Жанр: Драма
Козленок в молоке
...по себе: пробуждение их было
ужасно! Помимо неизбежной головной боли, тошноты, диабетической сухости во
рту, их терзало чувство похмельной безысходности и вдобавок чисто
профессиональный ужас собственной бездарности и бесплодности. С самого утра
они мучительно осознавали, что жизнь так и пройдет всуе, в злоупотреблениях,
без больших художественных открытий, а потом тяжко влачились в ЦДЛ, по пути
ошарашивая транспортную общественность тяжким духом вчерашнего удовольствия.
Но уже после нескольких рюмок водки, закутанных рыбной солянкой, где в
золотисто-оранжевой лимфе плавает желтый полумесяц лимонной дольки и с
самого дна таращатся иссиня-черные маслины, жизнь постепенно начала
наполняться смыслом, думы обретать внятность, а литературные образы
тесниться в голове, как гости в лифте. И вот человек, который всего
полчаса назад просто не хотел жить, уверенно сидит за столиком, и на лице
его играет мудрая улыбка тихого победителя жизни.
Вторым делом я прошел в закуток к официантам, но Надюхи там не было.
Мне объяснили, что она сегодня не появлялась, позвонила и сказала: на работу
не выходит, потому что выходит замуж.
— За кого? — оторопел я.
— Какая разница, — вздохнула немолодая уже официантка Рита, уставшая
от одиночества и чаевых.
— Если она и завтра не выйдет, я ее даже посудомойкой не возьму! --
добавила строгая метрдотельша.
Она-то после долгих уговоров и дала мне адрес Надюхи, жившей, как
оказалось, в глухом спальном районе Москвы, названном в честь снесенной с
лица земли деревеньки, где в прошлом веке обоз, тронувшийся из старой
столицы в новую, останавливался на первую ночевку. Пробегая через
ресторанный зал, я краем глаза заметил вчерашнюю незнакомку, уныло пившую
минеральную воду. Лицо ее было абсолютно неподвижно, ибо при малейшем
мимическом колебании толстый слой грима мог осыпаться прямо в тарелку с
солянкой.
— Следопытствуешь? — сочувственно спросил меня уже приступивший к
своим обязанностям обходчик Гера.
— Скорее да, чем нет...
Поколебавшись, я поехал по выясненному адресу. Хорошо, если Витек тоже
забыл про вчерашний спор. А если нет? Обдумав по пути ситуацию, я решил так:
используя все свое красноречие, убеждаю Витька в том, что знаменитым
писателем становиться ему не стоит. Потом звоню настырному Жгутовичу и
сообщаю о нежелании Витька участвовать в наших нелепых играх. Таким образом
я сохраняю лицо и выпутываюсь из дурацкого спора...
Надюхин дом стоял на краю огромного оврага, и дальше начинались
малюсенькие, точно разбитые лилипутами, огородики с сарайчиками, более
напоминавшими собачьи конурки. Стекла в подъезде были выбиты, лифт расписан
однообразными непристойностями.
"Везде луддиты", — подумал я.
Дверь мне открыла древняя старуха, одетая в застиранную куртку
строительного отряда с нашивкой "ССО Романтик-76". Переминаясь на пороге, я
заглянул в глубь маленькой однокомнатной квартиры и увидел ту привычную
бедность, которая копится всю жизнь, чтобы в конце концов прикинуться
достатком.
— Здравствуйте! — сказал я.
— А? — переспросила старуха.
— Здравствуйте!! А где Надя?!
— Уехала, слава Богу!
— Почему "слава Богу"?!
— А?!
— Почему "слава Богу"?!!
— Всю ночь спать не давали — как резаные... — и она показала рукой
на комнату, где виднелась постель, истерзанная, точно в ней искали
спрятанные бриллианты.
"М-да", — подумал я.
— Всю ночь на кухне просидела, — жаловалась старушка. — Тоже
молодыми были. И пообниматься любили. Но чего ж криком-то орать? Прошлый-то
мужик у Надьки, хоть и пил, не в пример тихий был... А этот сущий варнак
прямо-таки!
