Жанр: Драма
Козленок в молоке
...подсознательно, конечно, — разошелся именно по этой причине. Она была
ненастоящей писательской женой: ей было скучно слушать мои
разглагольствования о смутных творческих замыслах и мои искрометные суждения
о том, что Пруста можно дочитать до конца, если только ты парализован и
по этой причине ничего другого делать не в состоянии. Мне хотелось, чтобы
она тайком записывала за мной и складывала записи куда-нибудь в заветную
женскую коробочку. Смешно, конечно, но мне очень этого хотелось! Я бы,
заметив, как она записывает, подшучивал над ней, называл ее записи
"Евангелием от Матвеихи" и был бы счастлив! Но она относились к моей
профессии с терпеливой брезгливостью, как к неопасной, но неприятной
болезни, вроде псориаза, когда раза два-три в год все тело обсыпается
огромными шелушащими болячками. Скрепя сердце на редакционные звонки она еще
как-то отвечала, но чтобы сесть за машинку — об этом не могло быть и речи.
И не потому, что я был непечатающимся литературным ничтожеством! Если б она
была замужем за Достоевским, точнее, будь я Достоевским, она все равно,
входя в комнату, некоторое время иронически смотрела бы, как, склонившись
над столом, я сочиняю, допустим, "Бесов", потом вздыхала и говорила
насмешливо: "Федор Михайлович, а картошка-то тютю — кончилась!"
Значит, это был просто сон о настоящей писательской жене! Вроде жены
этого травматологического верлибриста Неонилина, которая берет трубку и
говорит, всегда умирая от гордости: "Извините, муж не может подойти — он
работает!" И я сразу представляю себе, как Неонилин работает — выжимает из
двух своих оставшихся при исполнении извилин бездарную верлибрятину, точно
мыльную воду из перекрученного белья! Но настоящую писательскую жену — в
самом подлинном смысле этого слова--я встречал только один раз в жизни.
Речь, конечно, о знаменитой супруге прозаика Бодалкина! Это была уникальная
женщина: ее можно было часто встретить в издательстве, сидящей вместе с
редактором над рукописью своего мужа, или в бухгалтерии, возмущающейся
издевательски низким гонораром, или в приемной Николая Николаевича --
пришедшей требовать дачу в Перепискино... Иногда она появлялась вместе с
мужем и напоминала при этом заботливую сестру, выведшую на прогулку
своего беспомощного братца-дауна, который, вопреки сложившейся
психиатрической традиции, не пускал радостные слюни, но задумчиво курил
дорогую английскую трубку.
Она даже на писательские собрания ходила вместо него, объясняя, что муж
обдумывает новый роман и никак не может прийти сам. Кстати, это
обстоятельство очень выручило Бодалкина во время знаменитой травли
Пастернака, когда всех мало-мальски приличных писателей заставляли ругать
бедного автора "Доктора Живаго", жена, выскочив на трибуну и сославшись, как
обычно, на занятость мужа, так отчихвостила Бориса Леонидовича, что вскоре
им выделили давно уже обещанную квартиру в писательском доме. Рассказывают:
уже плохо соображавший Брежнев, вручая в Кремле прозаику Бодалкину орден, по
ошибке чуть было не приколол его к груди этой самоотверженной писательской
жены, конечно же, пришедшей на вручение вместе с мужем.
Забегая вперед, скажу: когда разразилась гласность, писателям,
громившим Пастернака, стало мучительно стыдно и они начали виниться. И тут
Бодалкина заявила, что к тому выступлению ее муж, обдумывавший роман, не
имеет никакого отношения, что это было ее глубоко личное мнение, в котором
она, разумеется, раскаивается. И тогда выяснилось: Бодалкин — единственный
из писателей старшего поколения не имеет прямого отношения к мрачным
временам идеологического насилия над свободным художественным словом. На
попытки завистников через прессу доказать, будто в данном случае чрезвычайно
уместна поговорка "Муж и жена — одна сатана", Бодалкина остроумно ответила
тоже через прессу, что хоть муж и жена — едина плоть, но не един мозг!
