Жанр: Драма
Козленок в молоке
... Гоголевский, но пошел мокрый поганый снег, и я
пригласил его к себе домой. Мы выпили, разговорились, и он рассказал, как
десять лет назад его, студента последнего курса строительного института,
перед самым распределением (светил ему Крайний Север, а жене оставалось
еще два года учиться) вызвали в партком, и незнакомый серьезный дядя,
тщательно побеседовав с ним и проявив доскональное знание самых мелких
подробностей его биографии, вдруг напрямик предложил поработать в органах.
Зарплата — порядочная, надбавка за звание и выслугу, лечебные, бесплатный
проезд в общественном транспорте, а главное — Москва и, что еще главней,
квартира всего через пару лет. Сергей Леонидович согласился и не жалеет, тем
более что поначалу работал он почти по специальности — курировал
строительные организации, где больше занимался хищениями фондированных
материалов, и только один раз, когда новый дом треснул поперек, слегка
запахло антигосударственной деятельностью. Но потом его вдруг бросили на
творческую интеллигенцию, а там — сам черт не разберет! Хорошо, хоть жена у
него начитанная, постоянно ходит по театрам и выставкам с подругой и всегда
можно проконсультироваться. "Куда катимся?" — совершенно искренне
причитал он, обхватив руками взлохмаченную голову.
— Не горюй, Серый! — успокаивал я. — Докатимся — узнаем...
— Вот ты, талантливый парень, — продолжал он, — чтобы книжку свою
издать, разную сволочь с шалавами на квартиру к себе пускаешь! А у нас...
Думаешь, кто-нибудь о державе думает? Никто! Сейчас садовые участки по
управлению распределили, никакой оперативной работы: все кирпич ищут... А я
ведь раньше строителей курировал, так мне проходу не дают: помоги, помоги...
А что я им, украсть, что ли, помогу?!
— Не помогай им! — посоветовал я.
— Им не помогу. А тебе помогу! Давай я по начальству доложу: мол, есть
хороший парень, талантливый. Позвоним куда надо... У нас в "конторе" у
одного генерала сын стихи пишет, хреновые-прехреновые, так уже две книжки
издал! Позвонить?
— Не надо.
— Да ты не бойся! Никто не узнает. Мы же — могила...
— Могилы тоже иногда разрывают! — ответил я.
Возможно, это был один из самых дальновидных поступков в моей жизни.
Потом у Сергея Леонидовича начались обидные неприятности с женой:
оказалось, по выставкам и театрам она ходит не с подружкой, а с другом --
каким-то заню-ханным художником-авангардистом, и продолжается это уже давно.
Однажды вечером Сергей Леонидович заявился ко мне с чемоданом, разъяснил,
что ушел из дому навсегда, и остался жить в моей квартире. Горе, понятное
дело, топили в портвейне, а портвейн, как известно, напиток
мизантропический. Разговоры наши были под стать наливаемому.
— Подведу я его под статью. Точно подведу! Он у меня на мордовском
солнышке погреется! — бешено глядя в ненавистное пространство, угрожал
Сергей Леонидович, имея в виду художника-авангардиста. — Мой кореш как раз
МОСХ курирует. Я попрошу — он не откажет. Тем более что его бабе тоже
какой-то режиссеришко звонить повадился... Подведу под статью!
— И подведи! — обезволенный нездоровым напитком, кивал я.
— Нет, не подведу, — качал лохматой головой Сергей Леонидович. — Как
я потом людям в глаза смотреть буду? Невинного человека на нары! Я ведь не
Ежов какой-нибудь... Я лучше его застрелю, а потом и сам застрелюсь! Я тебе
своего табельного "Макарова" показывал? Нет? Принесу... Застр-релю гадину!
— Правильно, его застрели, а себя не надо! — умолял я. — Хороших
людей и так мало...
— Дай я тебя поцелую!
