Жанр: Драма
Повести
...и
фермерского труда.
Торгонавт выпутался-таки из истории с перстнем, хотя ему пришлось одеть в
новые перчатки всю шереметьевскую
таможню. Говорят, сейчас он председатель кооператива, продающего за рубеж
молодой московский авангард.
Друг Народов, как и боялись, вскоре после своего исчезновения объявился
на радио "Свобода" и выступил с
жуткими разоблачениями. Конечно, все, о чем он рассказывал, мы отлично знали и
сами, но услышать это из-за бугра да
еще от знакомого человека было приятно. А недавно уже в качестве заезжего
фирмача он выступал по нашему телевидению
и небрежно советовал нам, как выкарабкаться из кризиса. За годы, проведенные в
бегах, он посолиднел, явно себя зауважал
и вставил ровные, белые зубы.
Спецкора я однажды встретил на улице, он сделал вид, что абсолютно не
знает меня и никогда не спал со мной в
одной кровати. Но я не обиделся: такая у него работа.
А вот о Диаматыче я слышу постоянно: он теперь знаменитый публицист и
депутат. В своей нашумевшей статье
"Сумерки вождей" он, между прочим, утверждает, что если бы в застенках НКВД все
твердо говорили "нет", то сталинизм
рухнул бы сам собой... Интересно, ждет он моего связного или уже перестал?
Товарища Бурова за всю эту историю поперли с партийной работы. Он страшно
переживал, запил, разошелся с
женой и даже однажды забрел к нам в "Рыгалето". Мы с ним выпили пивка с
водочкой, вспомнили Париж, наше
соперничество из-за Аллы, погоревали над его загубленной карьерой... Но жизнь
непредсказуема: недавно товарища Бурова
признали жертвой застоя, честным аппаратчиком, пострадавшим от партократии, и
назначили на хорошую должность в
Моссовет.
Пековский стал директором нашего "Алгоритма". Его выбрали на
альтернативной основе, предпочтя правдолюбцу
Букину. Почему? Ну, во-первых, ему пошло на пользу то великодушество, с которым
он помогал мне поехать в Париж. Вовторых,
Пека вовремя развелся с дочкой бывшего зампреда и даже выступил на
собрании с разоблачениями этой
коррумпированной семейки. В-третьих, нашим вычислительным дамам нравятся дорогие
одеколоны Пековского.
Алла вышла за него замуж и родила девочку, такую же, говорят, красивую и
нежную, как она сама. И еще, говорят,
Пековский часто со смехом рассказывает, как его жена, будучи в Париже, вместо
того чтобы купить дубленку, все деньги
потратила на "Вдову Клико". Кстати, Алла ушла со службы, воспитывает детей, и я
даже не знаю, как она теперь выглядит.
Только однажды мне удалось рассмотреть сквозь затемненные стекла черной
директорской "Волги" какой-то смутный
женский силуэт. Но вполне возможно, это была и не Алла, а очередная одинокая
дама, пользующаяся бескорыстной
гормональной поддержкой Пековского.
А я по-прежнему работаю в "Алгоритме", в той же должности, но с
надбавкой. Поначалу мне, правда, передавали
предложения директора, чтобы я поискал себе новое место. Но рядом с "Рыгалето"
программистских контор больше нет, а
менять привычки и привязанности почти в сорокалетнем возрасте нелепо.
Постепенно Пека смирился с моим присутствием и даже стал поручать мне
ответственные задачи. Сейчас,
например, мастерю систему, которая будет просчитывать коэффициент устойчивости
правительства. Условное название -
"Хас-Булат".
После моего возвращения из Парижа Вера Геннадиевна стала относиться ко
мне бережливее и даже решила, что в
случае чего можно завести и второго ребенка. А вот долгожданную дубленку носить
она не захотела, сказала, что жмет в
проймах, и продала своей сплетнице-подружке. Что еще? Вике постоянно звонят
разные сопливые ухажеры, к телефону не
пробьешься, из-за этого она в постоянных контрах с матерью, и та в отместку не
разрешает ей пользоваться своей
косметикой. Тараканов я все-таки повывел: подобрал замечательную отраву из
восьми ингредиентов. Наша квартира
теперь, наверное, в их тараканьей картине мира называется "Страна погибших
братьев" или еще как-нибудь в этом роде.