И вдруг, понервничав из-за того, что вместо обещанного восьмитомного
собрания сочинений мужу выделили всего-навсего шеститомное, она
скоропостижно скончалась. Хоронила ее вся литературная Москва, трогательно
прощаясь с единственной и последней настоящей писательской женой. Вскоре
после этого я встретил Бодалкина в Доме творчества "Перепискино" --
румяного, бодрого, с неизменной английской трубкой в зубах. Напористый
старичок приставал к официанткам и шумно ругался по телефону с издателем,
готовившим к выпуску его воспоминания о том, как он не травил Пастернака.
Это, кстати, была последняя работа, в которой ему помогала покойная супруга.
Больше он так ничего и не написал. "Видите ли, — объяснял Бодалкин мне в
баре за рюмкой водки, — работали мы так: я диктовал, а она печатала на
машинке. Потом правила. Потом несла в издательство. Потом держала
корректуру. Потом приносила домой сигнальный экземпляр, который я,
конечно, не читал, чтоб не отвлекаться от следующего романа. Вы не
представляете, какая это была женщина! Она даже с девушками меня знакомила,
когда видела, что я закисаю. Такой жены у меня больше уже не будет..."
Вот какие бывают писательские жены! Вздохнув, я выпил "амораловки" и
сел за статью о пользе закаливания холодной водой. А в перерыве все-таки
дозвонился по межгороду Арнольду. Он принялся долго и нудно (за разговор-то
платить мне) рассказывать о том, каких трудов ему стоило добиться разрешения
на расширение производства "амораловки" в подсобном хозяйстве редакции, о
том, что каждому самому мелкому чиновнику помимо непременных подарочных
бутылок с чудодейственным напитком приходится давать на лапу наличными! Дело
вообще чуть не сорвалось из-за того, что главный санитарный врач города,
вскормленный вроде бы с конца ланцета и вспоенный медицинским спиртом, после
работы взял да и по-дилетантски выкушал целую бутылку подаренного снадобья,
в результате его еле откачали. Но в конце концов все-таки разрешение выдали.
Потом Арнольд стал жаловаться, что из-за суеты с организацией производства
писать совершенно некогда, а тем временем Москву заполоняет разная
агрессивная и бездарная литературная поросль. Вчера из столицы вот вернулся
председатель местной писательской организации и рассказал про какого-то
парня из глубинки, написавшего якобы гениальный роман, о чем только теперь и
говорят в Первопрестольной.
— Так это ж Витек! — засмеялся я.
— Какой Витек? — не сообразил Арнольд.
— Акашин. Племянник вашего редакционного шофера.
— Иди ты! — после пространной паузы оторопел Арнольд.
— Ей-богу!
— Ну ты даешь! А я думал, вы это все в шутку... Значит, твоя берет!
Молодец! Так его, книгопродавца ледащего!
В итоге он пообещал через несколько дней подослать мне с оказией пару
бутылок "амораловки" при условии, что Жгутович не получит ни капли!
Витек в течение всего дня так и не позвонил — должно быть, обиделся.
Честно говоря, без него было пусто и тоскливо. Перед сном я, как обычно,
слушал радио "Свобода". Специальная передача была посвящена Бейкеровской
премии. Оказывается, ее в конце прошлого века учредил американский булочный
король Джон Спенсер Бейкер из Бостона. В наследство от родителей он получил
маленькую захолустную пекарню с магазинчиком и еле сводил концы с концами:
клиентов было мало. Обычно, засунув в духовку противень с очередной порцией
булок, Джон, одиноко поджидая за прилавком покупателей, увлеченно читал
романы, в основном приключенческие. Однажды ему попалась в руки особенно
интересная книга про то, как два закадычных друга, перестреляв из засады
индейцев, забрали какой-то золотой тотем с алмазными глазами, потом,
понятное дело, один закадычный друг подпоил и прирезал второго
закадычного... И как раз в этот захватывающий момент мистер Бейкер
почувствовал, как из духовки потянуло дымком. Обжигая руки, Джон вытащил
противень: так и есть — булки подгорели и вышли не белые, как обычно, а
коричневатые и противно хрустели на зубах, будто свиные хрящи. Мистер Бейкер
страшно расстроился, подсчитывая убытки, но потом на всякий случай выложил
бракованный товар на прилавок, предполагая продать его по сниженной цене. А
тут как раз в магазинчик заглянули шедшие со смены проголодавшиеся фабричные
рабочие, которые и купили подпорченные булки, прельстившись большой скидкой.
