - Какая еще такая премия? - сурово повторил свой вопрос товарищ Буров. - За стихи... - За стихи! Не смешите людей! - подтявкнул Друг Народов. Поэт-метеорист глянул на него тем особым презрительным взором, каковым обладают лишь долгосрочно пьющие люди, и, не говоря ни слова, раскрыл зеленую папку-адрес: внутри оказался сдвоенный вкладыш из атласной бумаги, на которой золотом было оттиснуто (Алла перевела вслух): Господину Кириллу Сварщикову (СССР) присуждается поощрительная премия Международного конкурса имени Аполлинера на лучшее анималистическое четверостишие. Генеральный президент Всефранцузского общества защиты животных Подпись. Печать. А рядом, тоже золотом по атласной бумаге, были напечатаны два четверостишия, точнее, оригинал и французский перевод премированного четверостишия:

Мы с тобою - городские чайки, Мы давно забыли запах моря, Мы всю жизнь летаем над помойкой И кричим с тоской: "Мы - чайки, чайки..."
- Поздравляю! - веско произнес товарищ Буров и осуществил поощрительное рукопожатие. - Это ж сколько за строчку получается?! - восхитился Торгонавт. - Добытчик! - С этими словами Пипа Суринамская обняла и расцеловала Поэта-метеориста. - Ладно уж... - смущенно отстранился он. - Как сказал поэт Уитмен, чем болтать, давайте выпьем! В пакетах оказалось красное сухое вино, и, если бы там было молоко, его бы хватило минимум на неделю, а вино выхлестали за какие-нибудь полчаса. Туда же последовало и все остальное. Поколебавшись, Торгонавт притащил бутылку лимонной водки, припасенную, видимо, на черный день, и, когда он откручивал пробку, я заметил, что на его безымянном пальце вместо Медного всадника нанизан аляповатый перстенек из дешевого желтого металла. - Поэма Рылеева "Наливайко"! - приказал Поэт-лауреат. Затем пьяная щедрость овладела и Другом Народов: он выставил бутылку виски, прикупленную для подарка комуто в Москве, а я, чтобы не отстать, банку икры, которую так и не смог продать, несмотря на приказ супруги моей практичной Веры Геннадиевны. - В следующий раз берите икру только в стеклянных банках! - посоветовал Торгонавт. - В железных, как у вас, покупать боятся... Бывали случаи, когда наши впаривали кильку с зернистой этикеточкой! Потом пели:
Хас-Булат удалой, Бедна сакля твоя... Золотою казной Я осыплю тебя... Дам коня, дам кинжал, Дам винтовку свою, А за это за все Ты отдай мне жену...
Начали дружно, хором, но постепенно те, кто забыл или не знал дальше слова, замолкали. Я сошел с дистанции гдето в середине, когда начал проясняться вопрос о том, что молодая жена Хас-Булата состоит в нежных отношениях с князем, пытающимся выторговать ее у мужа. До конца смогли допеть лишь Пипа Суринамская и Гегемон Толя. Честно говоря, я понятия не имел, что все закончится так скверно, мне почему-то всегда казалось, что они договорятся. В общем, Хас-Булат убил свою неверную жену - "спит с кинжалом в груди", а князь снес Хас-Булату саблей голову - "голова старика покатилась на луг...". Появился Спецкор, сообщил, что наше хоровое пение разносится далеко по ночному Парижу, и выставил свою бутылку зеленогрудой, уже начинавшей исчезать из продажи "андроповки". - "Прощай, мой табор, пью в последний раз!" - провозгласил Поэтметеорист, закусил и рассказал, как у них в Союзе писателей направляли поздравительную телеграмму автору этой знаменитой песни, но на почте ошиблись и вместо "пою" отстукали "пью". Старикан страшно обиделся, так как увидел в этом намек на беззаветную любовь к алкоголю, которую он пронес через всю свою долгую жизнь. Ко мне подсел пьянехонький Торгонавт и с доверительной слезой, совсем порыгалетовски, поведал свою печальную историю мальчика из творческой семьи, насмотревшегося на мытарства родителей-вхутемасовцев и выбравшего себе профессию ненадежнее. Нет, сначала-то он хотел стать инженером - тогда это еще ценилось, но отец подхалтуривал - красил праздничное оформление для большого универмага - и всегда брал с собой сына, подкормиться. Было это после войны, а бездетная директриса магазина всегда угощала или конфетами, или эклером. - И знаешь, что самое интересное? - тряс меня за плечо полуплачущий Торгонавт. - Я ведь ни о чем не жалею, хотя мои акварельки хвалил сам Фальк... Он дружил с папой... Потом хором уговаривали Пейзанку примерить платье от Кардена. Она отнекивалась, объясняла, что ей жалко портить ленту, завязанную изумительной розочкой, но товарищ Буров заявил, что изготовление розочек из ленточек - его прямая обязанность, после чего Пейзанка смирилась и ушла переодеваться. Ни с того ни с сего хватились Диаматыча, и я уже было собрался что-нибудь наврать, но Друг Народов предположил, что профессор, по всей вероятности, выбрал свободу и попросил у французов политическое убежище. Все просто повалились от хохота! Вернулась Пейзанка. Платье было умопомрачительное, элегантно-легкомысленное, с той изящной небрежинкой, которая, наверное, и стоит таких денег. - Горько! - завопила Пипа Суринамская и, не удовлетворившись кратковременным поцелуйчиком смущенной Пейзанки и ослабшего Поэта-лауреата, сгребла Гегемона Толю и показала, как на своей свадьбе она целовалась с генералом Суринамским, тогда еще лейтенантиком. Дальше - нашли по телевизору парад клипов и начали танцевать. Естественно, товарищ Буров заграбастал Аллу и в процессе музыкального топтания посреди номера все крепче и крепче прижимал ее к себе - она даже уперлась кулачком ему в грудь. Он что-то шептал Алле в лицо, и мне казалось, я чувствую его разгоряченное, пьяное дыхание. - Давай набьем Бурову морду! - присев рядом со мной, предложил Спецкор. - Ишь, бурбонище! Терпеть не могу, когда пристают к чужим женщинам. А ты чего скуксился - борись! - Не умею... - Вот-вот! Ты обращал внимание, что у роскошных баб - мужья обычно жлобы жлобами? А почему? А потому что, когда нормальный парень видит классную девочку, что он испытывает? - Что? - спросил я. - Он испытывает не-ре-ши-тель-ность! А вдруг я не в ее вкусе? А вдруг она не то подумает?.. А вдруг за ней ухаживает кто-нибудь в кожаном пальто, а на мне папин габардин? Точно? - Точно! - поразился я верности его наблюдений. - А какой-нибудь хмырь с немытой шеей, даже не посмотрев на себя в зеркало, подвалит и цап мертвой хваткой... - Ты поссорился с Мадлен? - Нет. Оказалось, что она замужем... Аллу от товарища Бурова освободила Пипа Суринамская: обняв рукспецтургруппы, она показывала, как нужно танцевать классическое танго, а попутно рассказывала, что генерал, будучи еще курсантом и завоевывая сердце своей будущей жены, гусарил и даже пил шампанское из ее туфельки. - Шампанское на все столики! - сорвав телефонную трубку, крикнул Поэтметеорист. - Гарсон! Ин циммер! Клипы в телевизоре становились все круче и круче. Один изображал скандал в дорогом борделе. Мы сгрудились вокруг экрана и разнузданными криками приветствовали смертельно-сексапильную мулатку, которая, подпрыгивая на батуте, закамуфлированном под кровать, творила в полете стриптиз. Первой заметила стоящего в дверях элегантного официанта Алла, она улыбнулась ему, что-то сказала и стала искать глазами Поэтаметеориста, но он уже выпал из нашего праздника и спал, сжимая в руке стоптанный Пейзанкин туфель. Проследив взгляд Аллы, официант тонко улыбнулся, потом, шевельнув бровью, оценил наш стол с объедками колбасы, кусками хлеба, выскобленными жестянками, опрокинутыми бутылками и пакетами из-под вина, снова улыбнулся и спросил что-то. - Кто-нибудь заказывал шампанское или это ошибка? - перевела Алла. - Скажите ему, у нас возникли определенные организационные трудности! - заплетающимся языком распорядился товарищ Буров. - Я ему завтра подарю матрешку! - пьяно пообещал Друг Народов. - Завтра будет все! Официант терпеливо ждал, рассматривая пятна вина и обломки галет на паласе. Возникла неловкая пауза. - Я заказывал! Алла посмотрела на меня с удивлением и перевела. Гарсон что-то уточнил. - Сколько? Одну, две... - разъяснила она. - Две! - самоотверженно потребовал я. Алла снова перевела, и официант снова уточнил. - Какой сорт предпочитаете? - "Вдова Клико"! - не задумываясь, выбрал я, потому что о других сортах не имел ни малейшего представления, а про этот читал в каком-то французском детективе. Алла перевела. Официант уважительно приподнял брови, поклонился и вышел. - Безумству храбрых поем мы песню! - крикнул Спецкор и хлопнул меня по плечу, а я тем временем прикидывал, что, пожалуй, нашел лучшее применение моим сэкономленным 50 франкам. В конце-то концов! Тварь я дрожащая или право имею?! Официант вернулся через несколько минут. В одной руке он держал серебряное ведерко, из которого торчали два серебряных бутылочных горлышка, похожих на любовников, купающихся в ванне; а в другой руке, между пальцами, - восемь бокалов с длинными и тонкими, как у одуванчиков, ножками-стебельками. Он расставил все это на краешке нашего засвиняченного стола, обернул бутылку белоснежной салфеткой, осторожно хлопнул пробкой и принялся плавно разливать шампанское по бокалам. Делел он это без особой бдительности, улыбаясь нам, но ни разу пена не переползла через края, а когда она с шипением опала, выяснилось, что в каждом бокале аптекарски равное количество шампанского. - Снайпер! - изумился Гегемон Толя. - Махани с нами! А? Но официант, наверное, по жестам поняв, о чем идет речь, только покачал головой и, поклонившись, вышел из номера. - Ну, вот, товарищи... - трудно молвил наш руководитель. - Что хотелось бы сказать... Хороша страна Франция, но только за рубежами по-настоящему понимаешь, как дорога тебе родина... - За родину! - подхватил Друг Народов. - Обожди... - поморщился товарищ Буров и потерял ход мысли. - Что хотелось бы сказать... - Так за что пьем? - пожал плечами Спецкор. - Какая разница! - воскликнул Торгонавт. - Я всем оставлю мой телефон. Если нужны будут перчатки, кошельки, сумки - звоните, не стесняйтесь... - Давайте за мужиков! - предложила Пипа Суринамская. - За наших защитников! - Как сказал поэт Уитмен... - Это снова был Поэт-метеорист, запах спиртного действовал на него, как заклинания на зомби. - Чем болтать, давайте... - Выпьем! - закричали все хором. "Вдова Клико" показалась мне кисловатой. Вторую бутылку, приговаривая: "Ну, я его, гниду, урою!", взялся открывать Гегемон Толя. Он долго возился с пробкой, и дело закончилось пенной, как из огнетушителя, струей. Каким-то чудом струя прошипела в сантиметре от Пейзанки, так и не снявшей своего нового платья, и точнехонько ударила в Аллу. - У-у, косорукий! - ругнулась Пипа Суринамская и шлепнула сконфуженного Гегемона Толю по затылку. - Срочно нужно присыпать солью! - посоветовал Торгонавт. Алла со смехом вскочила - ее белая кружевная блузка прямо на глазах становилась прозрачной. И прикрыв свою проявляющуюся, как на фотобумаге, наготу (сначала проклюнулись два черешневых пятнышка), Алла выбежала из номера. - Дианы грудь, ланиты Флоры! - крикнул ей вдогонку Поэт-метеорист. Несколько минут все смеялись, охали, обсуждали происшествие, а Пипа Суринамская рассказала, как однажды во время гарнизонного спортивного праздника она играла в волейбол и у нее отскочила пуговица лифчика... Что тут началось! Кошмар! Начсанчасти приказал на ужин всему личному составу дать двойную порцию брома! А товарищ Буров, уверенный, что на него никто не обращает внимания, вытер носовым платком лоб и шею, поправил галстук, и помотав головой, то ли приводя себя в чувство, то ли отгоняя сомнения, встал и двинулся к двери. - Иди! - приказал мне шепотом Спецкор. - Я его задержу! - Давай набьем ему морду! - предложил я, ощутив готовность к активным действиям. - Иди, тебе сказали! Это твой последний шанс, лопух! В коридоре с разбегу я наскочил на обвешанного коробками и свертками Диаматыча. - Простите за опоздание! - отрапортовал он. - Прощаю! - крикнул я на ходу. Дверь в номер Аллы была чуть приоткрыта...