Я даже познакомил в психотерапевтических целях своего безутешного друга
с одной молодой общедоступной поэтессой, однако наутро он заявил, что лучше
его беспутной жены все равно никого нет, а эти поэтессы вообще какие-то
ненормальные и трахаются даже как-то ямбом. В конце концов он пришел к
мысли, что разумнее всего будет застрелить жену и сдаться начальнику своего
отдела. С этим Серый от меня и выбрался, а через два дня позвонил и сообщил
о полном примирении с женой, она попросила прощения и объяснила свое
поведение тем, что он вечно пропадал на службе и совсем ее забросил. Так
сказать, невольный протест любящей женщины в неадекватной обстоятельствам
форме. А безутешному авангардисту, чтобы только отвязаться, он с помощью
своего кореша организовал двухгодичную стажировку в Римской Академии
художеств. Тот там так и осел.
После того случая Сергей Леонидович стал уделять семье больше внимания,
утихомирив свою неадекватную супругу двойней. Мы с ним почти не встречались
и не вели разговоров об антигосударственных настроениях в среде творческой
интеллигенции. Правда, несколько раз он вызывал меня на явочную квартиру --
в номер гостиницы "Украина" — и просил до получки то четвертак, то
полтинник: с рождением двойни расходы резко возросли, а я как раз напал на
золотую жилу — пионерские приветствия, без которых, если помните, в ту пору
не обходилось ни одно стоящее общественное мероприятие. Принимая у меня
деньги, он каждый раз хватался за голову и говорил: "Куда катимся! Майор КГБ
у писателя деньги до получки сшибает. А если завтра, бляхопрядильный
комбинат, я у ЦРУ взаймы попрошу? Плохо это кончится, ох плохо!"
Вот почему, говоря с ним по телефону в холле ЦДЛ, я был почти уверен,
что вызывает он меня в основном, чтобы призанять очередной четвертак...
В гостиницу "Украина" меня после долгих препирательств со швейцаром
все-таки пропустили. Я постучал в дверь номера.
— Заходи! — донеслось из глубин. Сергей Леонидович лежал на диване и,
прихлебывая пиво, смотрел футбол по телевизору.
— Прибыл по вашему приказанию! — отрапортовал я и отдал честь.
— К пустой голове руку не прикладывают. Садись! Бери стакан. Пиво
свежее. Чешское. Я сел. Он встал, убавил звук:
— Ну, что новенького?
— Да так все как-то...
— А что там у тебя за гений появился?
— Витек?
— Витек.
— Хороший парень. Талантище. Такой романище написал!
— Почитать дашь?
— Конечно, — ответил я и достал из портфеля папку.
— Ну-ка подожди! — Он не глядя сунул папку в свой портфель и прибавил
звук.
Раздался рев трибун. Спартаковский полузащитник вышел один на один с
динамовским вратарем и засандалил точно в штангу...
— Козел! Куда катимся?! — Он снова убавил звук и посмотрел на меня:
— А ты-то что с этим парнем носишься?
— Из чувства справедливости!
— Молодец! Парень-то наш?
— Еще бы!
— Тогда трудное дело затеял.
— Трудное, — согласился я.
— Трудное, но нужное. Погоди-ка... — Он подвинул к себе телефон и
набрал номер. — Николай Николаевич! Привет. Сергей Леонидович беспокоит!
Как ты там в своем мелкобуржуазном болоте? Квакаешь? Говорят, у вас там
молодые таланты косяками ходят?.. Не ходят. А единичные экземпляры? Тоже
нет... А этот, как его бишь... — он прикрыл трубку ладонью и вопросительно
посмотрел на меня.
— Акашин, — подсказал я.
— А вот Акашин?.. Нет, за ним ничего нет. Наоборот. Я тут его роман
начал читать... — он снова прикрыл трубку.
— "В чашу", — подсказал я.
