Жанр: Драма
Козленок в молоке
...и
скандалами, посоветовал Чурменяеву вложить в папку с рукописью сотню-другую
незадекларированных долларов. Это помогло: первый же таможенник зеленые,
конечно, конфисковал, а с ними и рукопись. Автора срочно вызвали в Союз
писателей, мгновенно выдали ему писательский билет (обычно этот процесс
занимает у молодого литератора от пяти до двадцати лет жизни), а через
неделю Чурменяева с треском исключили из Союза писателей в назидание всем
прочим, предпочитающим западных книгоиздателей отечественным. Заодно сняли с
должности и Чурменяева-старшего, дабы руководители среднего звена серьезнее
относились к воспитанию подрастающего в их спецквартирах молодого
поколения...
Так Чурменяев-младший однажды проснулся знаменитым и упоительно
гонимым. Полосы западных газет пестрели заголовками: "Опять — 1937!",
"Новая жертва Бабьего Яра?", "Чурменяев против КГБ"... Все издательства,
которые когда-то отклонили роман "Женщина в кресле", тут же завалили автора
телеграммами с предложениями самых выгодных контрактов. Его книга вышла
почти одновременно в двадцати семи странах, а обозреватель влиятельнейшего
американского еженедельника "Book magazine" назвал свою рецензию "Чурменяев
— Достоевский сегодня". Зацеписто, конечно, но других русских писателей он
просто не знал. В КГБ сформировали специальную оперативную группу под
кодовым названием "Гинеколог" исключительно для контроля за писателем
Чурменяевым. Во главе группы поставили генерал-лейтенанта, хорошо
знавшего папашу проштрафившегося литератора по совместной охоте.
С тех пор автор знаменитого романа всюду появлялся в окружении западных
журналистов, а на почтительном расстоянии от них следовали сотрудники КГБ из
"наружки". Генерал-лейтенант и Чурменяев-старший продолжали ездить вместе на
охоту и по ночам у костра, наевшись медвежьего шашлыка, обсуждали, как
ловчее вернуть блудного сына в лоно советской литературы. Когда благодаря
мне началась гласность и слежку за Чурменяевым прекратили, к нему подошел
человек в штатском и, представившись заместителем начальника оперативной
группы, смущенно попросил для личного состава надписать несколько
экземпляров романа, только-только переизданного "Посевом". Но не буду
забегать вперед...
Итак, мы допили пиво, и я предложил заказать еще несколько бутылок, но
денег у нас со Стасом больше не было.
— М-да... — сказал Арнольд, выгребая из карманов последнюю мелочь. --
Сволочи вы тут в Москве-то!
— Почему сволочи? — вяло полюбопытствовал я.
— Все соки из России выпили...
— А что ж, Москва не Россия, по-твоему? — заступился за столицу Стас.
— Нет, не Россия. Москва — желвак на здоровом теле нации, --
отозвался Арнольд, тяжко вздохнув.
Он уже несколько раз пробовал перебраться в столицу, печатал объявления
в разделе "Междугородный обмен", даже фиктивно женился, но девица деньги-то
взяла, а потом выяснилось, что она и сама лимитчица, прописанная в городе
Орле. Пришлось разводиться...
— Москва — джунгли, — продолжал Арнольд, — другое дело — тайга! Я,
мужики, когда белке в глаз попадаю, ощущаю то же самое, когда рифму хорошую
нахожу...
Мы со Стасом деликатно переглянулись: Арнольд работал корреспондентом в
газете "Красноярский зверовод" и белок, судя по всему, видел только в
клетках.
— А бывалочи, — не унимался Арнольд, — сидишь у костерка, полешки-то
потрескивают, искорки в небо сигают, а на душе так хорошо, так стихоносно...
И строчки даже не сочиняются, а всплывают из сердца, как жуки-плавунцы из
придонной травки. Я хоть и прозу пишу, а вот тоже недавно сочинил. Сейчас...