— Витек?!
— А?!
— Витек?!!
— Он.
— А куда они поехали?!!
— К нему. В Мытищи. Замуж, сказала, позвал...
Повеселев, я отправился на Ярославский вокзал. Задача моя явно
облегчалась. Раз Витек решил обзавестись семьей, то теперь ему, уж конечно,
не до участия в нашем пьяном споре.
...Мне всегда казалось, что Мытищи — это маленький подмосковный
городок с утками в обмелевшем прудике, с кринками на выбеленных временем
штакетинах. Оказалось, это здоровенный город с дымящимися трубами,
эстакадами, колоннами марширующих в баню солдат. Сойдя с электрички и
оглядевшись, я понял, что, не зная Витькиного адреса, на худой конец хотя бы
фамилии, отыскать его здесь будет невозможно. Но я все-таки решил попытать
счастья и, выбрав в толпе мужика с рожей полиловее, расспросил его о
дислокации мытищинских пивных ларьков. Конечно, в былые времена мне не
хватило б дня объехать все точки, но описываемые события происходили в самый
разгар антиалкогольной горбачевской кампании, когда большинство ларьков и
павильонов были перепрофилированы на торговлю квасом и соками, а те, что
продолжали нести янтарный свет пива в массы, были крайне редки и
общеизвестны, как синагоги в стране, где так долго и настойчиво боролись с
антисемитизмом, что к власти в конце концов пришли юдофобы. (Вряд ли
использую, но все равно запомнить!)
Первая будка располагалась возле техникума, и очередь состояла в
основном из лохматой, буйно гоготавшей молодежи. Вторая приютилась рядом с
Бульдозеростроительным заводом имени наркома Первомайского, и вокруг нее
толкались хмурые работяги в промасленных спецовках, как пиво водой,
разбавленные трудовой интеллигенцией — в шляпах и с портфелями. Только
третий ларек стоял в новом микрорайоне, где шло бурное строительство и
горизонт был заставлен ажурными силуэтами подъемных кранов. Очередь --
человек в тридцать — состояла из строителей, одетых в припорошенные
кирпичной пылью робы, пластмассовые шлемы и измазанные цементом бахилы --
такие, в каких был вечор Витек.
Я прикинул: если актив, подносящий пустые кружки, будет работать споро,
если не подвалит ватага шпаны и не возьмет сразу двадцать кружек, если никто
не поднимет скандал из-за недолива, а хозяйка в знак протеста не закроет
ларек по техническим причинам, то минут через сорок я выпью пива. Встав в
конец хвоста и высказав задумчивые сомнения в свежести пива, я установил
неформальный контакт с соратниками по ожиданию и втянулся в серьезный
мужской разговор. Сначала поговорили о сравнительных качествах "Туборга" и
"Гиннеса", о которых все участники обсуждения очень много слышали.
Потом соскользнули на политику и пришли к единодушному заключению,
что Мишка мужик в общем-то неплохой, хотя и с гнидовинкой, а вот его Раиса
— очевидная бензопила "Дружба", хотя женщина, конечно, обстоятельная. Между
делом я поинтересовался, не знает ли кто-нибудь Витька. И один дядька
великодушно предложил мне на выбор трех Викторов, включая и своего родного
брата, но все они мне не подошли. Ждать пришлось все-таки немного дольше,
чем я планировал, потому что к хозяйке зашел сын-школьник, она выставила
перед самым моим носом табличку "перерыв" и минут десять отчитывала его за
двойку по географии. Наконец я получил кружку мыльно вспененного пива.
— Моча-а! — жмурясь от наслаждения, подмигнул мне здоровый малый в
красном пластмассовом шлеме.
— Определенно моча, — согласился я, блаженно отдуваясь после
нескольких крупных глотков.
— А вчера совсем пить нельзя было! — сообщил он радостно.
