Жанр: Драма
Повести
...зармах задребезжали стекла, казалось, еще один
удар - и вся батарея во главе с комбатом
провалится сквозь гудевшую брусчатку.
- Запевай!
С песней повторилось то же самое, что и со строевым шагом. Но в более
сжатые сроки. И когда каждый топал и пел
из последних сил, а батарея стала похожа на громыхающий колесами и подающий
непрерывный гудок локомотив, комбат
решил, что жратву мы заработали, и повел нас на завтрак.
По команде мы забежали в столовую и, как обычно, расселись за пятью
длинными столами - у окошка "старики", а
дальше, к проходу, в соответствии со сроками службы, - остальные. В огромном
зале висел милый сердцу каждого солдата
густой звон мисок и ложек, а на стене красовался знаменитый лозунг, выполненный
клубным деятелем младшим
сержантом Хитруком:
ХЛЕБА К ОБЕДУ В МЕРУ ЛОЖИ,
ХЛЕБ - ЭТО ЦЕННОСТЬ,
ИМ ДОРОЖИ!
Питание личного состава батареи строилось обычно следующим образом:
первыми хлеб, кашу, мясо и прочее
"ложили" "старики". Но поскольку у них перед "дембелем" аппетит почему-то
пропадает, то молодым, которым всегда
хочется рубать со страшной силой, еды хватает, разве что чай бывает неприторным.
Но никто и не говорит, что служба -
сахар!
Главный ритуал "ста дней" в том-то и заключается, что сегодня все
происходит наоборот: первыми еду берут самые
молодые, а мы - под конец. Естественно, они смущаются и стремятся, косясь на
ветеранов батареи, взять кусочки поплоше,
но картина все равно впечатляет! Затем начинается кульминация: "старики" отдают
молодым свое масло. Все это, по
замыслу, должно символизировать преемственность армейских поколений. Но когда
свою желтую шайбочку я положил на
хлеб Елину, тот посмотрел на меня такими глазами, что весь ритуал, казавшийся
мне очень остроумным, вдруг
представился полным идиотизмом.
Я рубал солдатскую кашу "шрапнель" и думал о том странном влиянии, какое
оказывает на меня нескладеха Елин.
С ним я снова переживаю свои первые армейские месяцы, когда думаешь, будто
шинель, китель, сапоги и т. д. - это уже
навсегда, будто домой не вернешься ни за что; когда все вокруг пугающе
незнакомо, когда находишься в страшном
напряжении, словно зверь, попавший в чужой лес; когда можно закричать оттого,
что из дому снова нет писем, когда от
жестокой шутки немногословного "старика" душа уходит в пятки, когда понимаешь,
что жить в солдатском обществе
можно только по его законам и нельзя купить билет да уехать отсюда, как сделал
бы на "гражданке", не сойдясь характером
с тем же самым Зубом. Армия - это не военно-спортивный лагерь старшеклассников с
итоговой раздачей грамот за меткую
стрельбу из рогаток. Армия - это долг. У них - повинность, у нас - обязанность,
но везде - долг! Значит, нужно смирить
душу и вжиться. Сила характера не в том, чтобы ломать других, как считает
Уваров, а в том, чтобы сломать себя!.. Стоп. А
нужно ли ломать, нужно ли привыкать к тому, к чему приучил себя я? Может быть,
прав смешно уплетающий "шрапнель"
Елин: сначала мы сами придумываем свинство, а потом от него же мучаемся... Зачем
все эти жестокие игры в "стариков" и
"салаг"?! Армии они не нужны, даже вредны, если верить замполиту; я без своих
дембельских привилегий обойдусь.
Остается - Зуб, но и он как-нибудь перетопчется. Следовательно...
- Встать! Выходи строиться, - скомандовал комбат.
Я плеснул в рот остатки чая и направился к выходу. К сожалению,
дисциплина порой несовместима с логическим
мышлением.
- Направо! Шагом арш! - продолжил свою воспитательную работу старший
лейтенант.