XVIII
Проснулся я от странного звука: словно кто-то рвал бумагу. Открыл, глаза - в номере никого не было. Спецкор отсутствовал, но на столе, посреди мусора, оставшегося от вчерашнего веселья, лежал сверток с дубленкой, купленной Аллой. Впрочем, нет, он не лежал, а покачивался и пульсировал, будто внутри сидел огромный цыпленок, старающийся выбраться наружу из огромного перетянутого шпагатом бумажного яйца. Обертка в нескольких местах уже лопнула, и с громким треском (он-то и разбудил меня) появлялись все новые надрывы. Вдруг веревки окончательно разорвались, листы бумаги опали, и дубленка, свернутая в замысловатый замшевый эмбрион, медленно начала расправляться, а потом так же медленно поползла в мою сторону, не задевая почему-то бутылок и бокалов, загромождавших стол. "Боже, какой дурацкий сон!" - подумал я, перевернулся на другой бок и накрылся одеялом с головой: сразу стало тепло и спокойно. Но я рано обрадовался - одеяло было содрано, и дубленка медленно навалилась на меня своим душным меховым нутром. То, что я принимал за толстые складки, оказалось тугими страшными мускулами, а мягкие, пушистые манжеты из ламы вдруг сжали мое горло с удушающей силой, словно это были тиски, на которые зачем-то надели пахнущие нафталином меховые чехлы. И я понял тогда, что вся моя глупая жизнь - прошлая, настоящая и будущая - не стоит одногоединственного свободного глотка воздуха. Манжеты немного ослабили нажим, видимо, чтобы удобнее перехватить мое горло. - А-а... - захрипел я. И тут из нежного меха, как из кошачьей лапы, выдвинулись и впились в мое горло острые холодные когти, я даже ощутил, как они сомкнулись там, внутри моей гортани - сомкнулись с хрустом... "Боже, какой дурацкий сон!" - подумал я, очнувшись. В горле першило - шампанское вчера было холодное. Глаза резало от похмельного непросыпа, а в том месте, где у непьющих находится желчный пузырь, у меня сидел тупой деревянный гвоздь. Во рту была гадкая скрежещущая сухость. Но тело, тело мое переполнялось томительно-счастливой ломотой. Проснулся я в номере Аллы. Сама она лежала на соседней кровати, и в промежутке между подушкой и одеялом виднелись ее золотистые пряди, наверное, все-таки подкрашенные, потому что у корней волосы были темные. Выходило, что сам я расположился в Пейзанкиной койке, и действительно от наволочки доносился запах ее незатейливых духов, типа "Быть может...". Меня чуть замутило... В окне светлело утро и, судя по неуловимым солнечным приметам, не такое уж раннее. Я пошарил на полу рядом с кроватью: почему-то запомнилось, что часы были последним из всего, что я сорвал с себя вчера вечером. На циферблате значилось: 9.18... - Дубленка! - похолодел я и понял вещий смысл страшного сна. Зубная паста показалась мне унизительно-мятной, а вода ядовито-мокрой. От рубашки несло кислым табачищем, а пиджак и брюки (одевался я почему-то именно в таком порядке) пестрели пятнами и подтеками. "Погуляли!" - думал я, причесываясь перед зеркалом и разглядывая бледнолицее, воспаленноглазое существо, лишь отдаленно напоминающее программиста ВЦ "Алгоритм" Константина Гуманкова. Горько разочарованный и своей наружности, я тихо, чтобы не разбудить Аллу, направился к двери. - Костя, подожди! Я оглянулся: она сидела в кровати, трогательно придерживая одеяло у груди. И хотя, конечно, после-праздничное утро не украшало ее, я тем не менее вместо обычного постфактумного унылого раздражения почувствовал радость и нежность. - Подожди! - повторила она, по-детски кулачками протирая глаза. - Я с тобой! Я сейчас встану... - Не нужно, спи! - ответил я, хотя мне томительно хотелось увидеть, как она поднимется и встанет передо мной, потому что ночью, обладая ее наготой, я так и не увидел этой наготы. - Не нужно... - повторил я. - Хорошо, - сказала она. - Только не перепутай: станция Кадё... - Не перепутаю... - Возвращайся скорее... - Да! - Ты еще не разучился? - улыбнулась она, имея, конечно, в виду то, как вчера, смеясь и дурачась, учила меня целоваться, а потом вдруг заплакала... - Нет... - Тебе было хорошо? - Да... Да, мне было хорошо, очень хорошо, хорошо, как никогда раньше, и по коридору я шел, словно окутанный нежным коконом из ее запаха, слов, поцелуев, вздохов, движений, прикосновений, недомолвок... Я даже не шел, а парил внутри этого сводящего с ума кокона. На коврике возле номера Пипы Суринамской дремал Гегемон Толя. Развязанный галстук лежал рядом с ним, как ручная кобра. - Сколько времени? - спросил он, открывая глаза на мои шаги. - Время детское, - посоветовал я, - Спи! - Да вроде выспался... - Не пустила? - посочувствовал я. - Не-е... - Чем мотивировала? - Сказала, по калибру не подхожу, - не очень огорченно признался Гегемон Толя. Мой легкий невидимый кокон, легко прыгая со ступеньки на ступеньку, влек меня вниз, в холл и дальше - к стеклянным дверям. - Мсье Хуманкофф! Я заставил мой кокон-самолет сделать изящный вираж и увидел, как улыбчивый клерк, выйдя из-за конторки, протягивает мне листочек бумаги с какими-то отпечатанными принтером цифрами. Моего троглодитского знания иностранных языков все-таки хватило, чтобы понять: в руках у меня счет за вчерашнее шампанское. А колонка цифр, как подсказал мне мой задрожавший внутренний голос, складывается из непосредственной стоимости "Вдовы Клико", услуг вызванного в номер элегантного официанта, ночной наценки и так далее... Я знал вчера, на что шел, и был готов ко всему, кроме итоговой суммы - 298 франков... Мой сладостный кокон внезапно растаял, словно произошла разгерметизацияскафандра, и я оцепенел в ледяном космосе безжалостной действительности. А клерк смотрел на меня с таким доверчивым добродушием, что я молча вынул три заветные "делакруа" и протянул их по возможности небрежно. Клерк поблагодарил, вернулся за конторку, прострекотал на компьютере и отдал мне сдачу - две никелированные монетки с женской фигуркой, разбрасывающей цветы свободы... ."Свобода приходит нагая..." Медленно шагая по улице, я думал о том, что если мстительная супруга моя Вера Геннадиевна узнает, как пошло пропил я ее дубленку, она просто медленно сживет меня со свету, но даже если она не узнает этого, то все равно возвращение с пустыми руками повлечет за собой длительную полосу внутрисемейного террора. Ну и пусть! Уйду в подполье, почаще и подольше буду стоять в "Рыгалето", в крайнем случае поживу у кого-нибудь из холостых сослуживцев. Или уйду совсем! Нет, серьезно - уйду и все! - Свобода приходит нагая, - сказал я довольно громко. Француз, аккуратной шваброчкой мывший тротуар возле своего магазинчика, посмотрел на меня с удивлением. "А почему, собственно, свобода - это женщина, разбрасывающая цветы? Свобода - это мужчина со шваброй в руке!" - подумал я и почувствовал, как вокруг меня снова начинает сгущаться мой нежный кокон. В супермаркете, том самом, куда нас возили в первый день, было малолюдно. Я решительно приблизился к прилавку с бижутерией и, ткнув пальцем в заколку-махаон, сказал продавщице только одно слово: - Это!