— Ты местный?
— Угу...
И я спросил про Витька. Он ответил, что отлично знает Витька, рыжего,
конопатого чальщика, неделю назад выгнанного с работы за ссору с бригадиром.
— А где он живет? — оживился я.
— Вон в том доме.
— Покажешь?
— Не-ет... Меня его мать не любит. Говорит — спаиваю. А моя жена
Витька ненавидит. Тоже говорит — спаивает. Диалектика!
В конце концов он объяснил мне, как отыскать Витькину квартиру, и даже
подсказал, что звонить нужно двумя короткими и одним длинным, потому что его
мать жутко боится воров, но глазка в двери у них нет: кто-то рассказал ей,
будто по Мытищам ходит маньяк, который звонит в квартиру и, когда хозяин
припадает к стеклышку, бьет в глазок шилом, крича при этом ненормальным
голосом: "Спокойной ночи, малыши!"
На условный звонок дверь открыли, но беседовали со мной через цепочку.
Сквозь узкую — сантиметра три — щель я мог разобрать лишь то, что это
женщина и на голове у нее бигуди.
— Добрый день! — сказал я.
— Я Витькиных долгов не раздаю! — зло крикнула она.
— Я не за долгом...
— А за чем? — испуганно спросила она, и дверь начала медленно
закрываться.
— Подождите! Я из стройуправления. Хотим Виктора на работе
восстановить.
— А удостоверение у вас есть?
— Конечно! — Я махнул перед щелью, сократившейся до сантиметра,
писательским билетом.
— Восстановите! Он же не виноват! — раздался звон отстегиваемой
цепочки, что в этом доме, очевидно, означало высшую степень доверия к гостю.
Дверь распахнулась сантиметров на пятнадцать — как раз на длину второй
цепочки. Я увидел, что Витькина мать еще сравнительно молодая женщина с
белым круглым лицом, тонко выщипанными бровями и пышными формами.
— Вы уж восстановите! — снова попросила она. — Парень-то совсем с
круга сбился. Дружки портят. Водка проклятая! А сегодня утром вообще
какую-то шушундру в дом притащил — еле выгнала... Жениться собрались. А где
тут жениться на двадцати пяти метрах? У меня самой хороший человек есть,
непьющий, так я же его в дом не вожу!
— А невесту Надюха звали?
— Зачем мне знать-то? Я, может, сама — невеста!
— А куда же они пошли?
— Мне-то что? Я так и сказала: к себе жить не пущу. У меня тоже
хороший человек есть... Пусть живут где знают. С милым рай в шалаше... Так
они, наверное, в шалаше!
...Возле шалаша сидел, грустно обхватив колени руками, Витек. Кругом
валялись несчетные пустые бутылки, грубо вспоротые консервные банки, обертки
и огрызки, из чего можно было заключить, что в трудные минуты в этом шалаше
отлеживается пол-Мытищ. Витек печально смотрел на сгущавшееся вечернее небо.
— А где Надюха? — спросил я.
— Убежала, — грустно ответил он.
— Почему?
— Сказала, что не шалашовка какая-нибудь по шалашам отираться...
— Правильно сказала. А ты потерпеть, что ли, не мог?
— Не мог! — с вызовом ответил Витек. — "Амораловка" проклятая! У
меня внутри как помпа работает...
— Пройдет, — успокоил я. — А что она еще сказала?
— Сказала, что не для того с одним алкоголиком разошлась, чтоб с
другим путаться. Да еще наумиха моя со своим лимитчиком: я в дом не вожу, я
в дом не вожу...
— Ты в самом деле на Надюхе жениться собрался?
— Нельзя, да?
— Зацепила?
— Животрепещущая девушка.
— Забудь о ней!
— Уже забыл, — уныло отозвался он. — А ты-то чего приперся?
— Прогуливался и решил тебя проведать...
