Жанр: Драма
Повести
...эрию и оформите брак! - со смехом посоветовал Спецкор.
- Странные у вас шуточки! - неизвестно кого одернул Друг Народов.
Он вообще был озлоблен, так как принимавший его финансовый деятель
подарил ему визитную карточку и
предложил широко пользоваться услугами своего банка.
- Мы с тобою - городские чайки! - высокомерно пробубнил Поэт-метеорист,
обнял свою новую подругу, и они
покинули штабной номер.
Во второй половине дня нас возили по революционным местам Парижа. Мадам
Лану объясняла: вот здесь стояла
гильотина, а тут везли на казнь Дантона, и он крикнул: "Робеспьер, ты последуешь
за мной!" А там были баррикады в 1848
году. Возложили цветы у стены Коммунаров на кладбище Пер-Лашез. В завершение
отправились в музей-квартиру Ленина.
- Интересно, какие у него были суточные? - тихонько спросил меня Спецкор,
осматривая помещение, в котором
живал вождь.
Я хотел было пошутить про то, что суточные ему, видимо, платили большие,
но потом сэкономили на проезде в
германском опломбированном вагоне, но, поймав на себе исполненный священного
идеологического гнева взгляд
Диаматыча, промолчал.
Вечером мы лежали со Спецкором в постели, попивали красное винцо из
бутылки, уведенной с ужина, и смотрели
по телевизору фильм о любви стареющей врачихи к красивому, но обреченному юноше.
Она делала все, чтобы облегчить
его участь, даже знакомила его с хорошенькими девчушками, подглядывала, как он
занимался с ними любовью в отдельной
больничной палате, и плакала от ревности, нежности и бессилия...
- Ой! - вдруг подскочил я. - Забыл!
- Ты куда? - удивился Спецкор.
- Сегодня же выход на связь!
- Не забудь, что прелюдия должна быть в три раза длиннее, чем сама связь!
- посоветовал он мне вдогонку.
Диаматыча я обнаружил недалеко от отеля, в скверике, возле огромного
зелено-бронзового льва, под постаментом
которого, если верить мадам Лану, находится лаз в парижские катакомбы. Рядом с
профессором стояли не слишком
молодая и привлекательная, но хорошо одетая женщина в очках и мальчик, почти
подросток, иронически рассматривавший
уже знакомого мне киборга с зажигающимися глазами. Я не слышал, о чем они
говорили, так как спрятался за деревом
шагах в пятнадцати от них, но судя по тому, как Диаматыч мотал головой, он
отказывался от каких-то настойчивых
предложений женщины, которая вдруг заплакала, полезла в сумочку за платком, а
мальчик, выключил киборга, с досадой
посмотрел на нее и даже осуждающе дернул за рукав. Тогда женщина дала мальчику
денег и отправила к лотку с
прохладительными напитками, работающему, несмотря на такой поздний час. Едва
пацан, сверкая белыми кроссовками,
убежал, женщина обняла Диаматыча за шею и стала гладить по голове. Поначалу он
стоял, беспомощно опустив руки, а
потом тоже обнял ее, но неловко и очень вежливо, точно незнакомку в танце.
Воротился мальчик с тремя банками кокаколы.
Диаматыч опасливо, как если бы это была граната, потянул за кольцо и
именно тогда увидел меня.
Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом, сжав в руке
банку, как булыжник, он двинулся в
мою сторону. Нет, сначала он что-то сказал женщине, и она сразу изменилась в
лице. А вот мальчик, слышавший те же
слова, глянул на меня без всякого интереса. Диаматыч подошел ко мне вплотную.
Банка в его кулаке сплющилась, и мокрая
лампасина тянулась вдоль брючины. Губы у него-дрожали, словно он хотел зарычать,
приоткрывались, и я заметил, что
верхние зубы у Диаматыча пластмассово-белые, а нижние - желтые и выщербленные.
- Все-таки выследил, филер проклятый! - задыхаясь от ненависти,
проговорил он, - Шпион... Сексот... Стукач...
Доносчик...
Сосредоточившись на разнообразии слов, обозначающих в русском языке эту
древнюю профессию, я поначалу не
въехал, что в данном конкретном случае сказанное относится непосредственно ко
мне, а когда понял, то от удивления не
смог вымолвить ни звука.