XIX
Когда я воротился в отель, все уже знали о постигшем меня финансовом крушении. - Мужики, надо сброситься! - призвал Гегемон Толя и отдал мне десять франков, полученные вчера от Поэтаметеориста (на них я в баре купил жевательную резинку для Вики). Но денег больше ни у кого не было, если не считать горстки сантимов, оставшихся у товарища Бурова в общественно-представительской кассе. - Возьми с собой пустые бутылки из-под "Клико", - посоветовал Спецкор. - Предъявишь жене в качестве финансового отчета о проделанной работе! - Пошел ты... - поблагодарил я его за мудрый совет. Приполз виноватый Поэт-метеорист - любитель шампанского. - Прости, Костик! - взмолился он. - Хочешь, я тебе Машкину карденятину отдам? - Не хочу. - Тогда поправься! - предложил он и вынул из кармана куртки стакан для полоскания зубов, почти до краев наполненный красным вином. Следом вломилась Пипа Суринамская, она принесла мне две пары женских трусиков: - Жене отдашь! Скажешь, купил! - Спасибо, но... - Не бойся, они безразмерные... Торгонавт подарил мне пару новых кожаных перчаток чешского производства и убеждал при этом, будто их тоже можно при желании выдать за купленные в Париже, мол, импорт! Друг Народов вручил мне большой фотоальбом "Париж84", который ему, оказывается, подарили в коммунистической мэрии. - Мне-то ни к чему, - пояснил замрукспецтургруппы. Заглянул с соболезнованиями Диаматыч, но в глазах его светилось восхищение моими конспиративными способностями и уверенность, что валюту я выложил, разумеется, казенную. ...От наших вещей, сваленных посреди холла, веяло чем-то таборноэвакуационным. Кстати, неожиданно по объему багажа Пипа Суринамская была оттеснена на второе место, а первое занял Торгонавт, все таскавший и таскавший из своего номера бесчисленные сумки и коробки. Попрощались с мадам Лану, подарив ей на память какую-то цыганскую - всю в розах - шаль и плюшевого медвежонка. Когда уже автобус вез нас в аэропорт, Алла сжала мою руку и тихо сказала: - Костя, это очень плохо! - А может быть, наоборот, хорошо? - пожал плечами я. В аэропорту было все так же, как в день нашего прилета: разноцветные, разноязыкие люди, тележки, груженные чемоданами и яркими дорожными сумками, стройные и плавные стюардессы, уверенно шагающие сквозь толпу суетящегося перелетного люда. Мы зарегистрировали билеты, и наш багаж канул в чрево аэропорта. Друг Народов пересчитал делегацию по головам, доложил еще не оправившемуся после вчерашнего товарищу Бурову, и тот строго, но с трудом приказал: - Никуда не отлучаться. Скоро пойдем на паспортный контроль! - А в сортир? - возмутился Поэт-метеорист. - Побереги для советской власти! - посоветовал я. - Никаких прав человека! - заругался Поэт-метеорист так громко, что на него стали оборачиваться. - Давай я с ним схожу, - предложил Друг Народов. - А то опозорит всю группу прямо здесь... - Ладно, - смилостивился товарищ Буров. Мы ждали. Мимо неторопливо и самоуверенно прошли два полицейских с короткими двуручными автоматами. Потом девушка в темно-синей форме прокатила мимо нас инвалидную коляску с пожилой женщиной, евшей мороженое. Какой-то мужичок, судя по шляпе и плащу, наш соотечественник, протащил коробку с видеомагнитофоном, и вся группа, кроме товарища Бурова, одновременно завистливо вздохнула. Вернулся Поэтметеорист. На его лице было написано такое счастье, какого не может дать удовлетворение даже самой настоятельной физиологической потребности. - Хлебнул-таки! - догадалась Пейзанка. - А то! - А где конвойный! - спросил Спецкор. - Пропил! - засмеялся Поэт-лауреат. - А серьезно? - Не знаю... Он сказал, что у него большие планы, и заперся в кабинке. - Нашел время... - пробурчал товарищ Буров. На огромном электронном табло напротив номера нашего рейса запрыгали два зеленых огонька. Затем слово "Москва" я разобрал в гулкой тарабарщине радиодиктора, объявлявшего о посадке в самолеты. - Пошли на паспортный контроль! - распорядился товарищ Буров. - А этот? - спросил Спецкор. - Куда он денется? Пограничник заглянул в мой молоткастый и серпастый, поставил штамп и сказал: "Привьет!" Постепенно вся группа прошла контроль и столпилась в ожидании товарища Бурова и Спецкора, которые не торопились покидать зарубежье. - А может быть, все-таки заблудился? - жалобно предполагал совершенно скисший рукспецтургруппы. - Вряд ли... - с необычной серьезностью отвечал Спецкор. - Опытная тварь... - Но почему? Он же мог и раньше? - В половине случаев уходят именно в последний момент... Психология... И расчет: труднее задержать... - Вот сука! - налился кровью товарищ Буров. - Лучше подумайте, как по начальству докладывать будем! Если тихо ушел - хрен с ним, а если начнет, сволочь, заявления делать? - Но ведь проверяли же! И у вас тоже проверяли!.. - Совершенно точно можно проверить на триппер, а на это совершенно точно не проверишь! Ладно, я остаюсь, может, еще удастся что-нибудь сделать... Поймав на себе мой изумленный взгляд, Спецкор пожал плечами, что, видимо, означало: "Вот такие, сосед, у нас с тобой дела!" Из-за отсутствия двух зарегистрированных пассажиров наш рейс задержали, и сквозь иллюминатор я видел, как на тележке повезли клетчатый чемодан Друга Народов, большую спортивную сумку и лыжи Спецкора. Когда мы, наконец, взлетели и погасло табло "пристегните ремни", я достал бумажный пакетик с заколкой и протянул Алле. - Зачем? - спросила она. - Знаешь, в племени чу-му-мри засушенных махаонов дарят, когда признаются в любви и предлагают поселиться в одном бунгало... - Ты смеешься? - Нет, я серьезно... - Ты смеешься: нет такого племени - чу-му-мри... - Есть. Я покажу энциклопедию... - Ладно, - кивнула Алла. - Допустим, есть... Допустим, мы будем жить в одном бунгало... Как ты себе это представляешь? - Очень просто. Я буду охотиться на львов. Твой сын будет мне помогать, и мы подружимся. Я заработаю кучу ракушек с дырками - это у них деньги такие. Куплю тебе платье из павлиньих перьев. Потом родится девочка, такая же красивая и нежная, как ты... Мы будем качать ее в люльке, вырезанной из панциря гигантской черепахи... - А жираф будет бродить возле озера? - улыбнулась Алла. - Будет! - Изысканный? - Изощренный! - Костя, ты прелесть! А если к нам в бунгало придет обиженный сильный человек и захочет увести меня с собой? - По закону племени чу-му-мри я проткну его отравленным дротиком. - А если придет плачущая женщина с девочкой, очень похожей на тебя? - Плачущая? - Да, плачущая женщина! - Я постараюсь им все объяснить... По крайней мере девочке, похожей на меня... - Это трудно! - Не трудней, чем охотиться на львов... - Труднее! - тихо сказала Алла и закрыла глаза. - Хочу спать... Я выглянул в иллюминатор: внизу расстилалась облачная равнина, похожая на снежное поле. Казалось, вот-вот появится цепочка лыжников. И она появилась - три черные точки, двигавшиеся одна за другой... - Истребители! Во-он! Смотрите! - радостно закричала Пейзанка. - Значит, он не врал! - Такие люди не врут! - громко отметился Диаматыч и мигнул мне, давая понять, что я поступил совершенно правильно, оставив своего подчиненного для розыска соскочившего Друга Народов.