— Меня тоже всегда с похмелья на воздух тянет, — сознался Витек. --
Стремность какая-то в организме, а походишь — отпускает... Но ты вчера
хорош был! В писатели меня заманивал. Помнишь хоть? Телок мне заграничных
наобещал... Или передумал? Я тоже однажды доехал до Пополамска и со
сварщиком поспорил, что бухгалтершу за задницу ущипну, а утром передумал.
Скандальная баба — всегда мне получку трешками выдает...
— И совсем даже не передумал, — внезапно возразил я. — Наоборот.
Сегодня и начнем. Все у тебя будет — и деньги, и загранка, и женщины в
ассортименте. Но про Надюху забудь! Женщина — это не постельная
принадлежность и не кухонный комбайн с накрашенными глазами. Это — образ,
стиль и уровень жизни. У тебя появятся такие женщины, что прохожие будут
оглядываться... Потому что есть такие роскошные женщины, на которых смотришь
и не веришь, что кто-то их раздевает!
— Ага, а одевать я их буду на какие шиши?
— Не волнуйся. У тебя будет слава, а слава и деньги всегда рядом
ходят, как алкоголизм и цирроз...
— Ага, а слава откуда возьмется? От сырости?
— Нет, не от сырости. Ты будешь знаменитым писателем! Твое имя будет
греметь! Кстати, как твоя фамилия?
— Акашин...
— Жаль.
— Почему это?
— Непронзительная у тебя фамилия. Понимаешь, чтоб люди сразу
запомнили, нужно или имя иметь необычное, например — Пантелеймон Романов,
или фамилию почудней — Чичибабин, скажем... Но еще лучше, когда сразу и имя
и фамилия странные. Например: Фридрих Горенштейн. А у тебя ни то ни се:
Виктор Акашин... Хорошо хоть не Кашин. Ужас! С такими данными и в литературу
соваться не стоит: читатель из принципа не запомнит. Я бы на твоем месте
взял псевдоним...
— Чего?!
— Как твое отчество?
— Семенович.
— Семенов. Нет, пошло... А маму как зовут?
— Галина.
— Галин. Нет, не годится. Не фамилия, а какой-то полиэтиленовый
тюльпан... А если попробовать по названию города? Так часто делают. Виктор
Мытищин. Вообще кошмар... Ладно, оставайся Акашиным. Как-нибудь выкрутимся,
сделаем из тебя писателя!
— Ага, а как я буду писателем, если я писать-то толком не умею? Я ж
тебе объяснял... Не-е, ничего не получится...
Я медленно обошел вокруг Виктора. Сломал себе веточку и, прицелившись,
срубил верхушку у крапивного кустика — х-х-эк!
— Ты меня вчера невнимательно слушал. Я понимаю: "амораловка",
влечение — род недуга и так далее. Поэтому повторяю все с самого начала.
Допустим, ты не умеешь писать. А кто умеет? Кто?! Хемингуэй застрелился,
когда понял, что он всего-навсего раздутый критиками репортеришко. (Х-х-эк!
— я срубил еще один кустик крапивы.) Рембо в восемнадцать лет плюнул на
стихи и занялся торговлей. (Х-х-эк!) Гоголь вообще понял, что ничего не
умеет, и сжег "Мертвые души". (Х-х-эк!)
— А что же мы тогда в школе проходили?
— То, что осталось! Бабель по двадцать раз переписывал каждую
страницу. Будет человек, который умеет писать, переписывать по двадцать раз?
И ты считаешь, все они умели писать? (Х-х-эк!) И потом, писать тебе не
придется. Ты будешь только говорить... Говорить ты, надеюсь, умеешь?
— Смотря о чем... Я же ничего не знаю.
— По крайней мере, ты уже знаешь, что ничего не знаешь! Это очень
немало! Те люди, которых ты вчера видел в ЦДЛ, не знают и этого. (Х-х-эк!)
Они способны лишь раздувать щеки и повторять десяток-другой заученных фраз.
Этим фразам я тебя научу. Это — пустяк. Через неделю о тебе заговорят.