— ..."В чашу" называется. Просто охреневаю!.. И ты тоже? Ну, вот
видишь, а то все жалуешься: нет молодежи, нет молодежи... Давай вместе
помогать парню! Ты со своей стороны, мы со своей... Уже помог? Молодец! А
что там с Чурменяевым?.. Да понятное дело — мразь: за бейкеровскую горбушку
отца родного продаст! Хуже Костожогова какого-нибудь... Вот и давай свои
кадры готовить! Устукались!.. Как мои близнецы? Растут. Жена-то различает, а
я иной раз путаю. Ну, бывай, на пленуме увидимся...
Сергей Леонидович положил трубку, взялся было за стакан пива, но тут на
экране снова возникла какая-то суета в штрафной площадке, и он прибавил
звук. Опять раздались рев трибун и захлебывающийся голос диктора.
Динамовский нападающий вышел один на один со спартаковским вратарем и
въяремил мяч точно ему в пах, так что голкипер скрючился и упал на
вытоптанную землю.
— Куда катимся? — вздохнул Сергей Леонидович и выключил звук, — Нам
бы с тобой этого Акашина на международный уровень вывести. Там их пощупать!
Думаю, можно. Вон, Николай говорит, здорово твой паренек сочинил --
оторваться не может. А Горынин — профессионал, зря не скажет...
— Других не держим! — ответил я с тихой гордостью.
— Ну ладно. Давай подумаем, как сделать, чтоб на твоего Акишина
идеологический противник внимание обратил. Роман — дело хорошее, но тут ход
нужен. Скандальчик! История какая-нибудь с легким запашком, чтоб клюнули...
Знаешь, как сомов на тухлых лягушек ловят? А мы прикроем...
— Надо подумать.
— Вот и думай! Голова у тебя хорошая. И я тоже подумаю. На Ирискина у
тебя есть выход? От этих ирискиных вся информация на Запад ползет. Враги!
— Поищу! — пообещал я.
— Ищи и звони. Не забывай старого друга!
Я встал.
— Вот черт, совсем заработался, — спохватился Сергей Леонидович. --
Ты деньгами случайно не богат?
— Небогат, но есть немного.
— Ты уж извини, четвертачок, как обычно! Через неделю отдам...
Я полез в карман.
16. В ОЖИДАНИИ ВИТЬКА
Когда я вернулся домой, Витька еще не было. Я слегка приложился к
"амораловке" и сел за пионерское приветствие. Приветствия — мой конек!
Сколько я написал их, пожалуй, не сосчитаешь! Не работа — удовольствие.
Некоторые специалисты считают, что во всей мировой литературе не более
дюжины основных сюжетов, остальное — вариации. Если же говорить о
пионерских приветствиях, то существует единственный сюжет, открытый в
тридцатые годы. Все остальное — модификации.
Я достал одну из своих предыдущих работ — копии у меня подшиты в
специальную папку — и начал перелицовывать. Делается это так. Например, в
старом варианте читаем:
Реет над нами победное знамя,
И, словно клятва, доносится клич:
Мы счастливы жить в одно время с вами,
Дорогой Леонид Ильич!
Кстати, это было одно из лучших моих приветствий. Рассказывают, еле
переставлявший ноги Брежнев даже заплакал от избытка чувств. В результате я
не только получил обещанный гонорар, но еще и бесплатную путевку в Болгарию
на Золотые Пески. Там у меня состоялся головокружительный роман с черненькой
и сладкой, как лакричный леденец, Снежаной из Тырново. Мы отплывали далеко
от берега и любили друг друга в открытом море, захлебываясь счастьем и
горько-соленой водой. Пожалуй, лучше мне было только с Анкой... Снежана
втрескалась в меня по самое некуда. Она все допытывалась, неужели после
всего случившегося мы можем расстаться, а я энергично кивал головой, что у
болгар, в отличие от всех других народов, означает "нет, никогда!".