* * *
...Первое, что я увидел, выйдя из самолета, - дежурная улыбка аэрофлотовской девицы и настороженный взгляд прапорщика с рацией. Потом мальчишка-пограничник в будочке долго листал мой паспорт, внимательно вглядывался в мое лицо и несколько раз спрашивал меня, откуда я прилетел. Это такая у них инструкция, если вместо коренного советского гражданина спецслужбы попытаются втюхать шпиона, говорящего по-русски с чудовищным акцентом. Но все обошлось благополучно - и на родину меня пустили... Потом мы терпеливо ждали, когда появится наш багаж. И это, наконец, случилось. У Пипиного чемоданадинозавра отломился замок, и наружу вылезла разноцветная тряпочная требуха. Гегемон Толя вздохнул и взвалил лопнувшее чудовище на себя... Я взял два чемодана - свой и Аллы. Она шла рядом и несла сверток с дубленкой. Таможенный досмотр прошли беспрепятственно все, кроме Торгонавта, катившего впереди себя перегруженную до неприличия тележку... Поддельный перстень был разгадан, и нашего спутника под белы рученьки увели для составления протокола. Он горячился, объяснял, что обменялся с одним крупным французским политическим деятелем, участником Сопротивления исключительно в целях укрепления дружбы между народами, но все было напрасно... - Кто руководитель группы? - строго спросил таможенник. - Я... - неуверенно ответил товарищ Буров. - Безобразие! В Шереметьевском аэропорту специализированную туристическую группу встречали... К товарищу Бурову подошел некто в номенклатурном финском пальто и, холодно поприветствовав, увел нашего убитого горем руководителя к поджидавшей черной "Волге". У самой двери, словно уводимый на казнь, он оглянулся, как бы желая крикнуть: "Люди, я любил вас! Будьте бдительны за границей!" Пипу Суринамскую ожидал генерал в сопровождении все тех же адъютанта и шофера. И по тому, с каким курсантским нетерпением он оглядывал всю свою вернувшуюся боевую подругу, я вдруг понял: они, что там ни говори, счастливая пара... - Ну, как ты тут без меня? - нежно спросила Пипа. - Как штык! - ответил генерал. Они уехали, увозя с собой чемодан-динозавр и сроднившегося с ним Гегемона Толю. Диаматыч в ожидании дальнейших инструкций шел со мной рядом до тех пор, пока я не шепнул ему, что временно он нам не нужен, его задача натурализоваться и ждать связного. Аллу поджидал Пековский с клумбоподобным букетом белых роз. Рядом с ним стоял остролицый щуплый мальчик, который, едва завидев Аллу, бросился ей на шею с криком "мама". Пековский внимательно оглядел нас и все понял. Он церемонно поцеловал Аллу в щеку, дружески хлопнул меня по плечу и безжалостно выдавил из моей руки ее чемодан. - Разуй глаза! - жестоко улыбнулся он. Невдалеке, теребя в руках сумочку, стояла соскучившаяся супруга моя Вера Геннадиевна. За дни разлуки она довольно удачно высветлила и остригла волосы. Но особенно удивил меня ее взгляд, полный трепетного ожидания и счастливой надежды. Взгляд этот завороженно метался в магическом треугольнике, вершинами которого были: a. я с чемоданом, b. Пековский с мальчиком, c. Алла со свертком. - А Константин Григорьевич меня опекал! - вдруг голосом капризной девочки сообщила Алла. - Он настоящий товарищ! - Это я понял! - кивнул Пековский и одарил меня таким выражением лица, которое означало: теперь он не придет даже на мои похороны. - А какую замечательную дубленку Костя купил жене! - продолжала Алла все тем же кукольным голосом. - Костя, не забудьте дубленку! Пековский взял сверток и нацепил его на пуговицу моего плаща. Взгляд Веры Геннадиевны внезапно остановился и зафиксировался на свертке. - Я помогала выбирать! - с глупой гордостью объявила Алла. - Я тоже хотела купить... - Ну, и купила бы! - сказал Пековский. - Да ну! Я все деньги на шампанское потратила!.. - Вот умница! - засмеялся Пековский и обнял Аллу. Мальчик смотрел на них с недетским удовлетворением, точно до последней минуты боялся, что мама оттолкнет этого сильного белого человека, с которым он подружился и который учит его охотиться на львов...