Я шагал и пел о том, что "всегда стою на страже", а сам думал, как после
обеда, воспользовавшись законным
личным временем, пойду в библиотеку, буду говорить с Таней. Удивительно, но с
самого утра, вообразив себя Главпуром и
решая актуальные проблемы политико-воспитательной работы в Вооруженных Силах, я
почти не вспоминал о Тане. Да,
все-таки солдат не должен много думать, иначе, как я сейчас, он теряет ногу и
семенит, подпрыгивая, чтобы снова совпасть
с родным коллективом.
- Батар-рея! - рявкнул наш трехзвездный Макаренко, и сытый личный состав
с такой силой шарахнул о брусчатку,
что видавшие виды гарнизонные вороны взвились в воздух и обложили нас
пронзительным птичьим криком.
7
- Значит, письмо нашли?! - вскидывается Зуб. - А дальше?
Скотина! Он и сейчас думает только о том, как бы отвертеться, свалить
случившееся на кого-нибудь другого, на ту
же шалопутную елинскую подружку. Ему хорошо известны случаи, когда молодые
делают над собой глупости из-за таких
вот писем...
Мы бежим по Аллее полководцев - заасфальтированной дорожке, по сторонам
которой установлены щиты с
портретами славных ратоборцев, начиная с Александра Невского. Аллея ночью
освещается фонарями. Мимо нас мелькают
рисованные лица - и мне мерещится, что вся героическая история русского оружия с
осуждением смотрит нам вслед. А
маршал Жуков даже хмурит брови, точно хочет сказать: "Что же это у вас солдаты
пропадают?! Распустились!"
Аллея полководцев кончается возле полкового клуба - многобашенного
здания, похожего на средневековый замок.
В этом замке работает библиотекаршей прекрасная принцесса по имени Таня. Таня -
жена нашего комбата. И мне чудится,
что налетевший ветер доносит запах ее необыкновенных духов.
- Клевая у комбата жена! - глянув на меня, сообщает озабоченный Цыпленок.
- Я давеча...
- Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? - задыхаясь от злобы и
бега, перебивает Цыпленка Зуб. - Ты
оглох, что ли?
Но я и сам могу рассказать ему, что случилось потом, после письма...
Солдатское воскресенье - это изобилие личного времени. Но расположение
нашей части таково, что увольнений не
бывает: идти некуда, ближайший населенный пункт - в тридцати километрах. Раз в
полгода нас возят туда для
торжественного братания с местной молодежью, в основном девчонкамистаршеклассницами.
Не дай бог влюбиться:
назначить свидание еще можно, но вот осуществить - полная безнадега. Правда, за
полигоном проходит железнодорожная
ветка, но поезда пролетают наши Палестины, не останавливаясь. Как говорит
старшина Высовень, жизнь пронеслась мимо,
обдав грязью...
Воскресные дни у нас проходят однообразно: "салаги" пишут письма,
"старики" сидят в солдатской чайной или
готовятся к торжественному возвращению домой, по вечерам смотрим кино в клубе
или телевизор в ленкомнате, днем
принимаем участие в массовых спортивных мероприятиях. Сегодня, например,
товарищеская встреча по волейболу между
первым и вторым дивизионами. Но я решил после завтрака заняться своим
дембельским хозяйством и отправился в
каптерку.
Там уже изнемогал над "парадкой" завистливый Шарипов, а у него за спиной
примостился услужливый Малик и с
упоением наблюдал за превращением обыкновенной уставной парадной формы в
произведение самодеятельного искусства.
Камал, поставивший перед собой сложную задачу - модно ушить форменные
брюки, - походил на
сосредоточенного хирурга и, орудуя попеременно то бритвой, то ножницами, властно
требовал у ассистировавшего Малика:
"Булавку! Бритву!"
Вдоль стены, в два яруса, как в магазине "Одежда", висели "парадки" и
шинели. Я снял с вешалок и разложил на
длинном гладильном столе всю свою экипировку. Шарипов оторвался от работы и
сокрушенно зацокал: моя - пушистая,
словно мохеровая, шинель была предметом его постоянной зависти. В свое время ему
досталась коротенькая шинелька б/у,
вытертая, кое-где прожженная - и все старания привести ее в нормальный вид
ничего не дали. Тщетными оказались и
попытки "махнуться" с кем-то из молодых: мол, тебе все равно, в какой служить, а
мне скоро домой, - старшина Высовень
строго следил за тем, чтобы новенькое обмундирование не уплывало на "гражданку"
вместе с предприимчивыми
"дембелями".