обождите... Ага...
Арнольд профессионально помертвел лицом, вспоминая строчки. Стас и я
снова переглянулись и безмолвно договорились не повторять той ошибки,
которую давеча допустили с сюжетом Арнольдова романа. Если поэт, неважно --
столичный или провинциальный, читает за столом хотя бы одну свою строчку, он
уже не остановится, пока не вывалит вам на голову весь накопившийся в его
душе стихотворный мусор. Такие поползновения нужно давить в зародыше.
— Ага, вот-вот... — Лицо Арнольда начало угрожающе оживать.
— А вот я, — Стас резко перехватил инициативу, — когда гляжу на
пыльные ряды книг в магазине, чувствую себя мальчишкой, вознамерившимся
ублажить ненасытное лоно Астарты...
— Кого? — огорченно переспросил Арнольд, еще надеясь, что почитать
ему все-таки дадут.
— Та-ак, баба одна... — пояснил высокомерный Стаc. — Нам страшно не
повезло: мы живем в эпоху перенасыщенного культурного раствора. Тут недавно
ко мне в магазин Любин-Любченко заходил — рассказывал. Это его теория. Чтоб
ты, Арнольд, понял, получается эдакая двойная уха!
— Как не понять! — закивал Арнольд.
— Мы с вами жертвы набитых книжных полок, — вздохнул Жгутович,
видимо, вспомнив о своем не изданном до сих пор сборнике.
— Жертвы, — согласился Арнольд. — У меня об этом в романе тоже
есть...
— Я даже не представляю, — не уступал Стаc, — что сегодня нужно
написать, чтобы тебя услышали?!
— Я вот недавно написал! — не унимался и Арнольд.
— Ничего писать не надо, — подыграл я Жгутовичу. — Текст не имеет
никакого значения.
— Абсолютно никакого, — согласился Арнольд. — Я вам сейчас об этом
рассказ прочитаю!
— Что значит — не имеет значения? — не понял Стаc.
— А то и значит: можно вообще не написать ни строчки и быть знаменитым
писателем! Тебя будут изучать, обсуждать, цитировать... — развил я эту
внезапно пришедшую мне в голову мысль.
— Цитировать? — переспросил Стас.
— Да — цитировать! — не отступал я, ибо пиво в больших количествах
делает человека удивительно упрямым.
— Нонсенс!
— Чего? — не понял Арнольд.
— Вы, конечно, можете меня спросить, — все более воодушевляясь,
продолжал я, — почему у классиков все-таки есть тексты? Отвечаю — потому
что они были в плену профессиональных условностей: портной должен шить,
столяр — строгать, писатель — писать! Допустим, ты не читал Шекспира, а
это, в сущности, равносильно тому, как если б он ничего не написал. Но ведь
Шекспир все равно гений!
— Все равно, — согласился Арнольд.
— Софистика! — ухмыльнулся Стас.
— Чего? — не понял Арнольд.
— Нет, не софистика, — настырно возразил я. — Софистика — обман
ума, рассыпающийся при первом столкновении с действительностью. А я могу
доказать свои слова на практике. Я готов взять первого встречного человека,
не имеющего о литературе никакого представления, и за месяц-два превратить
его в знаменитого писателя!
— Нонсенс! — замахал руками Стас.
— Чего? — снова переспросил Арнольд.
— Фигня! — уточнил Жгутович.
— Ах, фигня! — возмутился я, и кровь с пивом бросились мне в голову.
— Готов поспорить: первого встречного дебила за два месяца я сделаю
знаменитым писателем, его будут узнавать на улицах, критики станут писать о
нем статьи, и вы будете гордиться знакомством с ним!
Несмотря на решительную интонацию, все это было сказано мной, конечно
же, в риторическом порыве и с оттенком явного алкогольного романтизма. Но
Стас рассудил иначе.
— На что спорим? — деловито усмехаясь, спросил он.
— В каком смысле? — не понял я.