XX
Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать о Париже и моей парижской любви... С тех пор прошло несколько лет. Началось, идет и, видимо, уже никогда не кончится то, что мы самонадеянно именуем Перестройкой. Конечно, специально я не интересовался дальнейшими судьбами членов нашей спецтургруппы, но так или иначе хоть что-нибудь знаю про каждого... Во время последнего военного парада генерал Суринамский стоял на Мавзолее, из чего я сделал вывод, что у них с Пипой все хорошо и даже отлично. Забавная, но в духе времени, история приключилась с Гегемоном Толей: он все-таки урыл того, кого собирался. Им оказался председатель завкома, часто выезжавший за границу, а по возвращении стращавший рабочий класс ужасами дикого Запада. Толя зашел к нему в кабинет якобы по личному вопросу и молча дал в глаз. Разумеется, Гегемона строго наказали, сняли с Доски почета, чуть не засудили, а немного позже, когда начались забастовки, Толю как борца с режимом избрали председателем стачечного комитета, еще кем-то и еще кем-то... Короче, теперь на Урале он большой человек вроде Валенсы в Польше... Поэт-метеорист и Пейзанка, поженившись, уехали жить в колхозную местность, где Сварщикову пришлось серьезно поработать над собой, чтобы не ударить лицом в грязь перед Машенькиной родней - отцом, старшим братом и крестным. Недавно я услышал, что Поэт-метеорист стал последователем Уолта Уитмена в смысле сочетания творческого и фермерского труда. Торгонавт выпутался-таки из истории с перстнем, хотя ему пришлось одеть в новые перчатки всю шереметьевскую таможню. Говорят, сейчас он председатель кооператива, продающего за рубеж молодой московский авангард. Друг Народов, как и боялись, вскоре после своего исчезновения объявился на радио "Свобода" и выступил с жуткими разоблачениями. Конечно, все, о чем он рассказывал, мы отлично знали и сами, но услышать это из-за бугра да еще от знакомого человека было приятно. А недавно уже в качестве заезжего фирмача он выступал по нашему телевидению и небрежно советовал нам, как выкарабкаться из кризиса. За годы, проведенные в бегах, он посолиднел, явно себя зауважал и вставил ровные, белые зубы. Спецкора я однажды встретил на улице, он сделал вид, что абсолютно не знает меня и никогда не спал со мной в одной кровати. Но я не обиделся: такая у него работа. А вот о Диаматыче я слышу постоянно: он теперь знаменитый публицист и депутат. В своей нашумевшей статье "Сумерки вождей" он, между прочим, утверждает, что если бы в застенках НКВД все твердо говорили "нет", то сталинизм рухнул бы сам собой... Интересно, ждет он моего связного или уже перестал? Товарища Бурова за всю эту историю поперли с партийной работы. Он страшно переживал, запил, разошелся с женой и даже однажды забрел к нам в "Рыгалето". Мы с ним выпили пивка с водочкой, вспомнили Париж, наше соперничество из-за Аллы, погоревали над его загубленной карьерой... Но жизнь непредсказуема: недавно товарища Бурова признали жертвой застоя, честным аппаратчиком, пострадавшим от партократии, и назначили на хорошую должность в Моссовет. Пековский стал директором нашего "Алгоритма". Его выбрали на альтернативной основе, предпочтя правдолюбцу Букину. Почему? Ну, во-первых, ему пошло на пользу то великодушество, с которым он помогал мне поехать в Париж. Вовторых, Пека вовремя развелся с дочкой бывшего зампреда и даже выступил на собрании с разоблачениями этой коррумпированной семейки. В-третьих, нашим вычислительным дамам нравятся дорогие одеколоны Пековского. Алла вышла за него замуж и родила девочку, такую же, говорят, красивую и нежную, как она сама. И еще, говорят, Пековский часто со смехом рассказывает, как его жена, будучи в Париже, вместо того чтобы купить дубленку, все деньги потратила на "Вдову Клико". Кстати, Алла ушла со службы, воспитывает детей, и я даже не знаю, как она теперь выглядит. Только однажды мне удалось рассмотреть сквозь затемненные стекла черной директорской "Волги" какой-то смутный женский силуэт. Но вполне возможно, это была и не Алла, а очередная одинокая дама, пользующаяся бескорыстной гормональной поддержкой Пековского. А я по-прежнему работаю в "Алгоритме", в той же должности, но с надбавкой. Поначалу мне, правда, передавали предложения директора, чтобы я поискал себе новое место. Но рядом с "Рыгалето" программистских контор больше нет, а менять привычки и привязанности почти в сорокалетнем возрасте нелепо. Постепенно Пека смирился с моим присутствием и даже стал поручать мне ответственные задачи. Сейчас, например, мастерю систему, которая будет просчитывать коэффициент устойчивости правительства. Условное название - "Хас-Булат". После моего возвращения из Парижа Вера Геннадиевна стала относиться ко мне бережливее и даже решила, что в случае чего можно завести и второго ребенка. А вот долгожданную дубленку носить она не захотела, сказала, что жмет в проймах, и продала своей сплетнице-подружке. Что еще? Вике постоянно звонят разные сопливые ухажеры, к телефону не пробьешься, из-за этого она в постоянных контрах с матерью, и та в отместку не разрешает ей пользоваться своей косметикой. Тараканов я все-таки повывел: подобрал замечательную отраву из восьми ингредиентов. Наша квартира теперь, наверное, в их тараканьей картине мира называется "Страна погибших братьев" или еще как-нибудь в этом роде. Кстати, недавно я прочитал, что парижские отели страдают от невиданного нашествия "прусаков". Может, организовать СП и заработать валюту? По этому поводу надо выпить еще! Моя кружка вмещает две порции. А ваша?.. Юрий ПОЛЯКОВ КРАСНЫЙ ТЕЛЕФОН