Говоря честно, экипировка кое у кого - главный предмет забот в последние
полгода службы. Спроси любого
задумавшегося "старика" - он размышляет о том, как будет одет в день увольнения.
Вот почему я смотрел на разложенный
почти полный дембельский комплект с чувством глубокого удовлетворения. Прежде
всего шинель, которую, расчесывая
специальной металлической щеткой, я сделал по длине и густоте ворса похожей на
лохматую шкуру странного серозащитного
зверя. Далее - "парадка". Операцию, над которой мучился Шарипов, я уже
провел и обладал роскошными
брюками. На китель были нашиты совершенно новые шевроны, петлицы, а также
офицерские пуговицы - они в отличие от
солдатских густо-золотого цвета. Погоны пропитаны специальным клеем, что делает
их твердыми и придает элегантную
четкость всему силуэту. Камал, я знаю, подложил под погоны обычные пластмассовые
пластины и свалял дурака: их
заставят вынуть при первом же построении. Не положено!
Рядом с "парадкой" во фланелевой тряпочке - сияющие значки отличника
боевой и политической подготовки,
специалиста 2-го класса. Кроме того, совсем недавно мне удалось выменять на
офицерские пуговицы комсомольский
значок, не прикалывающийся, как обычно, а привинчивающийся, - жуткий дефицит. В
слесарке мне уже вытачивают для
него латунное оформление в виде взлетающей ракеты. В другой фланельке - пряжка,
которую при помощи наждачной
бумаги, специальной пасты и швейной иголки я довел до такого совершенства, что,
глядя в отполированную поверхность,
можно бриться. Нерешенная проблема-ботинки: надо бы нарастить каблуки. Все это
отлично делает полковой сапожник,
мой земляк, но даже из земляков к нему выстроилась такая очередь, что до меня
дело дойдет лишь через месяц.
Чемодан, Он небольшой, потому что везти особенно нечего, но зато на
крышке я изобразил взлетающий самолет и
надпись "ДМБ-1985". Наивно думать, будто с таким чемоданом меня выпустят за
ворота части, но и мы тоже два года не
зря служили! Делается это так: рисунок заклеивается полиэтиленовой пленкой, хуже
- бумагой (может промокнуть) и
закрашивается под цвет чемодана, когда же опасность минует, маскировка
срывается. Военная хитрость!
И, наконец, дембельский альбом. Мой - высшего качества, в плюшевой
обложке. Он пока девственно чист, хотя я
приготовил для него несколько отличных фотографий, запечатлевших мою солдатскую
жизнь и ребят из батареи. Я мыслю
альбом так: фотографии с пояснительными подписями и несколько страниц для
пожеланий и напутствий однополчан. На
память. Но чаще всего дембельские альбомы напоминают альбомы уездных барышень, о
которых писал А. С. Пушкин. Это
соображение я высказал еще в начале службы рядовому Мазаеву. Я вклеивал в его
альбом фотографии и умирал со смеху.
Нужно знать Мазаева: парень восемь на семь, глаза в разные стороны, двух слов не
свяжет, если только при помощи
фигуральных выражений, глубоко чуждых армии и печати.
Альбом у него был такой. На первой странице - сплошные виньетки и
надпись: "Слава Советским Вооруженным
Силам!" На следующей - вырезанный из "Советского воина" плакат времен
гражданской войны: "Ты записался
добровольцем?" Под плакатом приклеена подлинная повестка. На следующих страницах
- фотографии: Мазаев с автоматом,
Мазаев со снарядом, Мазаев в окружении земляков, Мазаев на плацу... Были еще
какие-то "фотки", но самая умора дальше:
фотография очень хорошенькой девушки и письмо, начинавшееся словами: "Дорогой,
любимый Антон!" Весь юмор в том,
что за два года - это знала вся батарея - Мазаев не получил от девчонок ни
одного письма, но, главное, имя "Антон" было
явно и неумело переправлено из имени "Андрей". Любовную страницу украшали
виньетки с целующимися голубками.