Она все время спрашивала, люблю ли я ее больше жизни, а я отрицательно
качал головой, что по-болгарски, наоборот, означает "да". Неправда, что
лучше всего объясняться с женщинами по-французски. Только — по-болгарски!
Но вернемся к приветствию. Понятно, что со времени написания
предыдущего жизнерадостного текста политическая ситуация в стране резко
изменилась, и приветствие настоятельно требовало принципиальных коррективов,
отражающих новую объективную реальность в Отечестве. Подумав, я пересочинил
так:
Реет над нами победное знамя,
И, словно клятва, доносится клич:
Мы счастливы жить в одно время с вами,
Дорогой Михаил Сергеевич!
Конечно, не шедевр, но если чтец-декламатор сделает ударение на
последнем слоге — "Сергеевич", — сойдет. Работа шла радостно и споро, но
впоследствии, когда текст был уже готов и сдан заказчикам, возникли
трудности. В частности, с этим четверостишием. И хотя я к тому времени
сбежал в Семиюртинск, меня там разыскал — через Сергея Леонидовича --
идеолог Журавленке, как раз курировавший это приветствие.
— Не пойдет! — крикнул он сквозь междугородный телефонный треск. --
Вы игнорируете новые реалии общественной жизни. И потом, что это еще за
"Сергеевич"? А производили впечатление сообразительного человека. Надо
переделать!
Реалии к тому времени, не без моей помощи, действительно изменились:
завыли свежие ветры и объявилась перестройка. Пришлось напрячься:
Свежими ветрами вздыблено знамя.
Клич перестройки нам дорог и мил:
Мы счастливы жить в одно время с вами,
Дорогой Горбачев Михаил!
Новый вариант я переправил в Москву с Эчигельдыевым, вызванным на
какое-то совещание. Через день снова позвонил рассерженный Журавленке:
— Вы что-то недопонимаете! Где новое мышление? И как вообще можно
обращаться к генеральному секретарю по имени? Срочно переделать!
— Понимаете, я сделал это абсолютно умышленно...
— Тем хуже для вас!
— Выслушайте! Чем отличается новый лидер государства от прежних? Или
вы считаете, Михаил Сергеевич ничем от Леонида Ильича или Константина
Устиновича не отличается?
— Нет, я так не считаю! — поспешно ответил Журавленке. — Он
руководитель нового типа.
— А раз он руководитель нового типа, то и обращаться мы к нему должны
по-новому! Согласны?
— Согласен.
— А если мы обращаемся к нему по-новому — "Горбачев Михаил", то
подчеркиваем тем самым его прирожденный демократизм!
— Вы так считаете? — после долгого молчания спросил Журавленко.
— Ну сами посудите, американцы ведь не обращаются к своему президенту
Рональд Уилсон Рейган?
— Резонно. Я должен подумать.
Он подумал и разрешил все оставить, как есть, только попросил дописать
еще кусок про новое мышление. Я дописал: очаровательные девчушки с большими
белыми бантиками в косах под звонкий смех зала уносят со сцены "старое
мышление" — мерзкие, неприлично сморщенные мозги из раскрашенного
папье-маше, и приносят из-за кулис другие — из того же папье-маше, но
большие, красивые, налитые соком созидательной мысли... Горбачев
присутствовал на конференции и пришел от пионерского приветствия в восторг.
Он только что встречался с Маргарет Тэтчер в Лондоне, и железная леди звала
его попросту — Майкл. Генсеку очень понравилось, что во вверенной ему
стране даже дети зовут его просто "Михаил". Приступая к реформам, он очень
переживал, сможет ли расшевелить эту дремлющую азиатскую махину, а тут --
сразу такой энергичный отзыв с самого юного фундамента державы! Забегая
вперед, скажу, что Журавленко за чуткость к общественным переменам резко
повысили. Впрочем, он и в самом деле оказался чутким человеком: одним из
первых переметнулся на сторону Ельцина и в следующий раз позвонил мне как
руководитель предвыборной кампании первого российского президента. По его
заказу я придумал плакат, который вы все, конечно, помните! Вообразите: на
огромном глянцевом листе в цвете изображены три богини (позировали, между
прочим, победительницы конкурса "Мисс Бюст-1989"), а чуть в сторонке --
задумавшийся Парис, очень похожий на рядового избирателя. Но главное — мои
стихи:
На месте Париса
Я б выбрал Бориса!