- Это вас не касается! - продолжал он, но уже не так кровожадно. - Это
мое личное дело! Почему вы всюду лезете?
Я честный человек! Я член партии! Почему я не могу увидеть женщину, которую
люблю... любил...
То, что Диаматыч никакой не глубинщик, я понял сразу, как только увидел в
руках у парнишки киборга, но то, что
у этого старого марксоведа и энгельсолюба здесь, в Париже, есть любимая женщина,
было настолько ошеломляющим, что я
снова не нашелся, что ответить.
- Я знаю, вас специально ко мне приставили! - снова оскалился Диаматыч. -
Вы меня нарочно со своим дружком
подначивали! Кололи? Да?! Радуйтесь, раскололи... Теперь медаль получите! А я ее
все равно должен был увидеть... Мы
девять лет не виделись! Мальчик уже вырос, а я ему игрушку купил... Вы должны
меня понять! Вы же тоже коммунист... У
вас ведь в КГБ все коммунисты? Да? - И он с жалобной надеждой посмотрел на меня.
- Я не из КГБ. - Ко мне наконец вернулся дар речи.
- А откуда? - почти с ужасом спросил он.
- Из вычислительного центра "Алгоритм".
- Понятно, - обреченно кивнул Диаматыч. - Товарищ... Простите, не знаю
вашего звания, что мне за это будет?
- Трудно сказать...
- Прошу вас, скажите правду!
- Кто эта женщина? Только сразу и честно! - строго спросил я, подражая
какому-то чекисту из какой-то
детективной многосерятины.
- Она была моей аспиранткой, - с готовностью сообщил Диаматыч. - Но я не
мог развестись с женой... Потом она
уехала к родственникам... Сюда... Я тоже мог уехать с ней... Но для меня
Родина...
- Да бросьте... Я же сказал, что не из органов...
- Да, разумеется! - закивал он, давая понять, что правила конспирации им
поняты и приняты к исполнению. - Что
мне за это будет?
- Оставаться не собираетесь? - глядя ему в переносицу, спросил я.
- В каком смысле?
- В смысле политического убежища...
- Что вы! - возмутился он и вспотел. - У меня в Москве жена
полупарализованная... Что я говорю! Я родину
никогда не продам...
- Ясно! - сурово перебил я. - Это меняет дело. Вашу ситуацию в рапорт
включать не буду. Женщина. Ребенок. Это
мы донимаем. Такие же люди, между прочим...
- Спасибо! - вздохнул Диаматыч, и глаза его замутились ожиданием слез.
- Сегодня уже поздно. Даю вам десять минут на окончание разговора и
прощание. Завтра разрешаю вам сходить к
ним в гости. Ненадолго!
- Спасибо... - заплакал он.
- Прекратите! На нас смотрят! - одернул я, поражаясь своей почти
профессиональной суровости. - И запомните: мы
здесь не встречались. Работаю я в вычислительном центре "Алгоритм"!
- Да... Конечно... Я понимаю... Ваша работа очень важная! Мы все должны
помогать!
"Боже мой, - думал я, возвращаясь в отель. - Как, оказывается, просто и
сладко быть судьей ближнего своего, как
это легко и азартно - карать или миловать по своему усмотрению и видеть в глазах
испуг, вызванный одним-единственным
словом твоим, одной-единственной усмешкой, одним-единственным жестом! Не-ет,
если жизнь ни разу по-настоящему не
искушала тебя, нельзя гордиться чистотой своей совести... Как нельзя гордиться
тем, что, родившись в Москве, ты не
"окаешь"... Но что он нашел в этой очкастой аспирантке, не понимаю!"
Поднимаюсь в свой номер, после мучительных колебаний я решил поскрестись
в дверь Аллы. Послышались шаги,
а потом шепот:
- Кто там?
- Это я...
- Кто "я"? - уточнила Алла, явно издеваясь.
- Я, Костя...
- Ах, Костя... Тебе что-нибудь нужно?
- Поговорить...
- Поговорить? Ты со шпагой?
- Не-ет...
- Тогда спокойной ночи!