В довершение ко всему он оказался любителем поэзии. Из каких журналов и
книг взялись эти стихи, не знаю.
Одно, помню, заканчивалось:
Мир на белом свете будет -
Я страну свою люблю.
Спи, Отчизна, спите, люди,
Потому что я не сплю!
Я попытался представить себе неспящего Мазаева и захохотал: с койки его
обычно поднимала только
крупнокалиберная ругань прапорщика Высовня. Мой работодатель, который к смеху-то
вообще относился подозрительно,
услышав, как я потешаюсь над его альбомом, влепил мне такую затрещину, что
теперь на вопросы врачей, имел ли травмы
черепа, отвечаю уклончиво.
Первое время все эти мелочные приготовления, споры до хрипоты, в чем
лучше прийти - в "парадке" и ботинках
или в "пэша" с белоснежным подворотничком и сапогах - казались мне смешными.
Главное - дождаться, а там какая
разница, в чем ехать домой, лишь бы домой! И только теперь мне стало понятно,
что преддембельская суета идет не от
дурацкого щегольства, вернее, не только от него, а от стремления заполнить,
заглушить томление последних месяцев,
которые тянутся, тянутся и не кончатся, кажется, никогда.
Но есть у меня и другая версия. Однажды ты начинаешь понимать, что скоро
нужно будет уходить из этого
городка, знакомого до выбоин на асфальте, уходить от друзей-однополчан, от
командиров, уходить в ту, былую жизнь, где у
тебя пока нет места. И мне кажется, что вся наша альбомно-чемоданная суета -
только способ заглушить чувство
неуверенности, облегчить расставание с армией, ставшей если не родным, то очень
привычным домом... Вы скажете, что две
эти версии противоречат друг другу. Возможно, но ведь и душа солдатская все-таки
посложней, чем передовые статьи в
нашей газете "Отвага".
В минуту глупой откровенности я пытался растолковать свои теории Зубу, но
он угрюмо выслушал меня и обозвал
идиотом, потому что, имея земляка в типографии, я собираюсь оформлять
дембельский альбом общедоступными
плакатными перьями. Другое дело - настоящий наборный шрифт! Разумеется, в тот
раз я, не задумываясь, послал
ефрейтора к чертям собачьим, но теперь... Теперь придется соглашаться и шлепать
на поклон к Жорику Плешанову, чтобы
выручить этого бунтаря-доходягу Серафима Елина.
Отправившись искать Зуба, я сначала заглянул в штаб дивизиона, чтобы
прихватить и свой альбом, хранящийся в
шкафу вместе с карандашами, кистями, красками, тушью, рулонами бумаги.
Наш дивизионный штаб состоит из большого, заставленного казенной мебелью
холла и трех кабинетов,
принадлежащих соответственно комдиву, отбывшему в отпуск, начальнику штаба и
замполиту. Две первые комнаты были
заперты и даже по случаю воскресенья опломбированы, а вот из кабинета замполита
сквозь неплотно прикрытую дверь
доносился разговор, и прелюбопытнейший. Разумеется, я не стал вставлять ухо в
щель, мне и так все было слышно. В конце
концов я принимал присягу и умею хранить военную и государственную тайну.
- Послушай, Уваров, ты сам в батарее порядок наведешь или тебе помочь? -
сурово спрашивал замполит.
- Товарищ майор, я же вам доложил, - раздраженно объяснялся наш комбат, -
ничего не случилось, просто молодые
устроили возню... Защитнички!
- А "старики" полезли разнимать? - иронически осведомился майор.
- Да, мне так доложили.
- Удивительное дело: у всех молодые как молодые, а у тебя какие-то
игрунчики! То синяк под глазом, то пуговицы
с мясом выдраны, то чья-нибудь мамаша пишет мне душераздирающие письма и
грозится министру обороны
пожаловаться... Неужели ты всерьез думаешь, что дисциплину в батарее можно при
помощи "стариков" держать?