Через месяц о тебе начнут писать. — Боясь, что Витек откажется от участия в
споре, я мобилизовал все свое красноречие. — Через два месяца тебя станут
узнавать на улицах. Через три ты будешь летать на международные симпозиумы в
Париж и Ниццу, ездить на собственном автомобиле и, как от мух, отбиваться от
таких женщин, по сравнению с которыми твоя Надюха — пособие по сексуальной
безработице! (Х-х-эк!)
Я огляделся и обнаружил, что прилично-таки выкосил на полянке крапиву.
И еще я вдруг подумал, что теплые черточки и пятна на белой коре стоявших
вокруг берез не что иное, как не расшифрованная до сих пор письменность, и с
ее помощью природа пытается рассказать нам что-то очень важное, но мы в
нашей жалкой суете не понимаем ее великодушного порыва. "Неплохо", --
подумал я и решил приберечь эти соображения для "главненького".
Я снова подошел к Витьку:
— Ты все понял?
— Туда-сюда... фифти-фифти.
— Витек, а ты случайно английским не владеешь? "О'кей",
"фифти-фифти"... А то давай, будем всем говорить, что ты сразу на двух
языках пишешь, как Набоков?!
— Не-е, — засмущался Витек. — Это у нас на стройке студент
подрабатывал. Я и запомнил...
— Ладно, тогда ограничимся великим и могучим. Но все это у нас с тобой
получится, если ты будешь делать и говорить только то, что я скажу! Даже
спать с теми женщинами, на которых я покажу!
— Нам однохренственно. А Надюха меня еще вспомнит!
— Согласен?
— О'кей — сказал Патрикей!
Я остановился, занеся прутик над маленьким нежно-матовым крапивеночком.
Мне вдруг стало жалко его.
— А теперь ты можешь мне задавать вопросы. Любые!
— Любые?
— Любые...
— Зачем тебе-то этот эксперимент?
— Мне?
— Тебе.
Я стоял и разглядывал трогательно-зубчатый крапивный кустик, покрытый
серебристо-стрекучими, похожими на младенческий пушок ворсинками. Чтобы
ответить на вопрос, я должен был рассказать Витьку про все. Про моего
неведомого папу, про маму-машинистку, печатавшую за занавесочкой до глубокой
ночи чьи-то кандидатские и докторские и верившую, что когда-нибудь
перепечатает и мою диссертацию. Про то, как я сидел перед операцией в ее
душной многолюдной палате и она, уже зная, что никогда не будет печатать мою
диссертацию, шептала бескровными губами: "По сорок копеек не соглашайся, по
сорок копеек за страницу — дорого!" Я должен был рассказать о том, как с
третьего раза поступил в университет и как меня любили однокурсники, сынки
больших начальников, за то, что я в любое время суток мог достать водку. О
том, как однажды после пьяной вечеринки гордая однокурсница, которая
настолько мне нравилась, что я боялся дышать в ее сторону, сама
напросилась со мной в койку. Она никак не могла залететь от нашего общего
приятеля, а ей очень хотелось за него замуж, ибо его папа трудился ректором
института торговли. Я должен был рассказать о том, как я принес свою первую
повестушку одному классику на отзыв. Он прочитал, похвалил и даже предложил
напечатать ее под своим именем, выплатив мне пятьдесят процентов гонорара. Я
проплакал целую ночь и согласился. Я должен был рассказать ему об Анке, о
том, как она, прекрасная и хмельная, хотела вскрыть себе вены маникюрными
ножницами, чтобы доказать свою любовь, а через два дня вышвырнула меня, как
надоевшего щенка... Я должен был рассказать ему еще тысячу разных — важных
и неважных — историй, событий, случаев, без которых жизнь другого человека,
других людей всегда кажется утомительной массовкой, фоном для твоей
собственной жизни, единственной и неповторимой, нежной и трепетной, как вот
этот маленький крапивный кустик. Я должен был объяснить, что, сделав из
него, полудурка, знаменитого писателя, я смогу доказать всему миру, но
прежде всего самому себе, нечто неимоверно важное, такое неподъемно важное,
чего не в силах доказать никто. Даже Костожогов... Впервые в бездарной моей
жизни я буду не бумагомарателем, сочиняющим полумертвых героев, а
вседержителем, придумывающим живых людей! У меня получится. Не знаю как, но
получится! Вот оно, мое "главненькое"! А "Масонская энциклопедия" Жгутовича
в этом споре такая же никчемная дрянь, как позавчерашний трамвайный билет...