XIV
Утром, нежась в постели, я наблюдал, как Спецкор истязает себя
гимнастикой, и с грустью думал о том, что все
мои мускулы давно пропали без вести под слоем жирка, а вот он буквально весь
состоит из отчетливых мышц и напоминает
гипсового человека-экорше, рисовать которого мне приходилось в школе. И вообще,
наверное, Спецкор относится к
женщинам, как собиратель букета к степным цветикам: захотел - нагнулся и сорвал,
не захотел - мимо прошел.
- Послушай, сосед... - начал я.
- Слушаю... - отозвался он, изо всех сил упираясь в стену, точно желая ее
сдвинуть с места.
- А ведь Диаматыч не глубинщик...
- А я тебе с самого начала говорил...
- Послушай, сосед...
- Слушаю... - ответил Спецкор, становясь на голову.
- Ты свою француженку долго уламывал?
- Фу, Костя! - возмутился он, пребывая в антиподском положении. - Ты,
наверное, хотел сказать - обольщал?!
- Ну, обольщал...
- Довольно-таки долго... Если бы я не знал французского, вышло бы гораздо
быстрее... Слова - это время... - отвечал
он, страдая от перевернутости.
- А ты не боишься, что у тебя из-за нее неприятности будут?
- Нет. Ради Мадлен я готов на все! Ф-у-у... - Спецкор кувырком воротился
в исходное положение и начал делать
самомассаж.
- Тогда нам нужно договориться... - осторожно приступил я к щекотливой
теме. - Если ты... Ну... Понимаешь?
- Понимаю. Если я соскочу... Да?
- Да. Соскочишь. К Мадлен. Меня, естественно, будут допрашивать!
- Опрашивать...
- Ну, ладно - про тебя расспрашивать... Что я должен говорить?..
- Вали на меня, как на мертвого! - разрешил Спецкор. Он закончил
самомассаж и направлялся в ванную. - Говори,
что я производил впечатление человека, беззаветно влюбленного в родину, и что
мое предательство - для тебя огромное
потрясение, второе по силе после родового шока, когда ты высунулся в жизнь и
крикнул: "У-а!"
За завтраком дружно выпытывали у Гегемона Толи, как ему жилось в замке у
аристократов. Он скупо рассказывал
про гараж с десятком автомобилей, про винный погреб, способный в течение месяца
поддерживать нормальную жизнь
нашего районного центра, про гардеробную, где можно заблудиться в шубах и
дубленках...
- Ох! - только и смогла вымолвить Пипа Суринамская.
- Вот тебе и "ох"! - разозлился Гегемон Толя. - Ну, я его, падлу, урою!
- Кого? - спросил Спецкор.
- Есть кого...
Алла выглядела в то утро рассеянно-обаятельной, и официант, принесший
кофе, сделал ей какой-то тонкий
комплимент, на который она улыбнулась с грустной благодарностью.
- Как спалось? - полюбопытствовал я, допивая четвертый стакан
апельсинового сока.
- Одиноко! - вздохнула Алла.
- Неужели?
- Да. Машенька ушла с поэтом гулять по ночному Парижу... Вернулись
утром... Мне кажется, у них серьезно...
- Интересно, о чем они разговаривают?
- О нем, - пожала плечами Алла. - Точнее, он говорит о себе, а она
слушает и не перебивает. Мужчины врут, что им
хочется понимания. На самом деле они просто хотят, чтобы женщины заглядывали им
в рот...
- Не знаю... Мне в рот только дантисты заглядывают...
- О! Тогда ты еще можешь составить счастье неглупой одинокой женщине!
- Я готов.
- А за дубленкой мы сегодня идем?
- Я готов...
...Около Лувра все было перерыто и перегорожено. Здесь что-то строили, но
без грязи.
- К двухсотлетию Великой французской революции, - разъяснила мадам Лану,
- будет сооружена стеклянная
пирамида. По проекту китайского архитектора Пея...
- Почему китайского? - удивился товарищ Буров.
- Так решено, - покачала головой она, давая понять, что и сама не в
восторге от такого выбора. - В пирамиде будут
вход в музей, кафе, магазин, офисы... Многие французы считают, что это ни к
чему. Я думаю примерно так же...
- Но Лувр-то не снесут? - спросил я.
- Простите... Куда его должны перенести? - не поняла переводчица.
- Он хотел сказать, что Лувр ведь ломать не собираются! - пояснил
Спецкор.