Кстати, недавно я прочитал, что парижские отели страдают от невиданного
нашествия "прусаков". Может, организовать СП
и заработать валюту? По этому поводу надо выпить еще! Моя кружка вмещает две
порции. А ваша?..
Юрий ПОЛЯКОВ
КРАСНЫЙ ТЕЛЕФОН
1
Муж любил по утрам. Раз в неделю, обычно в воскресенье, он входил в Лизину спальню, вынимал из кармана
изумрудного шелкового халата красный радиотелефон, с которым почти никогда не расставался, и клал его на столик рядом
с кроватью - огромной, новомодно круглой, напоминавшей манеж, из странной прихоти застеленный хрустящим
постельным бельем.
Некоторое время он тихо стоял над Лизой, по ее дыханию пытаясь понять, спит она или же притворяется. И Лиза
старалась дышать ровно, точно спящая, даже считала про себя, чтобы не сбиться: раз, два, три - вдох, раз, два, три - выдох.
Постояв над ней, муж снимал халат - и его волосатая нагота отражалась повсюду, даже на потолке, в бесчисленных
зеркалах, делавших спальню похожей на балетную студию. Втянув в себя немалый живот и поигрывая подзаплывшими
мускулами, он некоторое время любовался своими отражениями и принимал позы, вроде тех, что принимают на подиуме
бугристые участники состязаний по бодибилдингу, или по "телостроению", как поправил бы нас, насквозь
проамериканизировавшихся, старик Даль.
Когда-то, служа еще в ГРУ, муж усердно занимался восточной борьбой, а до этого, в военном училище, -
биатлоном. Тело давно уже разъелось и обрюзгло, но остался этот свойственный спортсменам мнительный нарциссизм: от
мужа всегда разило кремами, дезодорантами и прочими пахучестями. И чем крепче он накануне пил, тем ароматнее
благоухал утром.
Лизу это страшно раздражало. Ей казалось, вся их огромная квартира, занимавшая целый этаж элитного дома и
некогда принадлежавшая кандидату в члены Политбюро, пропахла кремами и одеколонами. И еще ее просто бесило то, что
тело мужа было покрыто клочковатой черной порослью и весь он со своими большими ухоженными усами а ля Ницше
напоминал огромного ризеншнауцера, которого хозяева, решив сэкономить на парикмахере, остригли собственноручно и
крайне неравномерно.
Налюбовавшись собой, он обычно ложился рядом с ней и, нежно разобрав ее длинные густые волосы, начинал
осторожно щекотать Лизу за ухом. Когда-то в детстве у него была любимая сиамская кошка, а другим видам нежности муж
с тех пор, видимо, так и не обучился. Свой первый любовный опыт он обрел в коротких, наступавших после долгого
казарменного томления курсантских увольнениях в город, когда женщину приходилось брать быстро и неожиданно, как
вражьего "языка"...
У Лизы от этих "заушных" ласк вдоль спины пробегали противные мурашки, и она делала вид, будто никак не
может проснуться, втайне надеясь, что вдруг зазвонит этот красный мобильный телефон, и какая-то очередная катастрофа в
мире бизнеса заставит мужа спешно одеться и умчаться на своем бронированном джипе в окружении толстоплечих
охранников. Неприятности, надо сказать, у него случались довольно часто и он мог целыми днями - к Лизиной радости - не
показываться дома, а если и появлялся, то его обычная немногословность превращалась в тягостное молчание.
Впрочем, красный телефон, на Лизиной памяти, не звонил никогда, в отличие от другого - черного, вечно
верещавшего, как недоколотый поросенок. Но черный телефон муж не брал с собой в ее спальню ни разу за два года их
совместной жизни.