— В прямом. Ты предлагаешь спорить? Я готов. На что спорим? Или ты
испугался?
— На что угодно! — ответил я, заводясь.
— И этот твой дебил не напишет ни строчки? — издевательски уточнил
Жгутович.
— Он вообще может быть неграмотным! — небрежно бросил я.
— Нонсенс! — сказал Арнольд.
— Хорошо. Если ты проиграешь, а это неизбежно, то я буду по первому
звонку в любое время пользоваться твоей квартирой! Идет? — оживился
Жгутович.
Тут я должен снова сделать пояснительное отступление. Дело в том, что
Стас по натуре бабник-тихушник, а книжная пыль к тому же, как я где-то
прочел, чрезвычайно стимулирует женолюбие. В Италии, например, ослабшим
мужчинам врачи даже рекомендуют чаще бывать в библиотеке. Однако Стасу очень
не повезло с женой: она у него из кубанских казачек — ревнива до
умоисступления и не только лазает по карманам, но еще ежевечерне
тщательнейше осматривает его одежду в поисках приставших дамских волос и
даже обнюхивает на предмет внебрачных запахов. Однажды она до полусмерти
отходила Стаса чугунной сковородкой за то, что от его майки тянуло "Диором".
И только потом, отходив и немного отойдя, вспомнила, как сама же и
помазалась этими духами, когда заезжала к подружке за выкройками. Кроме
всего, жена звонит ему на работу через каждый час — проверяет, а в
девятнадцать ноль-ноль неукоснительно встречает его на пороге магазина с
полными сумками продуктов, каковые он и тащит на себе домой — в Теплый
Стан.
Ясное дело, Стас не мог себе позволить даже самые невинные мужские
удовольствия, а в тот памятный вечер он оказался в ресторане нашего клуба
только потому, что после обеда должен был ехать на курсы повышения
квалификации продавцов-букинистов, но занятия отменили из-за болезни
лектора, о чем, естественно, он жену в известность не поставил. Но такие
подарки судьба подкидывала ему нечасто. Сам он свою жизнь называл
добродетелью строгого режима. А ведь в нем, как в каждом мужчине, тоже
кипели страсти: он влюблялся в своих постоянных покупательниц, ужасно
страдал от бесперспективности, и постепенно на его лице установилось
выражение застоявшейся невостребованности, которое часто путают с признаком
пытливого ума. Свое сексуальное неудовлетворение Стас сублимировал в
творчество, но за мелькнувший в его стихах "ласкающий пепельный локон",
абсолютно вымышленный, он был жестоко избит кофеваркой. От более лютой
расправы Стаса спасло то, что его жена лет десять назад, сдуру,
покрасилась в какой-то пепельно-пегий цвет, о чем и вспомнила, занеся
кофеварку для решающего удара... Методом жестоких проб и роковых ошибок Стас
нащупал безопасную для жизни тематику. Обычно его стихи и поэмы назывались
крайне филологично — "Перечитывая третью главу "Кентерберийских рассказов",
или "Модильяни пьет абсент в "Ротонде", или "Смерть Альбера Камю в
автомобильной катастрофе 4 января 1960 года". Но надо ли объяснять, что
Жгутович мечтал о большем? Вот почему моя однокомнатная квартира,
расположенная в пяти минутах бега от букинистического магазина "Книжная
находка", была единственным выходом из того кошмара, в котором он влачил
свои половозрелые годы.
— Значит, ты будешь пользоваться моей квартирой? — игриво переспросил
я.
— В любое время и в любых целях! — уточнил Стас.
— Молоток! — Арнольд хлопнул Жгутовича по плечу.
— Идет, — согласился я и сделал многозначительную паузу. — Но если
ты проиграешь, то я буду в любое время пользоваться твоей "Масонской
энциклопедией"!
— В каком смысле? — затомился алчный Стас.
— В прямом. Ты мне ее просто отдашь!