- Это невозможно! - замахала руками мадам Лану.
- А чего ж вы тогда волнуетесь? - выдал я. - Подумаешь, пирамида! Если бы
бассейн на месте Лувра - тогда я еще
понимаю!
- Молодые люди, попрошу ваше остроумие держать при себе! - решительно
одернул нас Диаматыч и глянул на
меня глазами прилежного ученика, ожидающего похвалы.
Сначала ходили по Лувру кучно и громко - так что все оборачивались -
делились впечатлениями. Один советский
гражданин внешторговского подвида, ласково разъяснявший своей малолетней дочке
сюжет картины "Юдифь и Олоферн",
завидев нас, поспешно увел прочь ребенка, чтобы не травмировать восприимчивую
детскую психику преждевременной
встречей с соотечественниками. Возможно, он был прав!
ПОЭТ-МЕТЕОРИСТ: "Потрясающе! Непостижимо! Великолепно! Первый раз вижу
музей, где продают пиво!"
ПИПА СУРИНАМСКАЯ, глядя на мумию: "Господи, какая худенькая!"
ТОРГОНАВТ, восторженно озираясь: "Я хочу быть простой серой луврской
мышью! Чтоб жить здесь..."
АЛЛА, возле Венеры Милосской: "Все разглядывают ее наготу, а ей нечем
закрыть лицо от стыда... Понимаешь?"
ДИАМАТЫЧ (громко и внятно): "Подумаешь, Лувр... Эрмитаж лучше!"
ГЕГЕМОН ТОЛЯ, глядя на статую Гермафродита: "Не по-нял... Ни хрена не
понял!"
ПЕЙЗАНКА: "А у нас такой же мужичок в деревне был. Знаешь, как его
называли!"
ГЕГЕМОН ТОЛЯ: "Как?"
ПЕЙЗАНКА: "Бабатя!"
СПЕЦКОР, возле "Джоконды": "Женщину с такой улыбочкой полюбить нельзя.
Все время будет казаться, что ты
опять ляпнул какую-то глупость..."
ТОВАРИЩ БУРОВ: "Вечером надо на Пляс Пигаль сходить... А то в Москве
мужики спросят - рассказать
нечего..."
ДРУГ НАРОДОВ: "Сходим".
Постепенно спецтургруппа рассеялась, разбрелась по залам, и мы с Аллой
смогли приступать к осуществлению
намеченного плана, но она все никак не хотела уходить и жалобно просила
разрешения походить по Лувру еще немного.
- Может, тебе искусство дороже дубленки? - съехидничал я.
- Как ты можешь сравнивать! - обиделась Алла, и мы пошли к выходу.
Времени было в обрез. Сверяясь с планом, начертанным рукой супруги моей
предусмотрительной Веры
Геннадиевны, мы, расталкивая удивительно вежливых прохожих, помчались по Рю-дюЛувр,
затем по рю Монмартр, потом
еще по какой-то улице, выскочили к бульвару, пересекли его и, как было
предначертано супругой моей прозорливой Верой
Геннадиевной, повернули налево, пробежали указанные двести метров и остановились
у входа, задернутого черной
бархатной гардиной - ни витрины, ни надписи, ничего...
- По-моему, это не совсем то... - с сомнением проговорила Алла.
- А ты хочешь, чтобы дубленки за триста франков продавались у всех на
виду? Их давно бы расхватали! - возразил
я.
Мы вошли внутрь. В конце просторного, уходящего в глубь дома помещения
виднелись кабинки, похожие на
примерочные в наших ателье, но только вместо зеркал там были установлены
небольшие телевизоры. Вдоль стен тянулись
стеклянные витрины со всякой ошарашивающей всячиной. Первое, что бросалось в
глаза, - шеренги детородных органов
обеих специализаций, убывающих по размеру, подобно мраморным слоникам на
бабушкином комоде. Немного выше, по
стенам, висели надутые резиновые девицы всех конституций, рас и оттенков. На
низких стеклянных столиках были
навалены груды журналов и видеокассет с цветными непотребствами на обложках.