Они познакомились, а точнее впервые увидались, на устричном балу, куда Лизу пригласил знакомый журналист,
все никак не решавшийся сделать ей предложение, потому что пока еще не развелся с третьей женой, а со второй никак не
мог не доделить имущество и детей. Лиза к тому времени уже почти выжила из сердца свою первую неблагодарную
студенческую любовь, отгородилась от нее несколькими постельными историями, об одной из которых было даже стыдно
вспоминать. И ей вдруг страшно захотелось замуж, так иногда жутко, до судорог в желудке хочется попробовать увиденный
в какой-нибудь цветастой телерекламе неведомый заморский фрукт. Тут-то и появился в ее жизни поседевший в
дурачествах журналист.
Они весело болтали, запивая устриц очень приличным шампанским, когда Лиза вдруг почувствовала на себе чей-то
тяжкий взгляд. Она оглянулась: громоздкий усатый человек, стоявший по другую сторону стола, смотрел на нее
исподлобья. На нем был великолепно-строгий смокинг и огромная клоунская, зеленая в горошек бабочка: на бал просили
явиться с обязательной смешной деталью в туалете. Лиза, например, повесила на шею детское ожерелье из пластмассовых
лягушат, а журналист со свойственной его профессии прямотой нацепил полумаску, изображавшую то, что обычно прячут
почти от всех, на крайний случай - под фиговым листком.
Усатый человек смотрел ей в глаза с такой тоской, что Лиза смутилась и, отвернувшись к своему журналисту,
звонко засмеялась, как будто услышала от него удачную шутку. Но смех ее оказался совсем не к месту, так как журналист,
передвинув полумаску на лоб и сделавшись похожим на очень неожиданного единорога, неряшливо, со всхлипами
наверстывал устриц. Лиза, скрывая смущение, тоже взяла в руки шершавую раковину со студенистым тельцем, дрожащим в
перламутровой лунке.
- Неужели вам нравятся моллюски? - Вдруг громко спросил незнакомец, глядя теперь не на Лизу, а на ее спутника.
И стало ясно, что он тяжело пьян. Тем не менее, голос у него был приятный, даже бархатистый, но при этом
совершенно лишенный оттенков, как это случается у людей, давно уже занимающихся синхронным переводом. Кстати,
позже выяснилось, что первое впечатление Лизу не обмануло. Когда один наш большой политик в демократическом
усердии разболтал на переговорах в Штатах целую разведывательную сеть, ее будущего мужа чуть ли не в мешке с
диппочтой переправили домой. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, он сразу и навсегда ушел из "Аквариума",
сказав, что готов горбатиться на умных мерзавцев, но на дураков - никогда. Конечно, в более вразумительные времена
никто бы уйти из Системы ему не позволил. Но была Перестройка.
Несколько лет он зарабатывал на жизнь изнурительным синхроном на переговорах отечественных жуликов и
американских проходимцев, пока однажды не понял: в разворовываемой стране бизнесменом быть гораздо легче, чем
синхронистом. К тому же, за три года он узнал столько дорогостоящих секретов и бесценных деликатных подробностей, что
добыть стартовый капитал проблемы для него не составило. Конечно, могли и убить, но не зря же он столько лет был
"аквариумистом".
- Наверное, человек, вскрывающий себе в ванне вены, чувствует примерно то же самое, что эта устрица! - Еще
громче сказал пьяный незнакомец и показал вилкой на пустые раковины, действительно чем-то напоминающие ванночки.
Лиза, всегда ценившая в мужчинах остроумие, даже если оно брезжило в черной пьяной шутке, искренне улыбнулась
такому неожиданному сравнению и уже собиралась ответить. К примеру, так: "Ах, как бы нам по ошибке не слопать какогонибудь
устричного Сенеку!" Но журналист вдруг засуетился, снял полумаску и довольно грубо повлек Лизу в сторону,
шепча ей на ухо:
- Не заговаривай с ним! Умоляю!! Это страшный человек. Помнишь, на прошлой неделе нашли банкира,
зарезавшегося в ванной. Это из-за него. Я точно знаю!