— Молоток! — Арнольд хлопнул меня по плечу.
На мгновение Жгутович замер, и на лице его живо отобразилась схватка
скрытого сладострастия с явным честолюбием, но довольно скоро честолюбие
пискнуло и подняло вверх свои крысиные лапки.
— Идет! — кивнул он. — Тем более что ты все равно не выиграешь!
— Подумай! — усмехнулся я и решил его помучить. — Ты теряешь
единственный шанс. Если ты отдашь мне энциклопедию, книгу тебе никто не
издаст, и взыскательный читатель никогда не сможет насладиться твоей поэмой
"Иван Тургенев читает Полине Виардо фрагменты романа "Дым".
— Романа "Новь", — обиженно поправил Стас. — Ты всегда был Терситом
по натуре...
— А кто такой Терсит? — вмешался Арнольд.
— Так, мужик один, — объяснил Стас и добавил: — Я подумал. Ты
никогда не выиграешь! — и он протянул мне руку.
Я протянул свою. Нет, это было не рукопожатие, а схватка двух лукавств.
— Разбей! — приказал я Арнольду. Тот сначала решительно занес руку,
но вдруг заколебался:
— Не-ет, так не пойдет...
— Почему?
— А вы мне объясните, что значит — первый встречный?
— Как что? — пожал я плечами. — Мы выходим на улицу, останавливаем
первого встречного и предлагаем ему принять участие в нашем эксперименте, --
растолковал я.
— А если он отказывается? — уточнил Арнольд.
— Тогда мы останавливаем другого.
— А если и он отказывается?
— Тогда третьего — и так до тех пор, пока кто-нибудь не согласится.
— Но ведь тогда это будет не первый встречный! — логично заметил
Арнольд.
— Не придирайся к словам! — заступился за меня Стас, которому уже не
терпелось поразвратничать на моей жилплощади.
— Ладно, — смирился Арнольд, — в конце концов, вы спорите, а не я.
Вам и расхлебывать.
— Что? — не понял я.
— Подумайте сами: а если первым встречным окажется, допустим,
Франсуаза Саган? По ящику сказали: она как раз сейчас в Москве...
— Хорошо, — согласился я. — Известных людей мы отметаем как класс!
— А если первым встречным окажется твой друган, с которым ты заранее
все обшляпил? — спросил Арнольд и глянул на меня с чалдонской хитрой
улыбкой.
— Ваши необоснованные подозрения мне странны! — ответил я, и, хотя у
меня не было никаких жульнических планов (у меня вообще не было планов),
щеки мои затеплились, как у всякого порядочного человека, заподозренного в
свинстве.
— В самом деле, — насупился Стас, — я хотел бы гарантий.
— Мое честное слово для тебя не гарантия? — фальшиво, несмотря на всю
чистоту своих намерений, возмутился я.
— Писатель, дающий честное слово, то же самое, что проститутка,
которая клянется своей невинностью! — отрезал Жгутович.
— Как сказал! — воскликнул Арнольд, и его лицо напряглось в
запоминающем усилии.
— Что ж, в таком случае наше пари расстраивается, — облегченно
констатировал я.
— Вы, мужики, не расстраивайтесь, — успокоил Арнольд, глянув на часы.
— Прямо сейчас должен прийти Витек, племяш нашего редакционного шофера. Я
ему от дяди привез рыжиков, — он кивнул на пустую банку, — и бутылку
"амораловки", — он показал глазами на свой рюкзачок.
— Кем он работает? — подозрительно поинтересовался Стас.
— Чальщиком.
— А что это? — .продолжал допытываться Жгутович.
— Так, мужик с чалками, — ответил злопамятный охотовед.
— Образование? — не обратив на это внимание, спросил обладатель
"Масонской энциклопедии".
— Ну какое образование у чальщика? Незаконченное...
— Конкретнее! — потребовал Жгутович.
— Из ПТУ за двойки выгнали...
— Очень хорошо!