Из боковой двери нам навстречу вышел улыбающийся прыщеватый парень явно
латиноамериканского
происхождения. Всем своим видом изображая готовность выполнить любое, даже самое
изощренное желание, он радостно
поприветствовал нас и сразу посерьезнел, точно доктор; приготовившийся выслушать
жалобы пациента. Алла совершенно
онемела от ужаса и стыда, поэтому переговоры пришлось начать мне, безъязыкому.
- Мсье Плюш... - сказал я и пальцами изобразил в воздухе нечто кудрявомеховое.
- Дубленка...
- Плюш? - с уважением переспросил хозяин секс-мага. - О'кей!
Он принес из закромов большой мохнатый плед в полиэтиленовой упаковке, а
когда плед был любовно разложен
на столе, то оказалось, что это синтетическая медвежья шкура, очень похожая на
настоящую, но только легкая (он
подбросил ее), мягкая (он погладил ее) и на молнии (он застегнул и расстегнул
ее)... Кроме того, продавец знаками горячо
рекомендовал нам в комплекте со шкурой приобрести звероподобный фаллический
вибратор, работающий как от сети, так и
на батарейках...
Мы с Аллой бежали до тех пор, пока снова не оказались в том месте, где
улица, названия которой я, конечно, не
помню, утыкается в бульвар.
- Может быть, твоя жена что-нибудь перепутала? - стараясь не глядеть на
меня, спросила Алла.
- Едва ли, - озираясь по сторонам, чтобы не встретиться с ней взглядом,
ответил я. - Обычно она ничего не путает.
Разве что "лево" и "право"... Такое с ней случается...
Через двести шагов, сделанных в направлении, прямо противоположном
предписанному супругой моей непутевой
Верой Геннадиевной, мы очутились возле магазинчика с маленькой витриной, в
которой на невидимых ниточках висела
рыжая замшевая куртка, напоминающая полураздетого Человека-невидимку... Перед
дверью, на тротуаре, были выставлены
две стойки с рубашками, пиджаками, свитерами, куртками, брюками, явно уже
побывавшими в употреблении и сданными
сюда незадолго до того момента, когда их смело можно использовать для работ в
саду или гараже.
Мы толкнули дверь, раздался звон колокольчика и навстречу нам вышел худой
лысый человек с прискорбно
большим носом:
- Мсье Плюш? - опасливо спросил я.
- К вашим услугам! - ответил он на чистом русском языке.
- Вам привет от Мананы!
- Благодарю, - безрадостно улыбнулся он и глазами показал на стеклянный
шкафчик, где, словно в тесной очереди
за дефицитом, спрессовались дубленки и кожаные пальто. - Для дамы?
- Да! - в один голос ответили мы.
Мсье Плюш с равнодушием навек охладевшего мужчины внимательно осмотрел
Аллу, задержав бесстрастный
взгляд на груди и бедрах, потом шагнул к шкафу, отодвинул стеклянную дверцу и
достал восхитительную шоколадную
дубленку с пепельно-коричневыми ламовыми воротником, манжетами и опушкой.
- Эта, полагаю, подойдет! - проговорил он и умело помог Алле надеть
дубленку. - Тютелька в тютельку!
Мне стало вдруг смешно от этих трогательных словечек, которых в России я
не слышал уже лет пятнадцать. Моя
покойница бабушка, царствие ей небесное, любила так говорить - тютелька в
тютельку... Алла тем временем подошла к
зеркалу и, кутая лицо в воротник, несколько раз поворотилась то в одну, то в
другую сторону. Дубленка доходила ей почти
до щиколоток и сидела великолепно. Имелись, конечно, и недостатки: на спине,
ближе к рукаву, обнаружился
художественно выполненный шов (сантиметров пятнадцать), плечи были покрыты
многочисленными мелкими
морщинами, точно рябь на воде, да еще правая пола казалась чуть светлее, чем
левая, но для того, чтобы заметить все это,
нужно было очень уж всматриваться.
- Здорово! - наконец вымолвила Алла. - Французская?
- Турецкая, - чуть обиженно ответил мсье Плюш. - Без дефектов она стоит
три тысячи франков.
- А с дефектами? - спросил я, беря на себя вопрос о цене.
- Триста пятьдесят.
- А Манана говорила - триста! - сам удивляясь своей сквалыжности,
возразил я.
- Жизнь дорожает, - вздохнул мсье Плюш. - И потом, Манана покупает
оптом...