...Муж перестал щекотать Лизу за ухом и приступил ко второму этапу супружеских ласк. Этот второй этап Лиза про
себя называла: "Мороз-воевода дозором обходит владенья свои". Дело в том, что во время дозорного обхождения холодные
мурашки превращались в твердые пупырышки гусиной кожи и покрывали уже все тело.
- Гусенок, ты спишь? - спросил муж монотонным голосом, точно в десятый раз переводил все тот же
осточертевший эротический фильм.
Эта монотонность тоже страшно раздражала Лизу, но ей не оставалось ничего другого, как издать томный звук
счастливого пробуждения и сладко потянуться с закрытыми глазами.
Проклятый красный телефон молчал!
На следующее утро после устричного бала было воскресенье, и Лиза хотела выспаться всласть, но ее разбудил
ранний звонок в дверь. Поначалу она даже решила, будто это журналист, с вечера намекавший на то, что готов сделать
важное признание и далеко идущее политическое заявление. Однако журналист ожидался только к обеду. Открывать, как
обычно, пошла мать, с которой Лиза делила крошечную двухкомнатную квартирку в Орехово-Борисово.
Еще до того, как ошеломленная - с округлившимися глазами и шумовкой в руке - мать влетела к ней, Лиза
почувствовала: происходит нечто необыкновенное. Комната вдруг стала наполняться летучей розовой свежестью, словно за
стеной была не завешенная одеждой и заставленная обувью прихожая, но - дурманящая огромная оранжерея. Полуголая,
Лиза выскочила в прихожую - и попала в розовый сад!
Розы на долгих стеблях в огромных перевитых лентами корзинах стояли везде - на полу, на тумбочке, на стульях.
Они были и сливочно-белые, и бархатно-бордовые, и шелково-алые, и акварельно-желтые, и вообще какого-то странного
голубовато-розового оттенка, какой встретишь разве только на замысловатой коробочке из-под китайского чая. Розы были
всякие: тяжело распустившиеся, почти распавшиеся; только-только начинающие приоткрываться, похожие на плотно
скрученные рулончики; наконец, были и тугие, заостренные бутоны, напоминающие девичьи сосцы.
- Это от кого? - восхитилась Лиза.
- А я думала, ты знаешь, - подобрала губы мать.
- Да я же понятия не имею!
- Может, от твоего журналиста? - с надеждой спросила мать.
- Ну, что ты! Он же бедный и жадный...
Кстати, журналист после устричного бала навсегда исчез из ее жизни, а когда она шутки ради позвонила ему - он
испуганно повесил трубку. Зато у него, как передавали общие знакомые, объявилась вдруг новенькая "девятка" и завелись
деньги на выпивку. Он даже перестал рыскать по фуршетам и презентациям, а стал угрюмо и одиноко напиваться каждый
вечер в ресторане Домжура.
Лиза заглянула в самую большую корзину и увидела длинный конверт - в нем была записка, всего одно
предложение:
"А Я ВЕДЬ СОВСЕМ НЕ ТАКОЙ УЖ И СТРАШНЫЙ!"
И тогда она поняла, от кого эти цветы. Чтобы не показать волнение, Лиза принялась с преувеличенным вниманием
разглядывать розу - огромную, темно-красную, безвозвратно раскрывшуюся, даже начавшую подвядать.
"Интересно, для розы все шмели одинаковые, или же есть какой-то один, которого она все время ждет и без
которого не может жить?" - думала Лиза, перебирая пальцами нежно-мясистые, влажные лепестки, пробираясь все глубже
в сердцевину цветка. Ей казалось, что роза невольно и благодарно вздрагивает от ее прикосновений.
- Кто он? - Жалобно спросила мать.