1

Муж любил по утрам. Раз в неделю, обычно в воскресенье, он входил в Лизину спальню, вынимал из кармана изумрудного шелкового халата красный радиотелефон, с которым почти никогда не расставался, и клал его на столик рядом с кроватью - огромной, новомодно круглой, напоминавшей манеж, из странной прихоти застеленный хрустящим постельным бельем. Некоторое время он тихо стоял над Лизой, по ее дыханию пытаясь понять, спит она или же притворяется. И Лиза старалась дышать ровно, точно спящая, даже считала про себя, чтобы не сбиться: раз, два, три - вдох, раз, два, три - выдох. Постояв над ней, муж снимал халат - и его волосатая нагота отражалась повсюду, даже на потолке, в бесчисленных зеркалах, делавших спальню похожей на балетную студию. Втянув в себя немалый живот и поигрывая подзаплывшими мускулами, он некоторое время любовался своими отражениями и принимал позы, вроде тех, что принимают на подиуме бугристые участники состязаний по бодибилдингу, или по "телостроению", как поправил бы нас, насквозь проамериканизировавшихся, старик Даль. Когда-то, служа еще в ГРУ, муж усердно занимался восточной борьбой, а до этого, в военном училище, - биатлоном. Тело давно уже разъелось и обрюзгло, но остался этот свойственный спортсменам мнительный нарциссизм: от мужа всегда разило кремами, дезодорантами и прочими пахучестями. И чем крепче он накануне пил, тем ароматнее благоухал утром. Лизу это страшно раздражало. Ей казалось, вся их огромная квартира, занимавшая целый этаж элитного дома и некогда принадлежавшая кандидату в члены Политбюро, пропахла кремами и одеколонами. И еще ее просто бесило то, что тело мужа было покрыто клочковатой черной порослью и весь он со своими большими ухоженными усами а ля Ницше напоминал огромного ризеншнауцера, которого хозяева, решив сэкономить на парикмахере, остригли собственноручно и крайне неравномерно. Налюбовавшись собой, он обычно ложился рядом с ней и, нежно разобрав ее длинные густые волосы, начинал осторожно щекотать Лизу за ухом. Когда-то в детстве у него была любимая сиамская кошка, а другим видам нежности муж с тех пор, видимо, так и не обучился. Свой первый любовный опыт он обрел в коротких, наступавших после долгого казарменного томления курсантских увольнениях в город, когда женщину приходилось брать быстро и неожиданно, как вражьего "языка"... У Лизы от этих "заушных" ласк вдоль спины пробегали противные мурашки, и она делала вид, будто никак не может проснуться, втайне надеясь, что вдруг зазвонит этот красный мобильный телефон, и какая-то очередная катастрофа в мире бизнеса заставит мужа спешно одеться и умчаться на своем бронированном джипе в окружении толстоплечих охранников. Неприятности, надо сказать, у него случались довольно часто и он мог целыми днями - к Лизиной радости - не показываться дома, а если и появлялся, то его обычная немногословность превращалась в тягостное молчание. Впрочем, красный телефон, на Лизиной памяти, не звонил никогда, в отличие от другого - черного, вечно верещавшего, как недоколотый поросенок. Но черный телефон муж не брал с собой в ее спальню ни разу за два года их совместной жизни.

2

Они познакомились, а точнее впервые увидались, на устричном балу, куда Лизу пригласил знакомый журналист, все никак не решавшийся сделать ей предложение, потому что пока еще не развелся с третьей женой, а со второй никак не мог не доделить имущество и детей. Лиза к тому времени уже почти выжила из сердца свою первую неблагодарную студенческую любовь, отгородилась от нее несколькими постельными историями, об одной из которых было даже стыдно вспоминать. И ей вдруг страшно захотелось замуж, так иногда жутко, до судорог в желудке хочется попробовать увиденный в какой-нибудь цветастой телерекламе неведомый заморский фрукт. Тут-то и появился в ее жизни поседевший в дурачествах журналист. Они весело болтали, запивая устриц очень приличным шампанским, когда Лиза вдруг почувствовала на себе чей-то тяжкий взгляд. Она оглянулась: громоздкий усатый человек, стоявший по другую сторону стола, смотрел на нее исподлобья. На нем был великолепно-строгий смокинг и огромная клоунская, зеленая в горошек бабочка: на бал просили явиться с обязательной смешной деталью в туалете. Лиза, например, повесила на шею детское ожерелье из пластмассовых лягушат, а журналист со свойственной его профессии прямотой нацепил полумаску, изображавшую то, что обычно прячут почти от всех, на крайний случай - под фиговым листком. Усатый человек смотрел ей в глаза с такой тоской, что Лиза смутилась и, отвернувшись к своему журналисту, звонко засмеялась, как будто услышала от него удачную шутку. Но смех ее оказался совсем не к месту, так как журналист, передвинув полумаску на лоб и сделавшись похожим на очень неожиданного единорога, неряшливо, со всхлипами наверстывал устриц. Лиза, скрывая смущение, тоже взяла в руки шершавую раковину со студенистым тельцем, дрожащим в перламутровой лунке. - Неужели вам нравятся моллюски? - Вдруг громко спросил незнакомец, глядя теперь не на Лизу, а на ее спутника. И стало ясно, что он тяжело пьян. Тем не менее, голос у него был приятный, даже бархатистый, но при этом совершенно лишенный оттенков, как это случается у людей, давно уже занимающихся синхронным переводом. Кстати, позже выяснилось, что первое впечатление Лизу не обмануло. Когда один наш большой политик в демократическом усердии разболтал на переговорах в Штатах целую разведывательную сеть, ее будущего мужа чуть ли не в мешке с диппочтой переправили домой. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, он сразу и навсегда ушел из "Аквариума", сказав, что готов горбатиться на умных мерзавцев, но на дураков - никогда. Конечно, в более вразумительные времена никто бы уйти из Системы ему не позволил. Но была Перестройка. Несколько лет он зарабатывал на жизнь изнурительным синхроном на переговорах отечественных жуликов и американских проходимцев, пока однажды не понял: в разворовываемой стране бизнесменом быть гораздо легче, чем синхронистом. К тому же, за три года он узнал столько дорогостоящих секретов и бесценных деликатных подробностей, что добыть стартовый капитал проблемы для него не составило. Конечно, могли и убить, но не зря же он столько лет был "аквариумистом". - Наверное, человек, вскрывающий себе в ванне вены, чувствует примерно то же самое, что эта устрица! - Еще громче сказал пьяный незнакомец и показал вилкой на пустые раковины, действительно чем-то напоминающие ванночки. Лиза, всегда ценившая в мужчинах остроумие, даже если оно брезжило в черной пьяной шутке, искренне улыбнулась такому неожиданному сравнению и уже собиралась ответить. К примеру, так: "Ах, как бы нам по ошибке не слопать какогонибудь устричного Сенеку!" Но журналист вдруг засуетился, снял полумаску и довольно грубо повлек Лизу в сторону, шепча ей на ухо: - Не заговаривай с ним! Умоляю!! Это страшный человек. Помнишь, на прошлой неделе нашли банкира, зарезавшегося в ванной. Это из-за него. Я точно знаю! ...Муж перестал щекотать Лизу за ухом и приступил ко второму этапу супружеских ласк. Этот второй этап Лиза про себя называла: "Мороз-воевода дозором обходит владенья свои". Дело в том, что во время дозорного обхождения холодные мурашки превращались в твердые пупырышки гусиной кожи и покрывали уже все тело. - Гусенок, ты спишь? - спросил муж монотонным голосом, точно в десятый раз переводил все тот же осточертевший эротический фильм. Эта монотонность тоже страшно раздражала Лизу, но ей не оставалось ничего другого, как издать томный звук счастливого пробуждения и сладко потянуться с закрытыми глазами. Проклятый красный телефон молчал!