- Мы тоже возьмем две. Еще одну, точно такую же...
- Во-первых, две это еще не оптом. А во-вторых, точно такой же у меня
сейчас нет.
- А что есть? - похолодел я.
- Вот, пожалуйста! - И он достал из стеклянного шкафчика нечто,
напоминающее доху закарпатского пастуха.
- Нам это не подойдет! - взмолилась Алла.
- Как угодно...
- Что же делать? - расстроился я.
- Ничего страшного, - успокоил мсье Плюш. - Приходите послезавтра! Я
позабочусь.
- А может, поищете сегодня? - попросила огорчившаяся за меня Алла.
- Дорогие мои товарищи, - улыбнулся мсье Плюш. - Под прилавком я искал,
когда работал директором
комиссионного магазина в Ростове. Только послезавтра.
- Но послезавтра мы улетаем! - объяснила Алла.
- Когда ваш самолет?
- В 15.20...
- Приходите в десять, и вы получите свою дубленку. Учитывая неудобства, я
сделаю вам скидку 50 франков.
- Точно? - не удержался я.
- Неточные здесь прогорают в неделю! - снова погрустнев, отозвался мсье
Плюш.
Умело сложенная, дубленка превратилась в небольшой и довольно легкий
сверток. Алла отсчитала свои триста
пятьдесят франков, и на ее лбу тут же разгладилась морщинка приобретательства.
- Привет Манане! - провожая нас к выходу, сказал мсье Плюш. - И пусть в
следующий раз привезет побольше
звездочек. Скажите ей, я возьму по пять франков за штуку...
- Каких звездочек?
- С маленьким кудрявым Лениным. Манана знает. Очень хорошо тут идут, чтоб
вы не сомневались...
На улице Алла долго и нежно успокаивала меня, мол, один день ничего не
решает, а зато пятьдесят франков на
дороге не валяются. Потом, вдруг озаботившись, она стала выспрашивать, не
слишком ли бросаются в глаза дефекты ее
обновки.
- Совершенно не бросаются, - в свою очередь утешил я. - Представь, что ты
купила ее за три тысячи и один раз
проехала на метро в час пик...
К Лувру мы возвратились, разумеется, с опозданием: полчаса назад
экскурсия должна была кончиться, но у выхода
не было никого из наших, кроме Торгонавта. Он, видимо, передумал быть серой
музейной мышью и энергично впаривал
изумленным туристам стеклянные баночки с икрой.. Негры, поблизости торговавшие
открытками и буклетами,
поглядывали на него с неудовольствием. Заметив нас, Торгонавт крикнул, что если
у меня или у Аллы есть с собой икорка
на продажу, он с удовольствием поможет нам ее пристроить, не взяв ничего за
посредничество.
Наконец, объявилась и наша спецтургруппа. Друг Народов громко возмущался
полным отсутствием дисциплины:
все разбрелись по Лувру, полностью потеряв ориентацию во времени и пространстве.
Но, слава богу, мадам Лану догадалась
устроить засаду возле "Гермафродита" и постепенно выловила всю группу.
Нашего отсутствия никто не заметил, и только Диаматыч с пониманием
покосился на сверток у меня в руке.
XV
- А сейчас три часа свободного времени, - объявил Друг Народов.
- Три часа на разграбление Парижа! - пояснил я. Товарищ Буров
неодобрительно выпятил подбородок.
- Через три часа встречаемся у автобуса! - продолжал инструктаж
замрукспецтургруппы. - Опоздавшие будут...
- Лишены советского гражданства! - прибавил я. Все засмеялись, а Спецкор
показал мне большой палец, мол,
растешь, сосед!
- С вами, Гуманков, мы еще поговорим! - грозно предупредил товарищ Буров.
- А теперь все свободны. Время
пошло!
Как по команде наша спецтургруппа ринулась на штурм Парижа торгового, а
мы с Аллой двинулись по улице с
праздной неторопливостью людей, которым некуда больше спешить и нечего больше
купить. Опускались сумерки. Сквозь
витринное стекло маленького магазинчика мы заприметили Торгонавта. Он протянул
хозяину китайцу руку, как для
поцелуя, а тот, склонясь, внимательно рассматривал перстень с печаткой в виде
Медного всадника.