Лиза невольно вздрогнула всем телом, открыла глаза и увидела сначала его усы, нелепо-пышные, с желтоватой
кромкой от табака. Потом они встретились взглядами, и муж плотно сомкнул веки, продолжая жесткими пальцами бродить
по ее телу, покрытому гусиной кожей. Он был похож на слепца, настырно читающего свою пупырчатую книгу. Лиза
вздохнула и запустила пальцы в мужнины волосы, еще мокрые и тщательно начесанные ради сокрытия ранней лысины. Она
взлохматила их и острыми посеребренными коготками осторожно впилась в его затылок. Он застонал и спрятал лицо у нее
на груди. Красный телефон безмолвствовал.
За две недели до свадьбы (но о ней в ту пору еще и речи не было) "форд" с шофером привычно стоял внизу, под
окнами, уже не вызывая старушечьих пересудов и косых взглядов безработных дворовых парней. Лиза задумчиво рылась в
шкафу, перед зеркалом прикидывая, как бы из двух своих приличных нарядов, нескольких юбок и блузок, а также
трогательных фамильных украшений изобрести что-нибудь новенькое. От него подарки она принимать отказывалась
наотрез, хотя денег, которые он платил за один лишь ужин в дорогом ночном клубе, хватило бы на платье, от которого все
подружки-учительницы в лицее замертво попадали бы прямо на порогах классных комнат.
Ему эта щепетильность казалась странной, а ей странным казалось то, что он за два месяца их знакомства не сделал
ни одной попытки даже подобраться к Лизиному телу. Все ее прежние знакомые, включая журналиста, начинали именно с
этого, причем с такой непосредственностью, точно они женские доктора и стесняться их совсем не надо. Кстати, именно
поэтому Лиза отказалась от заманчивого предложения пойти секретаршей-переводчицей в солидную фирму с хорошей
зарплатой и гарантированными выездами за рубеж. Вице-президент фирмы, совсем еще мальчишка, попытался проверить
Лизины деловые качества сразу же после собеседования, прямо на кожаном кабинетном диване, и был очень удивлен,
получив по прыщавой физиономии.
Журналист, услышав ее возмущенный рассказ, засмеялся и показал хранившуюся у него в бумажнике забавную
вырезку из рекламного раздела "Московского комсомольца": "Интеллигентная блондинка (27\172) с языком ищет место в
приличной фирме. Интим не предлагать, а требовать!!!"
В результате, Лиза осталась преподавать английский в лицее - так теперь называлась обычная школа с
обвалившимся фасадом и учителями, донашивающими строгие преподавательские костюмчики, купленные еще на закате
советской власти. Но даже и здесь обсыпанный перхотью директор, вызвав Лизу как бы по делу к себе в кабинет, все
норовил, нервно облизывая губы, положить руку на круглое колено молодой учительницы.
Лиза прикинула к груди шелковую блузку с кружевным воротником и увидела в зеркале мать:
- А ведь ты его не любишь!
- Зато ты отца любила. И что от всего этого осталось?
- Память о счастье...
- Вот именно - вечная память!
- И ты еще осталась...
- Ну а раз я осталась, надо как-то жить. Знаешь, ты была всю жизнь бедной, но счастливой, а я буду несчастной, но
богатой. Потом мы сравним, что лучше!
- Только будь осторожной - не заводи детей, пока не убедишься, что с ним можно жить... хоть как-нибудь!
- Пока он не давал мне никакого повода быть осторожной.
- Вот поэтому и будь осторожной!