— Вот вы Витька и заделайте знаменитым писателем. Он дядьке письма
присылает с такими ошибками, что вся редакция гогочет. Вот вам и чистота
эксперимента. А из первого встречного тебе любой дурак гения сконструлит!
— Идет! — обрадовался Стас и буквально вцепился в мою руку.
Я нехотя сжал его вспотевшую от предчувствия удачи ладонь, а Арнольд,
крякнув, разбил наш заклад. Отмечая заключенное пари, мы допили остатки пива
и закусили по-братски последним рыжиком из дядиной банки. Арнольд пошел
встречать будущую знаменитость: по его прикидкам Витек должен был уже
подъехать.
— У тебя диван или кровать? — задумчиво жуя гриб, спросил Стас.
— Диван-кровать, — буркнул я, мысленно ругая себя за это дурацкое
пари.
4. ПРОСТОДУШНЫЙ
Через несколько минут он уже сидел за нашим столиком — здоровенный
кудряво-конопатый парень, не знающий, куда деть свои огромные красные
ручищи. На нем были синие портки, которые сшившие их в городе Можайске люди
почему-то поименовали джинсами, и байковая клетчатая рубаха с
залохматившимися манжетами. А его башмаки, грубые строительные бахилы,
удивляли взгляд бело-серыми разводами, похожими на те, что остаются на
черной школьной доске, если стереть написанное мелом с помощью грязной
тряпки. Зато лицо парня светилось добродушной безмятежностью: вероятно, из
всех проклятых вопросов бытия его беспокоил только один — как дотянуть от
аванса до получки. И то, видимо, не очень... Я еще раз пожалел о заключенном
пари. Когда Арнольд подвел его к нашему столику, он, ужасно робея и
запинаясь, представился: "Витек". Не "Витя" , не "Виктор", не "Витька", а
именно — Витек. Чувствовалось, что малый впервые оказался в таком
значительном месте и, чтобы не оплошать, контролирует каждое свое движение,
мучительно призывая на помощь с мутные образцы хороших манер, виденные в
каких-нибудь фильмах про благородную жизнь, где роли столбовых дворян
исполняют томные внуки аптекарей и огородников. Когда мы пригласили его
присесть за наш столик, он ответил нам коротким поклоном, которым в этих
самых кинокартинах обычно заканчивают переговоры о месте поединка,
секундантах и прочих дуэльных подробностях.
— Грибки-то мы с ребятами того... — виновато сообщил Арнольд,
показывая пустую банку.
— Да ладно уж, — кивнул Витек и улыбнулся.
— Давайте за встречу! — предложил Стас.
— Надюха! — Я ухватил за кружевной передничек пробегавшую мимо
официантку.
И тут я снова должен сделать отступление. (Между прочим, их будет
впредь довольно много, поэтому читатель, любящий прямоезжие сюжеты, может
сразу отложить это сочинение.)
Надюхе, самой молодой официантке в ресторане, было лет двадцать пять, и
она обладала всеми тремя основными признаками женской привлекательности:
большими глазами, большой грудью и большим задом. При этом фигура ее
оставалась достаточно стройной, а волосы радовали взор аккуратной
парикмахерской курчавостью. Судя по тому, что в течение нескольких лет она
частенько появлялась на работе с тщательно запудренным синяком под глазом,
Надюха была девушка замужняя. Правда, в последние несколько месяцев никаких
брачных отметин на лице не наблюдалось, и это наводило на мысль, что ее
супружество распалось. Более того: в карих Надюхиных глазах возникло то
загадочно-задумчивое выражение, которое всегда выдает томящуюся в
одиночестве женщину. Не путать с насмешливо-призывным взглядом женщины,
томящейся в браке! От прочих официанток она отличалась еще и тем, что
обслуживала быстро, грубила вполсилы, а обсчитывала очень умеренно, не
жалуясь при этом, что детское пальтишко в магазине стоит чуть не половину
ее официантской зарплаты. Детей, кстати, у нее не было.