- Виктор Иванович, а неужели вы думаете, что приказами сверху можно
вытравить то, что у солдат в крови... Я
считаю так: если "дедовщина", несмотря на всю борьбу с ней, существует, значит,
это нужно армии, как живому организму.
Так везде...
- Значит, стихийное творчество масс?
- Да, если хотите... Умный командир не борется со "стариками", а ставит
неуставные законы казармы себе на
службу...
- Умный командир - это ты?
- Во всяком случае, за порядок у себя в батарее я спокоен. Это - главное.
А пуговицы можно пришить.
- Можно. А вот как вернуть парню-первогодку веру в командирскую
справедливость? Или пусть себе вырастает в
держиморду, а потом наводит в батарее террор?
- Дисциплину! - поправил настырный Уваров.
- Террор! И поверь моему опыту, эти заигрывания с казарменной "малиной"
плохо заканчиваются... И для солдат, и
для офицеров...
- А я-то думал, у нас просто откровенный разговор!
- Он и был откровенным. А теперь - официальная часть. Я, товарищ старший
лейтенант, очень уважаю генерала
Уварова, но в академию, считаю, тебе еще рановато! Это во-первых! Второе:
послезавтра собрание, и я хочу тебя
предупредить, что самых резким образом поставлю вопрос о состоянии политиковоспитательной
работы в шестой батарее.
Третье: пришли ко мне Елина! Прямо сейчас...
- Есть.
- И еще один вопрос... Может быть, некстати.. Вы помирились с Таней?
- Так точно! - отчеканил комбат. - Разрешите идти?
- Идите...
Кипя так, что из-под фуражки вырывались струи пара, старший лейтенант
выскочил из кабинета и остолбенел,
уставившись на меня. Но я смотрел на него совершенно пустыми глазами, как
разведчик, работающий по легенде "немого".
Решив, видимо, что мне ничего не было слышно, Уваров хлопнул дверью и вылетел на
улицу, следом за ним, сжимая под
мышкой альбом, выбежал и я.
О, если бы такой разговор услышал, например, младший сержант Хитрук,
через полчаса о нем знали бы даже
неходячие больные из санчасти капитана Тонаева. А все-таки интересно! Папанькато
у нашего комбата, как известно,
генерал-лейтенант и, значит, Уваров как бы "лейтенант-генерал". Но замполит -
мощный мужик, никому спуску не дает,
будь у тебя родитель хоть генерал, хоть адмирал, хоть начальник "Военторга".
Впрочем, все равно Уварова пошлют в
академию, поэтому меня больше волнует, чтобы Елин Осокину лишнего не наговорил,
а то оборвут "старики" моему
Серафиму крылышки...
- Я тебя, сыняра, спросил, что было после письма? - задыхаясь от злобы и
бега, перебивает Цыпленка Зуб. - Ты
оглох, что ли?
Но я и сам могу рассказать Зубу, что случилось потом, после письма...
Лейтенант Косулич выяснил, что в казарму Елин не возвращался, и тут же
позвонил домой комбату. Узнав о
случившемся, Уваров оцепенел: ведь он-то знал всю предысторию в деталях. И вот -
пожалуйста, как говорится, той же
ночью... Комбат, поколебавшись, разбудил Осокина и доложил все, как есть. Майор
приказал поднять батарею по тревоге -
и цепь замкнулась: в казарму вбежал дневальный и крикнул: "Батарея, подъем! - а
потом, после секундной паузы, добавил:
- Тревога!"
Тревога... Нет, не тревога на душе, а ужас перед тем, что могло уже
случиться...
Вполоборота к нам, тараторя о глупом Елине, ста днях, беременной жене,
вприпрыжку несется Цыпленок. Рядом,
тяжело сопя, воткнувшись взглядом в землю, громыхает Зуб. И мне совершенно ясно:
если с Елиным что-нибудь случится,
я схвачу Зуба за глотку и буду душить до тех пор, пока не заткну это проклятое
сопение!