- Костя, остается 50 франков. Давай купим что-нибудь для тебя, -
предложила Алла. - Одеколон, например...
- А если этот Плюш-жоржет передумает и захочет 350? - усомнился я.
- Он обещал!
- А если?! И потом я хочу купить жвачку Вике...
- Очень жаль, что ты так мало думаешь о себе! - раздраженно сказала Алла.
Ради праздного любопытства мы зашли в "Тати" - это, как объяснила нам
мадам Лану, самые дешевые парижские
универмаги, придуманные, между прочим, русским человеком с непустячной фамилией
- Татищев. В "Тати" было помосторговски
людно, шумно и душно, отчего я сразу почувствовал себя подомашнему.
К кассам выстроились длинные
горластые очереди. Покупатели с раздувшимися пакетами не могли разойтись в узких
проходах между рядами вешалок. Две
толстые негритянки совсем по-нашему .бранились из-за кофточки, одновременно, за
разные рукава, вытянутой из
разноцветной кучи дешевого тряпья. Возле груды галстуков, похожей на клубок
тропических змей, Пипа Суринамская
выбирала обновку для Гегемона Толи, который стоял выпятив грудь и поедая
генеральшу глазами.
- Знаешь, - сказала Алла, - когда я у девиц в Москве видела пакеты
"Тати", я, дурочка, думала, что это что-то
шикарное, вроде Кардена.
- Я тоже.
- Костя, зачем ты дразнишь Бурова? Ты очень смелый?
- Нет, не очень...
- Тогда зачем?
- Чтобы понравиться тебе!
- Ты - ребенок...
- Тебе это не нравится?..
- К сожалению, нравится...
- Почему "к сожалению"?
- Если б я знала... почему!
На улице, прямо по тротуару были расстелены зеленые и малиновые паласы,
на них стояли легкие столики, а у
столиков на ажурных стульчиках сидели веселые люди, они пили кофе из крошечных
чашечек, вино из высоких бокалов, но
особенно меня поразила огромная пивная кружка, - в два раза больше моей, тоже не
маленькой, дулевской емкости. Из этой
кружищи лениво прихлебывал дохлый юнец, наверное, еще не зарабатывающий даже на
лимонад.
Уличный торговец цветами, по виду араб, профессионально уловив мою
мягкотелость, привязался к нам с букетом
белых роз. Он переводил взгляд с влажных бутонов на Аллу, цокал языком, и,
понимая, что если меня не остановят,
произойдет непоправимое, я полез в карман. Но великодушная Алла сердито
накричала на цветоношу, и он, совершенно не
огорчившись, исчез.
Я представил себе, что у меня очень много франков. Не важно, сколько...
Достаточно, чтобы зайти в универмаг (не
"Тати", конечно!) и выйти одетым, как истый парижанин. Интересно, смог бы я так
же непринужденно сидеть у столика,
так же рассеянно-добродушно озирать уличную вселенную, так же лениво потягивать
пиво из причудливой, как реторта,
кружки?.. Нет, не смог бы... Пековский смог бы, а я нет... Почему окружающий мир
для меня не источник радости, а
источник постоянно ожидаемой опасности? Почему к пяти общедоступным чувствам в
меня всажено шестое - испуг? Нет,
это не страх перед чем-то определенным. Это способ постижения жизни: зрение,
обоняние, осязание, слух, вкус и - испуг. У
ящерицы есть юркий язычок, которым она перепроверяет свое зрение, а у меня -
испуг...
- О чем ты думаешь? - спросила Алла.
- О нас...
Но я думал о моей матери. Давно, еще в пору своей профсоюзной активности,
она водила по заводу иностранную
делегацию, кажется, чехов, показывала производство, объясняла технологию - и
чехи преподнесли ей сверток. Она
впопыхах сунула его в служебный сейф с профсоюзной документацией, повела
зарубежных друзей обедать в заводскую
столовую, где по такому случаю состряпали что-то особенное из продуктов,
выделенных по лимиту специальным
распоряжением райкома партии. Домой мать приехала поздно, уснула мгновенно, а
среди ночи вскочила от ужаса: ей
приснилось, что в свертке - бомба. Рыдания, ругань ничего не
...Закладка в соц.сетях