Муж лежал, уткнувшись лицом в Лизину грудь, всей своей неподвижностью прося ее о помощи, и она повела
коготками по его шее, плечам, спине, пояснице, словно дразня покалываниями больного, обессиленного, но еще способного
на ярость зверя. Он и в самом деле был нездоров. Вскоре после окончания училища его отправили в Африку -
инструктировать в джунглях каких-то дружественных папуасов, мстивших за своего президента, свергнутого и съеденного
лет десять назад. Перед ответственными акциями всем инструкторам давали специальные стимуляторы, чтобы не спать по
несколько ночей, а еще делали прививки, чтобы не подхватить какую-нибудь тропическую заразу. И они, молодые дурачки,
припрятывали таблетки да ампулы, а потом, на отдыхе, в подмосковном военном санатории, хвастались побочным
эффектом - неутомимой мужской состоятельностью - перед медсестричками и случайными потаскушками. После тридцати
это обернулось приступами черной тоски и совершенной плотской никчемности. Но зато он никогда не простужался и
понятия не имел, что такое грипп.
Честно говоря, Лизу эти приступы не очень-то и тревожили. От нескольких досвадебных поцелуев у нее осталось
только равнодушие да кисловатый табачный привкус на губах. Неприязнь появилась позже, и она хорошо помнила, в какой
именно момент это произошло.
Свадьбы, собственно говоря, у них не было. После мендельсоновского марша, пропиликанного раскормленными
грибоедовскими скрипачами, и нескольких обязательных бокалов шампанского он поручил своему угрюмому компаньону,
единственному участнику церемонии со стороны жениха, развезти погрустневшую Лизину мать и удивленных подругучительниц
по домам. А сами молодожены отправились в аэропорт, сели на самолет, перенеслись в Амстердам и поднялись
на борт теплохода "Астра", отплывавшего в круиз вокруг Европы. У них была огромная каюта-люкс с гостиной, кабинетом
и спальней, где стояла широкая привинченная к полу кровать. Впервые за все время их знакомства он, теперь вот вдруг
ставший ее мужем, был без радиотелефонов - без черного и даже без красного.
Теплоход тихо отстал от причала. Пока они ужинали в еле заметно покачивающемся ресторане, огни города канули
в черную воду - и только непотопляемая лунная дорожка, извиваясь и дробясь, стелилась за кормой. Потом муж плескался
в ванне, а Лиза лежала под душистой простынью и без особого трепета ждала его выхода, пытаясь из своего небольшого
женского опыта сопрячь для первой брачной ночи что-нибудь сдержанно-нежное, как еще совсем недавно из нескольких
старых нарядов она старалась составить нечто новенькое для вечера в клубе. Нельзя сказать, что она в те минуты не
испытывала к мужу никакого влечения, но это был не порыв, а некое подневольное любопытство.
Он вошел - от его влажного разогретого тела поднимался легкий парок - и Лиза, впервые увидев эту клочковатую
черную поросль дурно остриженного ризеншнауцера, сразу же почувствовала внутри себя, в том месте, где обычно теплится
нежность, ноющую неприязнь к мужу. А его неестественно вздыбленная плоть (он, как потом выяснилось, сделал себе
специальный укол) вызвала у нее только ужас. Первая ночь превратилась в мучительство, как, впрочем, и все последующие
ночи вокруг Европы. Утром, умываясь, она неизменно находила в пластмассовом ведерке аккуратно завернутые в
туалетную бумагу пустую, надломленную ампулу и одноразовый шприц.
- Ты болен? - Спросила Лиза, когда он, отмучив в очередной раз ее и себя, курил в постели.
- Если усталость это болезнь, то - да, болен, - ответил он обычным монотонным голосом.
- Может быть, пока ты не поправишься, нам надо быть осторожными?
- Не волнуйся. Детей у нас не будет...
- Ты совсем не можешь без этих ампул?
- Я не могу без тебя...
Когда они вернулись из свадебного путешествия, муж с головой ушел в бизнес, а она, уволясь из лицея, стала вести
жизнь изнеженного домашнего животного, которого иногда выводят погулять в дорогие магазины и рестораны. Лиза,
ненавидя себя, смотрела по телевизору все знойные сериалы, а потом по телефону они с матерью обсуждали какое-нибудь
новое сумасбродство доньи Хуаниты или очередную выходку Мэнсона - только бы не говорить о другом, о главном. Иногда
в гости к молодоженам захаживали компаньон мужа, молчаливый, урковатый парень, и его жена, вертлявая особа с
мозгами, умещающимися на кончике языка.