На полном ходу мы влетаем в автопарк. Часовой вместо уставного "стой-ктоидет"
приветливо кивает: мол,
поищите и здесь, коли вам делать нечего.
В темноте автопарк похож на фантастический зоосад, где в огромных
вольерах дремлют гигантские стальные
единороги. Когда много времени проводишь возле самоходки, совершенно забываешь о
ее назначении - машина и машина.
Только иногда, зацепившись взглядом за отполированный пятидесятикилограммовый
снаряд, вдруг понимаешь: да ведь
это же смерть, которую ты будешь отмерять в случае чего собственными руками,
составляя заряд. И ведь тоже на первый
взгляд все безобидно: набитый порохом стержень, а на него нужно надеть, в
зависимости от дальности цели, несколько
начиненных взрывчатой смесью "бубликов". Вот и все. Потом прозвучит команда, и
одна за другой, словно рассчитываясь
по порядку, самоходки с грохотом тяжело припадут к земле и окутаются клубами
дыма. В небе раздастся шелест, именно
шелест снарядов, и где-то, километрах в пяти отсюда, взлетят на воздух позиции
"воображаемого противника".
На крыле нашей самоходки, скрестив по-турецки ноги, сидит Шарипов и
привычно, словно перебирая четки,
полирует суконочкой дембельскую пряжку. Перед Камалом вытянувшись стоит
преданный Малик.
- Все ангары проверил? - спрашивает Шарипов.
- Все! - со вздохом отвечает Малик.
- Под брезент заглядывал?
- Конечно!
Шарипов сокрушенно цокает, задумчиво оглядывается и тут замечает нас.
- Елина здесь нет! - сообщает он. - Совсем пропал!
- Я же говорил, нужно искать на полигоне! - радостно подхватывает
Цыпленок.
- Не знаю, не знаю... - качает головой Шарипов. - Не к добру ты. Зуб,
вчера с альбомом бегал! Чтоб мне
провалиться...
Зуба я нашел на волейбольной площадке, он был в своем репертуаре: орал на
молодого за то, что тот неправильно
подает мяч, и обещал открутить ему голову. На меня ефрейтор сначала вообще не
обратил внимания - обиделся, видите ли!
Я показал ему издали свой альбом и спокойно наблюдал, как на сердитом зубовском
лице борются два чувства: презрение к
нарушителю традиций и желание оформить дембельский альбом по высшему классу.
Спустя несколько минут мы уже сидели в солдатской чайной и в знак нашего
примирения распивали бутылочку
молока, закусывая песочными пирожными. В армии кормят сытно, но однообразно. Это
естественно: попробуй угодить на
все вкусы тысячной ораве, поэтому солдат постоянно испытывает желание съесть
"что-нибудь вкусненькое". Я, например,
выяснил, что жить не могу без творога, который не особенно и любил на
"гражданке". А теперь мне даже по ночам снится
вкус творога.
Я терпеливо слушал занудливые разглагольствования Зуба. Сначала он
жаловался, что во времена его далекой
армейской молодости "сынкам" вообще запрещалось ходить в чайную, а теперь - о
время, о нравы! - любой "салабон"
может спокойно вломиться и кайфовать, сколько влезет. Поэтому и очередь к
прилавку появилась, а ведь раньше не было!
Потом ефрейтор с туманной угрюмостью стал распространяться об одном нарывающемся
на неприятности "старике",
которому сопливые "салаги" дороже, чем однопризывники. Наконец, он дошел до
Елина...
- Слушай, Санек, - дипломатично приступил я к делу. - Не трогал бы ты
парня. Ему и так тошно.
- Ничего с ним не сделается, пусть жизнь узнает!.. Еще огрызается! Да я
"старику" в глаза боялся смотреть. Он
меня еще узнает. Пионер-герой!
- Санек, - зашел я с другого бока, - ну, помордовали тебя на первом году,
лучше ты, что ли, от этого стал?
- Жизнь узнал! - стукнул он себя в грудь. Я задумался: с такими, как Зуб,
нужно быть терпеливым, словно санитар
из дурдома. Вот вообразил он себя выдающимся учителем жизни, и хоть ты
застрелись. Оставалось последнее - бить на
жалость, и я мысленно попросил у Елина прощения за разглашение секретов его
личной жизни.