— Значит, ты интересуешься, зачем мне все это нужно? — весело спросил
я.
— Ага.
— Не вари козленка в молоке матери его!
— Чего? — оторопел Витек.
— А это первая фраза из тех, что тебе придется запомнить!
И я не стал срубать прутиком бедненького крапивеночка, я просто
каблуком вдавил его в замусоренную землю.
7. ОГОНЬ, ВОДА И ФАЛЛОПИЕВЫ ТРУБЫ
Когда я привез Витька к себе домой, он совершенно ослаб: действие
"амораловки" закончилось. Я уложил его спать в чуланчик-кладовку, где всегда
у меня готова раскладушка для заночевавшего гостя.
— Спи, — напутствовал я. — И пусть тебе приснится, как ты гуляешь по
Парижу с самой красивой женщиной. У тебя много денег. Ты знаменит. Спи!
— А можно я с теми же деньгами по Мытищам гульну?
— Можно.
— О'кей — сказал Патрикей! — отозвался Витек и закрыл глаза.
Потом я решил повторить свой вчерашний трудовой подвиг, хотя в душе
подозревал, что это было всего-навсего странным стечением
психофизиологических обстоятельств, наподобие того, как испуганный собаками
прохожий вспрыгивает на дерево, откуда потом не может слезть. Я махнул
граммов пятьдесят настойки, подождал, пока начнется действие и
соблазнительные мыслеформы слетятся ко мне, словно воробьи на горбушку.
Потом, учитывая свой предыдущий опыт, глубоко вздохнул и по-йоговски
задержал дыхание:
Владыкой стану мира я,
Лишь только сублимируя.
Однажды, немало лет спустя после всех этих событий, уже став популярным
эпиграммушечником, я выступал на товарищеском банкете участников
всеэсэнгового семинара психоаналитиков, и там это двустишие имело
грандиозный успех. В меня даже влюбилась знаменитая и достаточно хорошо для
доктора наук сохранившаяся психоаналитесса, с которой сразу после банкета мы
поехали ко мне домой. "Завоеватель! — шептала она всю дорогу, прижимаясь ко
мне. — Мой копьеносец!" Мы приехали. Затем был краткий постельный официоз,
пресный, как кумырская лепешка, а потом всю ночь она читала мне главы из
своего исследования "Незаживающий шрам нарциссизма" и выспрашивала, что я,
будучи мальчиком, чувствовал, когда мама обещала мне отрезать палец, если я
по обыкновенной детской привычке совал его себе в рот. Больше мы не
встречались...
Удивительно, но "амораловка" подействовала — в тот вечер я снова
ощутил в себе необъятные творческие силы и снова история шинного завода
явилась моему внутреннему взору во всей своей дымной красе. Я потрудился до
утра, намолотив страниц сорок. Мог бы стучать дальше, но заболели подушечки
пальцев, да и действие "амораловки" подходило к концу. Остатки воображения я
решил посвятить Витьку. Пока я работал, мне приходили в голову различные
идеи, как превратить его в знаменитость. Должен сказать, наша писательская
действительность изобилует случаями, когда слава выбирает и возносит на
своих перепончатых крыльях таких умственных заморышей, что просто хочется
плакать. Над подобными случаями я много думал, стараясь разобраться в
блудливом механизме внезапного, ничем не оправданного успеха, и кое-что
понял... Для начала нужно придумать Витьку легенду, как разведчику. Писатели
— люди патологически завистливые, они не могут примириться с тем, что
рядом с ними, по тем же улицам и переулкам, бродит гений, который учился в
соседней школе, а потом работал в соседней редакции. Примирить их с этим
фактом способно лишь сознание того, что гений приехал в Москву черт знает из
какой глубинки. А еще лучше: родился от колхозницы, собиравшей в лесу грибы
и изнасилованной медведем. (Запомнить!)