3

На следующее утро после устричного бала было воскресенье, и Лиза хотела выспаться всласть, но ее разбудил ранний звонок в дверь. Поначалу она даже решила, будто это журналист, с вечера намекавший на то, что готов сделать важное признание и далеко идущее политическое заявление. Однако журналист ожидался только к обеду. Открывать, как обычно, пошла мать, с которой Лиза делила крошечную двухкомнатную квартирку в Орехово-Борисово. Еще до того, как ошеломленная - с округлившимися глазами и шумовкой в руке - мать влетела к ней, Лиза почувствовала: происходит нечто необыкновенное. Комната вдруг стала наполняться летучей розовой свежестью, словно за стеной была не завешенная одеждой и заставленная обувью прихожая, но - дурманящая огромная оранжерея. Полуголая, Лиза выскочила в прихожую - и попала в розовый сад! Розы на долгих стеблях в огромных перевитых лентами корзинах стояли везде - на полу, на тумбочке, на стульях. Они были и сливочно-белые, и бархатно-бордовые, и шелково-алые, и акварельно-желтые, и вообще какого-то странного голубовато-розового оттенка, какой встретишь разве только на замысловатой коробочке из-под китайского чая. Розы были всякие: тяжело распустившиеся, почти распавшиеся; только-только начинающие приоткрываться, похожие на плотно скрученные рулончики; наконец, были и тугие, заостренные бутоны, напоминающие девичьи сосцы. - Это от кого? - восхитилась Лиза. - А я думала, ты знаешь, - подобрала губы мать. - Да я же понятия не имею! - Может, от твоего журналиста? - с надеждой спросила мать. - Ну, что ты! Он же бедный и жадный... Кстати, журналист после устричного бала навсегда исчез из ее жизни, а когда она шутки ради позвонила ему - он испуганно повесил трубку. Зато у него, как передавали общие знакомые, объявилась вдруг новенькая "девятка" и завелись деньги на выпивку. Он даже перестал рыскать по фуршетам и презентациям, а стал угрюмо и одиноко напиваться каждый вечер в ресторане Домжура. Лиза заглянула в самую большую корзину и увидела длинный конверт - в нем была записка, всего одно предложение: "А Я ВЕДЬ СОВСЕМ НЕ ТАКОЙ УЖ И СТРАШНЫЙ!" И тогда она поняла, от кого эти цветы. Чтобы не показать волнение, Лиза принялась с преувеличенным вниманием разглядывать розу - огромную, темно-красную, безвозвратно раскрывшуюся, даже начавшую подвядать. "Интересно, для розы все шмели одинаковые, или же есть какой-то один, которого она все время ждет и без которого не может жить?" - думала Лиза, перебирая пальцами нежно-мясистые, влажные лепестки, пробираясь все глубже в сердцевину цветка. Ей казалось, что роза невольно и благодарно вздрагивает от ее прикосновений. - Кто он? - Жалобно спросила мать.

4

Лиза невольно вздрогнула всем телом, открыла глаза и увидела сначала его усы, нелепо-пышные, с желтоватой кромкой от табака. Потом они встретились взглядами, и муж плотно сомкнул веки, продолжая жесткими пальцами бродить по ее телу, покрытому гусиной кожей. Он был похож на слепца, настырно читающего свою пупырчатую книгу. Лиза вздохнула и запустила пальцы в мужнины волосы, еще мокрые и тщательно начесанные ради сокрытия ранней лысины. Она взлохматила их и острыми посеребренными коготками осторожно впилась в его затылок. Он застонал и спрятал лицо у нее на груди. Красный телефон безмолвствовал. За две недели до свадьбы (но о ней в ту пору еще и речи не было) "форд" с шофером привычно стоял внизу, под окнами, уже не вызывая старушечьих пересудов и косых взглядов безработных дворовых парней. Лиза задумчиво рылась в шкафу, перед зеркалом прикидывая, как бы из двух своих приличных нарядов, нескольких юбок и блузок, а также трогательных фамильных украшений изобрести что-нибудь новенькое. От него подарки она принимать отказывалась наотрез, хотя денег, которые он платил за один лишь ужин в дорогом ночном клубе, хватило бы на платье, от которого все подружки-учительницы в лицее замертво попадали бы прямо на порогах классных комнат. Ему эта щепетильность казалась странной, а ей странным казалось то, что он за два месяца их знакомства не сделал ни одной попытки даже подобраться к Лизиному телу. Все ее прежние знакомые, включая журналиста, начинали именно с этого, причем с такой непосредственностью, точно они женские доктора и стесняться их совсем не надо. Кстати, именно поэтому Лиза отказалась от заманчивого предложения пойти секретаршей-переводчицей в солидную фирму с хорошей зарплатой и гарантированными выездами за рубеж. Вице-президент фирмы, совсем еще мальчишка, попытался проверить Лизины деловые качества сразу же после собеседования, прямо на кожаном кабинетном диване, и был очень удивлен, получив по прыщавой физиономии. Журналист, услышав ее возмущенный рассказ, засмеялся и показал хранившуюся у него в бумажнике забавную вырезку из рекламного раздела "Московского комсомольца": "Интеллигентная блондинка (27\172) с языком ищет место в приличной фирме. Интим не предлагать, а требовать!!!" В результате, Лиза осталась преподавать английский в лицее - так теперь называлась обычная школа с обвалившимся фасадом и учителями, донашивающими строгие преподавательские костюмчики, купленные еще на закате советской власти. Но даже и здесь обсыпанный перхотью директор, вызвав Лизу как бы по делу к себе в кабинет, все норовил, нервно облизывая губы, положить руку на круглое колено молодой учительницы. Лиза прикинула к груди шелковую блузку с кружевным воротником и увидела в зеркале мать: - А ведь ты его не любишь! - Зато ты отца любила. И что от всего этого осталось? - Память о счастье... - Вот именно - вечная память! - И ты еще осталась... - Ну а раз я осталась, надо как-то жить. Знаешь, ты была всю жизнь бедной, но счастливой, а я буду несчастной, но богатой. Потом мы сравним, что лучше! - Только будь осторожной - не заводи детей, пока не убедишься, что с ним можно жить... хоть как-нибудь! - Пока он не давал мне никакого повода быть осторожной. - Вот поэтому и будь осторожной!