Этот плакат был перепечатан всеми демократическими газетами и
журналами. Меня пригласили в семиюртинский общественный комитет поддержки
Ельцина и выдали в качестве премии сто долларов — это была первая честно
заработная валюта в моей безвалютной жизни! Вполне возможно, что меня ждала
блестящая политическая карьера, и Журавленко даже справлялся, когда же я
наконец вернусь в Москву, но по трагическим обстоятельствам я медлил и к
тому же имел неосторожность почти бесплатно сочинить агитационные стихи для
кумырского отделения либерально-демократической партии:
Хочешь порядка во всем и всегда --
Смело скажи Жириновскому — да!
Моя мелкая политическая беспринципность стала известна, это все и
погубило. Увы, я слишком поздно понял, что беспринципность должна быть
последовательной и крупномасштабной — только в таком случае можно
рассчитывать на политическую карьеру. Именно так поступал сам Журавленко.
Кстати, он уже сбежал от Ельцина и теперь организовал собственную партию
демократического патриотизма. Подозреваю, что Журавленко сам теперь будет
баллотироваться в президенты. Незадолго до вылета в Катанью я сочинил по его
просьбе такую подпись к будущему предвыборному плакату:
Есть у демопатриота
Ежедневная забота --
Смысл и жизни, и борьбы:
Отряхнуть народ от лени
И поднять его с коленей,
А Россию — на дыбы!
Но денег пока не получил...
Да, Горбачева погубила любовь к чутким, сметливо-переметливым
соратникам. А Ельцина доконает его нездоровая любовь к сподвижникам,
владеющим иностранными языками! Понятная слабость для человека, не
получившего в юности порядочного образования... Но тут трудно удержаться и
не вспомнить историю, приключившуюся с Недвижимцем. Он в свое время окончил
сельскую школу, где иностранный язык по причинам бездорожья и удручающей
удаленности от очагов культуры вообще почти не преподавали, если не считать
уроков школьного завхоза, которого в конце войны немцы угнали на работу в
Германию, но подоспевшие наши на полпути отбили и вернули домой. Так вот,
Недвижимец, даже разбогатев, долго не мог жениться, потому что непременно
хотел взять девушку, в совершенстве владеющую одним из европейских языков,
предпочтительно английским. Он даже сваху за большие деньги нанял, и та все
же нашла. Девушка была так себе, не первой свежести, но окончила спецшколу,
стажировалась за границей и на языке Шекспира щебетала, как птаха. Первое
время Недвижимец был положительно счастлив. Но потом стал замечать за своей
женой разные странности: то она засмеется невпопад, то яичницу на сметане
поджарит... Решил навести справки и выяснил: спецшколу она действительно
окончила, но спецшкола эта была особенная, единственная в Москве, где
применялась уникальная методика обучения иностранным языкам детей с
дефектами умственного развития. Методика оказалась чудодейственной, ума она,
правда, не прибавляла, но совершенное знание иностранных языков
обеспечивала. Автор методики, он же директор школы, защитил на этом
диссертацию и получил золотую медаль ВДНХ. А жена Недвижимца чуднела день
ото дня. Тут как раз начались гайдаровские реформы, и она, увидав в
телевизоре какого-нибудь министра-реформатора, хлопала в ладоши, пускала
пузыри и кричала: "А я с ним в одной школе училась!.." Недвижимец хотел было
развестись, да куда там h она уже забрюхатела. Сначала он очень
переживал, особенно за будущего ребенка, но потом рассудил: если после
окончания этой спецшколы люди аж до министров выросли, то что, собственно,
беспокоиться... Сейчас его странноватенькому сыну только три года, но
Недвижимец уже заранее оплатил ему место в этой замечательной спецшколе!