Конечно, я понимал, что Витек еще не готов к квалифицированному
изложению легенды, и рассудил так: если его будут спрашивать, откуда он,
разумнее всего с улыбкой отвечать — "из фаллопиевых труб". Для особенно
любопытных я придумал заснеженную красноярскую деревню Щимыти, образовав
название, как вы заметили, с помощью перестановки слогов в родных Витькиных
Мытищах, которые расположены слишком близко от Москвы, чтобы из них вышел
хоть сколько-нибудь стоящий литератор.
Вторая важная проблема — экипировка. Ведь писатель не может быть одет,
как рядовой инженер или учитель, ибо тогда сразу возникает законный вопрос:
почему в этом случае он работает писателем, а не инженером или учителем.
Конечно, проще всего было взять пример с дедушки Хэма — ковбойка, грубый
свитер, джинсы, ботинки на толстой каучуковой подошве. Но по этому пути уже
не первое десятилетие идут толпы графоманов всех рас и народностей, и тут
легко затеряться. В задумчивости я распахнул мой платяной шкаф. Первое, что
бросилось мне в глаза, — торчавшая из кучи тряпья пятнистая штанина,
похожая на фрагмент оголодавшей анаконды. Эти десантные брюки лет десять
назад мне подарили в одной воинской части, где я по путевке бюро пропаганды
читал стихи, посвященные Дню Советской армии.
...И я стою в почетном карауле,
Прижав к груди любимый автомат...
Вообще-то сначала у меня было совсем по-другому:
Стою и коченею в карауле --
И греет руки стылый автомат...
Но знакомый редактор, таскавший ко мне в квартиру веселых пэтэушниц и
волооких продавщиц, строго заметил: такие строчки он напечатать не может,
ибо советский солдат одевается государством так тепло и справно, что не
может замерзнуть в самый лютый мороз. А сочетание "греет руки" подозрительно
напоминает выражение "нагреть руки". Наконец, "стылый автомат" очень
смахивает на постылый автомат, а это будет мгновенно отмечено недругами из
Пентагона, денно и нощно отслеживающими политико-моральное состояние нашей
армии. На вопрос, что же делать, он пообещал слегка поучаствовать в моем
тексте. Стихи вышли через две недели в "Литературном еженедельнике" тиражом
два миллиона экземпляров, да еще с моей фотографией. Когда я увидел, как он
"поучаствовал", то чуть не заплакал. Я даже несколько дней носил темные
очки: мне казалось, что вот-вот кто-то, меня узнавший, особенно военный,
подойдет и спросит: "Ну и где, чудило, твой любимый автомат?" Обошлось...
Я потянул за штанину, внимательно осмотрел пятнистые брюки и решил
принять их за основу. Следующим был синий стеганый восточный халат,
полученный в подарок от кумырского поэта Эчигельдыева, чьи стихи я переводил
по подстрочнику: одно время ко мне таскал подружек заведующий отделом поэзии
народов СССР, он-то и втянул меня в это, прямо скажем, прибыльное дело.
Разумеется, ни кумырского, ни какого другого тюркского, равно как и
финно-угорского или романо-германского языка я не знал, но по подстрочнику
можно переводить даже с древнеазотского языка, который, как известно,
полностью утрачен. Делается это элементарно. В подстрочнике значится:
У моей любимой щеки, как гранат,
Лицо, как полная луна,
Тело, как свитки шелка,
Слова, как рассыпавшиеся жемчуга...
Зад
...Закладка в соц.сетях