— Мальчики, — вздохнула она, глядя не на нас, а на кусочек свежего
неба, видневшийся сквозь приоткрытое витражное окно, — пиво кончилось.
Последний портвейн взял Закусонский. Остались шампанское и коньяк — очень
дорогой!
Человеку, начавшему свою алкогольную биографию после гайдаровских
реформ и с малолетства привыкшему к изобилию веселящего зелья везде и в
любое время суток, эта возникшая у нас проблема может показаться надуманной.
Но напомню, что описываемые события происходят как раз накануне
спровоцированных мной, дураком, реформ, и мы, воспитанные справедливой, но
суровой социалистической действительностью в духе жесткой борьбы за каждый
децилитр алкоголя, восприняли эту весть спокойно. Коньяк, даже безумно
дорогой, в условиях разразившейся антиалкогольной кампании — это просто
подарок судьбы. В конце концов расплатиться можно и завтра, оставив в залог
на крайний случай часы или писательский билет. И чтобы закрыть тему, выскажу
соображение, давно не дающее мне покоя. Перестройка лишила нас главного --
жизненной цели. Создавая массу препон и преград перед пьющим человеком,
социализм имитировал, пусть неумело, цель, а значит, — и смысл жизни.
Капитализм с его ломящимися от горячительных напитков витринами оставил
нас один на один с леденящей онтологической бессмысленностью бытия. И нет
ему за это прощения!
— Будем пить, что есть, — бодро сказал я Надюхе.
— Деньги, пожалуйста, вперед! — попросила она, продолжая
рассматривать кусочек неба в окне.
— Надежда, ты же меня знаешь! — неуклюже возмутился я.
— Знаю, поэтому деньги, пожалуйста, вперед...
— Вперед так вперед! Будем скидываться. — И я полез в боковой карман
с таким видом, будто у меня там филиал госбанка.
Это была известная ресторанная уловка: ты задерживаешь руку в кармане,
а ничего не подозревающий новичок вынимает деньги, после чего можно
сообщить, что забыл бумажник в пальто, давая ему возможность потратиться.
Опытные в секретах застольного мастерства, Стас и Арнольд сделали то же
самое. Так мы некоторое время и сидели, точно три мафиози: каждый сунулся в
карман за стволом, но начать пальбу первым никто не решается...
— Будем платить-то? — нетерпеливо спросила Надюха. Мы вопросительно
посмотрели на Витька.
— А у меня шуршиков уже неделю нет! — простодушно ответил он, совсем
не смутившись тем, что наше знакомство начинается с прямого вымогательства.
— Меня же со стройки уволили...
— Ну мужик пошел! — возмутилась Надюха. — В ресторан без денег идет,
к бабе без...
Произнося все это, она почему-то глядела именно на Витька, хотя и мы
тоже были "без".
— Без гладиолуса! — подсказал Витек, ухмыляясь. Надюха посмотрела на
него долгим взглядом женщины, забывшей, когда ей в последний раз дарили
цветы.
— Может, часами возьмешь? — поколебавшись, предложил я, глянув на
свои "командирские". — Завтра принесу деньги...
— Бери, очень хорошие "котлы"! — поддержал меня Витек, уже начавший
понемногу осваиваться.
Скажу сразу: отдать эти часы в залог мне было так же непросто, как
папуасу оставить в колониальной лавке свой амулет — мумифицированную и
ставшую священной погремушкой мошонку любимого дедушки. (Пошловато, но все
равно надо запомнить!)
— Ну, конечно... Сейчас! Куда их девать-то, часы ваши? Скоро магазин
"Тик-так" тут откроем! — ответила она с той чисто бабьей сварливостью,
после которой обычно следует согласие.
— А что это вы, собственно, грубите! — влез нечуткий Жгутович и все
испакостил.
— Я грублю?! — возмутилась она.
— Ты, Надь, пока иди, — примирительно сказал я. — Мы
посельсоветуемся...