- Санек, ты же видишь, с ним что-то происходит, а после вчерашнего письма
он вообще ничего не соображает.
- Из-за крысы, что ли?
- Точно. А ты психолог! Понимаешь, старый, девчонка его бросила - замуж
выходит... Елин-то, балбес, доверил
другу приглядывать. Ну, и сам знаешь, как бывает.
- Знаю! - презрительно бросил Зуб и с сочувствием добавил: - На первом
году из-за такого и глупостей наделать
можно. Да-а...
Итак, мой расчет оказался правильным, я ведь знал, что где-то в Пензе
почти два года Зуба ждала девушка, его
однокурсница, писала письма, наверное, любила по-настоящему. И теперь, проведав
о горе Елина, ефрейтор почувствовал к
нему сострадание, конечно, не без тени самодовольства.
- Ладно, - подытожил Зуб, допивая молоко, - я об этом не знал. В принципе
он парень неплохой, по специальности
опять-таки старается. Я вообще-то доволен, что он у нас теперь заряжающий. Нет,
какие все-таки крысы бывают, а? Ладно,
больше трогать не стану. Но и его предупреди. А то: "Не буду!" Я ему - не буду!
И ты тоже заступник нашелся. Я тебе,
Лешка, прямо хочу сказать: кончай с этим. А то знаешь...
Зуб из того типа людей, которых в народе называют "псих-самовзвод", и
если бы в ту минуту я не. заверил его в
полной преданности, разговор бы пропал даром.
В том, что печать - огромная сила, я убедился на примере своего друга
Жорика Плешанова, угодившего с
распределительного пункта прямиком в типографию солдатской газеты "Отвага".
Сначала он страшно возмущался: мол,
его, "уникального специалиста", сделали простым наборщиком! Но поскольку
редактор - должность офицерская, а Жорик
начал свою армейскую карьеру со звания рядового, пришлось ему смириться. Очень
скоро мой друг энергично включился в
газетную жизнь, отличительная черта которой - тайное противоборство сотрудников
редакции и работников типографии,
ведь каждые считают, что газету делают именно они! Поэтому, всякий раз
усаживаясь за рычагастый линотип, Жорик
скраивал такую физиономию, будто хотел сказать: "Ну, и что вы сегодня
нацарапали, писатели?" Первое время, набирая
тексты, он даже пытался редактировать заметки, но это продолжалось до взбучки,
устроенной редактором капитаном
Деревлевым.
О капитане стоит сказать особо. Когда бы я ни заглянул в редакцию, он,
как-то странно вжав голову в плечи,
расхаживал по комнате, курил одну папиросу за другой, стряхивал пепел по углам и
комментировал международную
обстановку. Сотрудники внимательно кивали головами, даже задавали наивные
вопросы, но я уверен - ни одно капитаново
слово не застревало у них в голове. Увидев меня, редактор говаривал: "А-а,
Купряшин! Привет военкору. Стой и слушай". Я
стоял и слушал о безнадежной борьбе подточенного коррупцией правительственного
аппарата Италии с мафией, о трудных
путях португальской революции, о коварном насаждении американского образа жизни
в Западной Европе, о фашистских
недобитках, скрывающихся в бескрайних латифундиях Бразилии... Если где-то
недавно в результате взрыва террористов
погиб новоиспеченный правящий кабинет, то капитан тут же перечислял имена
усопших министров, излагал их краткие
биографии, не забывая проанализировать политические убеждения, а в довершение
набрасывал возможный список нового
кабинета - и никогда не ошибался!
Совершенно уморительно Деревлев распекал свой личный состав, того же
Жорика. Поставив провинившегося по
стойке "смирно", редактор начинал: "Ну что, ребенок в погонах, доигрался? Гайдар
в шестнадцать лет полком командовал.
Рембо в двадцать лет уже бросил писать стихи. Галуа в твоем возрасте был
гениальным математиком. Моцарт в пять лет
сочинял музыку..." Это перечисление могло про
...Закладка в соц.сетях