...Витек воротился поздно и был хмур до неузнаваемости.
— Ну и как воспоминания? — спросил я.
— Иди ты со своей старухой!
Далее последовало замысловатое крупноблочное ругательство, которое,
конечно, не под силу выдумать одному человеку, и могло оно родиться только
усилиями многих поколений отечественных строителей в условиях чудовищной
организации труда. Выразившись, Витек проследовал в ванную. Но сразу
вернулся с тюбиком шампуня:
— А поядреней у тебя ничего нет?
— В каком смысле?
— Ну, какого-нибудь хозяйственного мыла?
— Нет.
— А стиральный порошок есть?
— Есть, под ванной.
Из любопытства и сострадания я пошел за ним следом. Витек нашел
непочатую коробку "Лотоса", надорвал и полностью высыпал в горячую воду.
Потом разделся и влез по горло.
— Спинку потереть?
— Иди ты!
Далее последовало еще более замысловатое ругательство, отличающееся от
предыдущего примерно так же, как "Фауст" Гете отличается от "Фауста" Марло.
Могуч и неисчерпаем русский народ!
В это время позвонил Жгутович:
— Спишь?
— Тружусь.
— Слушай, может, Арнольду позвонить? Пусть еще "амораловки" подошлет!
— Совсем плохо?
— Да хуже некуда... Позвони, а?
— Вот ты и позвони! Я тебе сейчас телефон продиктую.
— Нет, ты позвони. Он на меня тогда в ресторане обиделся!
— И правильно сделал! Не будешь над людьми насмехаться. Он же не
виноват, что ты в Москве родился...
--- Позвони, — продолжал клянчить Жгутович. — Жена уже на пределе! А
может, у тебя все-таки осталось?
— Ладно, позвоню, — согласился я, глянув на бутылку, где было уже не
больше стакана.
А этого для того, чтобы плавно от халтуры перейти к "главненькому",
явно маловато.
— Что там наш Витек поделывает? — спросил воодушевленный Стас.
— Почему это "наш"?
— Ну, твой, твой.
— В ванной, грехи смывает.
— Заезжал в ЦДЛ — только и разговоров о нем, — тоскливо сообщил
Жгутович.
— То ли еще завтра будет!
— А что будет?
— Узнаешь. Ты с Кипятковой знаком?
— Да... Она к нам в магазин заходит.
— Вот, когда в следующий раз зайдет, ты ее про акашинский роман и
спроси... Чего молчишь?
— А чего говорить?
— В среду читай "Литературный еженедельник", там Закусонский про моего
Витька пишет.
— Ну, это еще не слава.
— Курочка по зернышку клюет!
— Ты все равно не выиграешь!
— Выиграю! Так что скорее дочитывай свою энциклопедию, я уже для нее
на полке место освободил. Что ты там еще интересненького вычитал?
— Да все то же, — упавшим голосом сообщил Жгутович. — Революцию в
России, оказывается, тоже масоны сделали. Керенский был масоном. И все
остальные. Ленин, наверное, тоже, но об этом не пишут. Вообще я поражен: как
какая-нибудь мало-мальски историческая личность — так масон; как выдающийся
человек — так масон...
— Может, они оттого историческими да выдающимися стали, что масонами
были?
— Я подумаю...
— Подумай! Спокойной ночи!
Я положил трубку, очень довольный тем, как уел самонадеянного
Жгутовича, и вдруг почувствовал в комнате бодряще-удушливый запах прачечной.
Это был вымывшийся Витек.
— Что это за масоны такие? — спросил он.