Окатив нас взглядом, исполненным женского презрения, она отошла от
столика, и Витек проводил ее жадным глазом. Некоторое время мы сидели молча,
стараясь не смотреть друг на друга, а потом Арнольд, крякнув, полез в рюкзак
и выставил на стол литровую бутылку из-под венгерского вермута, наполненную
жидкостью, по цвету напоминающей отработанное моторное масло.
— Это та самая "мараловка"? — уточнил я.
— "Амораловка", — поправил Арнольд, разливая по рюмкам — себе
чуть-чуть, нам со Стасом побольше, а Витьку — граммов сто. — Тебе до
краев. Ты молодой, у тебя еще вся печень впереди!
— Это не опасно? — покосился на рюмку Стас.
— Пока еще никто не умер.
Мы чокнулись и выпили. У настойки был вкус технического спирта, в
который уронили кусочек селедки иваси с луком. Витек, опрокинув рюмку,
замер, прислушиваясь к тому, как алкоголь теплой мышкой бежит вниз по
пищеводу. В тот момент, когда мышка достигла желудка, он согласно кивнул.
— Лекарство? — морщась, спросил Стас.
— Настойка из маральих рогов — лучшее средство от рогов
внутрисемейных, — разъяснил Арнольд. — Даже самый плевый мужик, как
выпьет, места себе не находит, пока кого-нибудь не прищемит. У нас ее
поэтому "амораловкой" и прозвали. Вы сегодня больше — ни-ни, а то резьбу
сорвете.
— Предупреждать надо! — обиделся Стас.
— Не серчай. Чуть-чуть полезно. У вас ведь с Вить-ком — разговор, а
какой разговор без рюмахи?
— Да, разговор, — вздохнул я. — Значит, говоришь, выгнали тебя с
работы?
— Ага.
— Да ладно, не чинись, расскажи, как ты на собрании бригадиром по
трибуне колотил! — подсказал Арнольд.
— Бригадиром? — переспросил я.
— Бригадиром, — виновато кивнул Витек.
— М-мотивы? — не очень твердо потребовал Стас.
— Сука он!
— У-уважительные мотивы! — кивнул явно поплывший Жгутович.
Да я и сам почувствовал, как внутри зарождается и начинает пульсировать
горячее беспокойство вполне определенной направленности. А бредовая идея
сделать из Витька мировую знаменитость вдруг показалась мне не такой уж
глупой, но даже волнующе заманчивой, как первое прикосновение к незнакомой
девичьей коже. Я глянул на Стаса: его бледные впалые щеки зарумянились,
залысины запотели, а в глазах появилась похотливая целеустремленность. У
Витька на лбу тоже выступила испарина, и он своими толстыми пальцами пытался
слепить из хлебного мякиша нечто женское. Арнольд же наблюдал за действием
"амораловки" с тихой улыбкой юнната.
— Ну и что ты теперь собираешься делать? — спросил я у Витька после
некоторой паузы.
— А хрен его знает... — пожал он здоровенными плечами.
— Но работать-то надо!
— Наумиха моя тоже говорит — надо...
— Ругается?
— А то — пила двуручная!
— Цыц! О матери такие слова! — нахмурился Арнольд.
— Ну и какие у тебя, Виктор, планы? — Я постарался вопросом замять
возникшую неловкость.
— Не знаю, может, грузчиком в универсам устроюсь.
— Сопьешься! — покачал головой Арнольд.
— Сопьюсь... А может, к дядьке, к вам в Красноярск, подамся...
— Приезжай. Найдем тебе сибирячку! Знаешь, такую, с огоньком в одном
месте...
По тому, как это было сказано, стало ясно: те несколько капель, что
выпил Арнольд, тоже не прошли для него бесследно. Но с Витьком вообще
творилось нечто невообразимое: он вдруг побагровел и покрылся потом, словно
мин
...Закладка в соц.сетях