Первое время муж пользовался теми же ампулами и еще какими-то таблетками, но потом врачи строго-настрого
запретили, понадеявшись (как это все чаще делает медицина по мере своего развития ) на природные ресурсы организма.
Лизу даже пригласили на особую беседу. Вальяжный ухоженный сексопатолог, с мужским интересом оглядывая жену
своего пациента, объяснял, какой она должна быть нежной и нетребовательной, чтобы сохранить и упрочить семью. Но это
было совсем нетрудно: неприязнь поселилась в ней где-то рядом с желанием, они даже иногда как бы перетекали друг в
друга, но чаще все-таки неприязнь вытесняла желание и холодно торжествовала.
Он посмотрел на Лизу из своего тоскливого далека и потянулся рукой за халатом. Ей вдруг стало жалко мужа, она
остановила его руку и положила к себе на грудь, досадуя на предательскую гусиную кожу:
- А помнишь, как нам было хорошо тогда, в круизе? - вдруг мечтательно соврала она.
- Да?
- Ты был сильный и нежный!
- Да, припоминаю...
- А помнишь запах океана? Океан пах тобой! - Лиза почувствовала себя романтично-похотливой героиней
знойного мексиканского сериала.
- И тобой, - ответил он.
Лизе показалось, что голос мужа стал другим - исчезла эта бесившая ее бесстрастность синхрониста и появилось
что-то живое. И еще она вдруг почувствовала, как впервые за эти два года неистребимая ноющая неприязнь, растворяется в
теплой наплывающей нежности.
- Скажи, - спросила она, - о чем ты подумал, когда в первый раз... ну... когда мы стали вместе?
- "Когда мы стали вместе", - он как-то особенно произнес это неуклюжее словосочетание и, улыбаясь, повторил, -
"когда мы стали вместе", я подумал о том, что объятья любимой женщины отличаются от объятий нелюбимой, как
небесный нектар от поддельной "хванчкары"...
- А ты что - пробовал нектар? - совершенно серьезно спросила Лиза, в изумлении глядя на мужа, никогда не
отличавшегося разговорчивостью, а тем более красноречием.
- Пробовал! - ответил он и привлек ее с порывистостью нетерпеливого и уверенного в себе любовника.
В это время зазвонил красный телефон.
Муж удивленно пожал плечами, резко отстранился от Лизы и, откинув крышечку микрофона, приставил аппарат к
уху. Несколько секунд он слушал молча - и его лицо постепенно становилось желто-серым, как у ракового больного.
- Но ведь ты же говорил, что все предусмотрено! - Его голос снова сделался вялым и монотонным. - Как это ни
одной царапины? А водитель? Понял...
Стоп! Стоп, я сказал... Бесполезно... Он не простит, даже если мы на коленях будем перед ним ползать... Нет, от
него не спрячешься...
Говоря все это, муж встал и, неловко перекладывая телефон из руки в руку, принялся надевать халат. Лиза
внезапно поймала себя на том, что в его кустистой черной поросли, так ее всегда раздражавшей, есть даже какая-то
возбуждающая трогательность. Смысл звонка до нее все еще не доходил: муж часто ругал по телефону своего компаньона,
обещал даже как-то прогнать его.
- ...Нет, этого я давно не боюсь, еще с Африки... - бесцветно говорил он в красную трубку. - Бумаги у меня в
порядке. Осталось сжечь кое-какой мусор.
Тебе тоже советую. Времени у нас в лучшем случае до вечера... Прощай!
Муж захлопнул крышечку телефона и, отражаясь в зеркалах, медленно пошел к двери. На пороге он обернулся и
сказал очень тихо:
- Ничего не бойся - тебя никто не тронет. И постарайся, гусенок, хоть раз в жизни попробовать нектар!
Больше она никогда его не видела.
Закладка в соц.сетях