— Как бы это тебе попонятнее объяснить, — начал я. — В двух словах
не скажешь. Есть много версий, написаны десятки книг... Но если все-таки в
двух словах, это такое тайное общество...
— Какое же оно, на хрен, тайное, если о нем десятки книг написаны? Это
вроде как у нас на стройке тайное общество было. Три парня стройматериалы с
площадки коммуниздили и на сторону продавали, а нам, чтобы молчали, каждый
день выпивку ставили. Прорабу, правда, деньгами отдавали...
— Накрыли их?
— Не-е... До сих пор коммуниздят!
— Ну вот, — кивнул я, — а ты про масонов удивляешься. То же самое...
И ты на меня, Витек, не злись! Увы, путь к славе вымощен дерьмом. Но победа
не пахнет! Ради этого стоит потерпеть. А я со своей стороны обещаю: старушек
больше не будет. Договорились?
— О'кей — сказал Патрикей! Я пошел спать.
— А мне еще поработать надо...
Но ни спать, ни работать нам не пришлось: в двадцать минут первого
позвонил Одуев и сказал, что я должен срочно приехать к нему домой, что у
него намечается редкостная ночь поэзии и чтоб я обязательно прихватил с
собой "этого с кубиком Рубика и романом "В чашу".
— А ты откуда знаешь?
— Вся Москва знает. Жду с содроганием!
Я растолкал Витька и объяснил, что мы едем в гости.
— Ты охренел — в такое время! — возмутился он, зевая во все лицо.
— У писателей жизнь только начинается. Привыкай! И прими душ — ты
ведь в стиральном порошке.
Виктор, пошатываясь и налетая на мебель, пошел в ванную, и я, видя его
такое беспробудное состояние, на всякий случай сунул в портфель, кроме папки
с романом, еще и бутылку с остатками "амораловки".
17. НОЧЬ ПОЭЗИИ
Родители Одуева в ту пору трудились уже в Америке, очень тосковали по
Родине, но о неизбежном, как смерть, возвращении в Москву думали с ужасом. С
еще большим ужасом думал об этом сам Одуев. Видеомагнитофона, правда, уже не
было — его все-таки украли. Зато на покрытом реликтовой пылью столе стоял
компьютер — большая диковинка в те времена.
Одуев прямо на пороге обнял меня и расцеловал. То же самое он проделал
с Витьком, но при этом несколько раз чихнул из-за простынной свежести,
исходившей от моего воспитанника.
— Молодцы, что приехали! Пошли, с людьми познакомлю!
В комнате двое мужчин азартно колотили по клавишам компьютера. Игра
была незамысловатая: возникавший то в одном, то в другом месте экрана удав
жрал кроликов, и задача состояла в том, чтобы уберечь от него как можно
больше ушастых бедолаг. Если это удавалось, то на экране — в качестве
поощрения — появлялось какое-то членистоногое и принималось с тем же
энтузиазмом жрать беззащитных рыбешек. Задача же оставалась прежней.
Один из мужчин был мой давний знакомый Любин-Любченко, одетый, как
всегда, в старенький кургузый костюмчик с галстуком необязательного цвета --
такие обычно повязывают безымянным покойникам, когда хоронят их за казенный
счет. (Запомнить!) Обтрепанные манжеты рубашки на несколько сантиметров
высовывались из коротких рукавов, и казалось, у Любин-Любченко вместо рук --
копыта. Дополнялось все это длинными немытыми волосами, ассирийской бородкой
и, главное, замечательно алыми, улыбчиво-лоснящимися губами. Словно он
только что съел намасленный блин и теперь удовлетворенно облизывается.
Второй гость был мне незнаком: лет тридцати пяти, тощ и
многозначительно хмур. На самовязаном свитере бессмысленно синел ромбик
выпускника технического вуза. Я почему-то сразу вспомнил один трамвайный
эпизод. Подвыпивший, уже явно успевший несколько раз упасть гражданин
на
...Закладка в соц.сетях