5

Муж лежал, уткнувшись лицом в Лизину грудь, всей своей неподвижностью прося ее о помощи, и она повела коготками по его шее, плечам, спине, пояснице, словно дразня покалываниями больного, обессиленного, но еще способного на ярость зверя. Он и в самом деле был нездоров. Вскоре после окончания училища его отправили в Африку - инструктировать в джунглях каких-то дружественных папуасов, мстивших за своего президента, свергнутого и съеденного лет десять назад. Перед ответственными акциями всем инструкторам давали специальные стимуляторы, чтобы не спать по несколько ночей, а еще делали прививки, чтобы не подхватить какую-нибудь тропическую заразу. И они, молодые дурачки, припрятывали таблетки да ампулы, а потом, на отдыхе, в подмосковном военном санатории, хвастались побочным эффектом - неутомимой мужской состоятельностью - перед медсестричками и случайными потаскушками. После тридцати это обернулось приступами черной тоски и совершенной плотской никчемности. Но зато он никогда не простужался и понятия не имел, что такое грипп. Честно говоря, Лизу эти приступы не очень-то и тревожили. От нескольких досвадебных поцелуев у нее осталось только равнодушие да кисловатый табачный привкус на губах. Неприязнь появилась позже, и она хорошо помнила, в какой именно момент это произошло. Свадьбы, собственно говоря, у них не было. После мендельсоновского марша, пропиликанного раскормленными грибоедовскими скрипачами, и нескольких обязательных бокалов шампанского он поручил своему угрюмому компаньону, единственному участнику церемонии со стороны жениха, развезти погрустневшую Лизину мать и удивленных подругучительниц по домам. А сами молодожены отправились в аэропорт, сели на самолет, перенеслись в Амстердам и поднялись на борт теплохода "Астра", отплывавшего в круиз вокруг Европы. У них была огромная каюта-люкс с гостиной, кабинетом и спальней, где стояла широкая привинченная к полу кровать. Впервые за все время их знакомства он, теперь вот вдруг ставший ее мужем, был без радиотелефонов - без черного и даже без красного. Теплоход тихо отстал от причала. Пока они ужинали в еле заметно покачивающемся ресторане, огни города канули в черную воду - и только непотопляемая лунная дорожка, извиваясь и дробясь, стелилась за кормой. Потом муж плескался в ванне, а Лиза лежала под душистой простынью и без особого трепета ждала его выхода, пытаясь из своего небольшого женского опыта сопрячь для первой брачной ночи что-нибудь сдержанно-нежное, как еще совсем недавно из нескольких старых нарядов она старалась составить нечто новенькое для вечера в клубе. Нельзя сказать, что она в те минуты не испытывала к мужу никакого влечения, но это был не порыв, а некое подневольное любопытство. Он вошел - от его влажного разогретого тела поднимался легкий парок - и Лиза, впервые увидев эту клочковатую черную поросль дурно остриженного ризеншнауцера, сразу же почувствовала внутри себя, в том месте, где обычно теплится нежность, ноющую неприязнь к мужу. А его неестественно вздыбленная плоть (он, как потом выяснилось, сделал себе специальный укол) вызвала у нее только ужас. Первая ночь превратилась в мучительство, как, впрочем, и все последующие ночи вокруг Европы. Утром, умываясь, она неизменно находила в пластмассовом ведерке аккуратно завернутые в туалетную бумагу пустую, надломленную ампулу и одноразовый шприц. - Ты болен? - Спросила Лиза, когда он, отмучив в очередной раз ее и себя, курил в постели. - Если усталость это болезнь, то - да, болен, - ответил он обычным монотонным голосом. - Может быть, пока ты не поправишься, нам надо быть осторожными? - Не волнуйся. Детей у нас не будет... - Ты совсем не можешь без этих ампул? - Я не могу без тебя... Когда они вернулись из свадебного путешествия, муж с головой ушел в бизнес, а она, уволясь из лицея, стала вести жизнь изнеженного домашнего животного, которого иногда выводят погулять в дорогие магазины и рестораны. Лиза, ненавидя себя, смотрела по телевизору все знойные сериалы, а потом по телефону они с матерью обсуждали какое-нибудь новое сумасбродство доньи Хуаниты или очередную выходку Мэнсона - только бы не говорить о другом, о главном. Иногда в гости к молодоженам захаживали компаньон мужа, молчаливый, урковатый парень, и его жена, вертлявая особа с мозгами, умещающимися на кончике языка. Первое время муж пользовался теми же ампулами и еще какими-то таблетками, но потом врачи строго-настрого запретили, понадеявшись (как это все чаще делает медицина по мере своего развития ) на природные ресурсы организма. Лизу даже пригласили на особую беседу. Вальяжный ухоженный сексопатолог, с мужским интересом оглядывая жену своего пациента, объяснял, какой она должна быть нежной и нетребовательной, чтобы сохранить и упрочить семью. Но это было совсем нетрудно: неприязнь поселилась в ней где-то рядом с желанием, они даже иногда как бы перетекали друг в друга, но чаще все-таки неприязнь вытесняла желание и холодно торжествовала.

6

Он посмотрел на Лизу из своего тоскливого далека и потянулся рукой за халатом. Ей вдруг стало жалко мужа, она остановила его руку и положила к себе на грудь, досадуя на предательскую гусиную кожу: - А помнишь, как нам было хорошо тогда, в круизе? - вдруг мечтательно соврала она. - Да? - Ты был сильный и нежный! - Да, припоминаю... - А помнишь запах океана? Океан пах тобой! - Лиза почувствовала себя романтично-похотливой героиней знойного мексиканского сериала. - И тобой, - ответил он. Лизе показалось, что голос мужа стал другим - исчезла эта бесившая ее бесстрастность синхрониста и появилось что-то живое. И еще она вдруг почувствовала, как впервые за эти два года неистребимая ноющая неприязнь, растворяется в теплой наплывающей нежности. - Скажи, - спросила она, - о чем ты подумал, когда в первый раз... ну... когда мы стали вместе? - "Когда мы стали вместе", - он как-то особенно произнес это неуклюжее словосочетание и, улыбаясь, повторил, - "когда мы стали вместе", я подумал о том, что объятья любимой женщины отличаются от объятий нелюбимой, как небесный нектар от поддельной "хванчкары"... - А ты что - пробовал нектар? - совершенно серьезно спросила Лиза, в изумлении глядя на мужа, никогда не отличавшегося разговорчивостью, а тем более красноречием. - Пробовал! - ответил он и привлек ее с порывистостью нетерпеливого и уверенного в себе любовника. В это время зазвонил красный телефон. Муж удивленно пожал плечами, резко отстранился от Лизы и, откинув крышечку микрофона, приставил аппарат к уху. Несколько секунд он слушал молча - и его лицо постепенно становилось желто-серым, как у ракового больного. - Но ведь ты же говорил, что все предусмотрено! - Его голос снова сделался вялым и монотонным. - Как это ни одной царапины? А водитель? Понял... Стоп! Стоп, я сказал... Бесполезно... Он не простит, даже если мы на коленях будем перед ним ползать... Нет, от него не спрячешься... Говоря все это, муж встал и, неловко перекладывая телефон из руки в руку, принялся надевать халат. Лиза внезапно поймала себя на том, что в его кустистой черной поросли, так ее всегда раздражавшей, есть даже какая-то возбуждающая трогательность. Смысл звонка до нее все еще не доходил: муж часто ругал по телефону своего компаньона, обещал даже как-то прогнать его. - ...Нет, этого я давно не боюсь, еще с Африки... - бесцветно говорил он в красную трубку. - Бумаги у меня в порядке. Осталось сжечь кое-какой мусор. Тебе тоже советую. Времени у нас в лучшем случае до вечера... Прощай! Муж захлопнул крышечку телефона и, отражаясь в зеркалах, медленно пошел к двери. На пороге он обернулся и сказал очень тихо: - Ничего не бойся - тебя никто не тронет. И постарайся, гусенок, хоть раз в жизни попробовать нектар!

7

Больше она никогда его не видела.

Закладка в соц.сетях