Но самое удивительное началось на следующий день, когда Джон испек и
выставил на продажу булки обычного качества. Заходившие покупатели требовали
от него передержанных, хрустящих булок. Желание покупателя — закон для
хлебопека. Мистер Бейкер срочно изготовил несколько противней булок по
нечаянно открытой им технологии — пока дымком не потянет. Слава о
необыкновенном хрустящем хлебе быстро разлетелась по городу, и с утра у
магазинчика выстраивалась длинная очередь. Бейкер был вынужден нанять
дополнительных рабочих и расширить производство, а потом даже запатентовать
свое хлебобулочное изобретение. Вскоре по всему Бостону стали открываться
магазинчики с красочными вывесками "Только у нас — настоящий хрустящий
бейкеровский хлеб!".
Двадцатый век мистер Бейкер встретил одним из самых богатых людей
Америки. А перед смертью, уже удалившись на покой и передав детям
процветающую фирму, он решил разыскать и отблагодарить автора той чудесной
книги, которая сделала его богачом и теперь как семейная реликвия хранилась
на самом почетном месте в огромном доме в центре Бостона. Но автор,
оказалось, давным-давно умер, причем в страшной нищете и безвестности.
Потрясенный мистер Бейкер выделил значительную сумму из своего гигантского
состояния и учредил ежегодную премию за лучший роман, присуждавшуюся
специальным жюри из самых авторитетных американских хлебных магнатов.
К своему удивлению, я узнал из передачи, что этой престижной премии за
много лет был удостоен весь цвет мировой литературы. Из русских на нее
выдвигался Лев Толстой, и дело было почти решенное, но тут до Бостона дошла
информация, что на старости лет выдающийся граф принялся собственноручно
пахать землю, и в этом трогательном факте высокое булочное жюри усмотрело
косвенное покушение на их кровный бизнес, поэтому в последний момент
кандидатура автора "Войны и мира" была отклонена. С тех пор ни один русский
писатель не фигурировал в качестве претендента на замечательную премию.
Правда, недавно, прослышав, будто Костожогов пишет или написал какой-то
роман, Бейкеровский комитет заслал к нему депутацию. Приехали в село
кавалькадой "мерседесов", но Костожогов даже к ним не вышел. И только после
этого соискателем вдруг стал знаменитый прозаик Чурменяев с его нашумевшим
романом "Женщина в кресле". Об этом как раз и сообщалось в передаче. Я не
вынес и плюнул в радиоприемник. В качестве ответного плевка радио "Свобода"
наградило меня интервью с Чурменяевым. Этот мерзавец, захлебываясь,
рассказывал о том, что самое яркое впечатление от его недавнего пребывания в
США — это американский хлеб, нежный, воздушный, ароматный, питательный и
никогда не черствеющий. Потом он стал мрачно повествовать о полном упадке
хлебобулочной промышленности в СССР и о невыразимо низком, унижающем
человеческое достоинство качестве советского хлеба, о длинных, угрюмых
очередях к булочным, о постоянных драках у прилавков, когда покупатели
буквально убивают друг друга из-за черствой корки...
В этом месте я выключил приемник, пошел на кухню, достал из деревянной
хлебницы свежий батон, который купил как раз в булочной, расположенной в
одном доме районным управлением КГБ, разрезал его вдоль, намазал маслом,
медом, посыпал сахаром и съел, запив чаем. Это меня как-то успокоило. На
следующий день Витек снова не позвонил. И хотя, конечно, я мог узнать у
Одуева телефон Стеллы и выяснить, в чем дело, но решил тоже выдержать
характер. Ишь ты, какой обидчивый Буратино выискался! Характер показывает.
Да если я захочу — завтра о нем все забудут, как и не знали! Но все-таки
без Витька мне было тоскливо и одиноко. Я даже зачем-то набрал номер Анки,
но услышал только унылые длинные гудки. Неожиданно позвонил Сергей
Леонидович:
— Если будешь у меня через двадцать минут — отдам долг. Премию
отвалили!
— Ты где?
— В "конторе".
Поскольку после всех трат у меня оставалась какая-то мелочь, я
подхватился и поехал. Сергей Леонидович сидел под портретом прилизанного на
пробор невозмутимого Дзержинского и являл ему полную противоположность,
будучи взлохмаченным и страшно озабоченным. Когда я вошел, он схватил
какую-то бумажку, которую перед этим изучал, и перевернул ее чистой стороной
вверх. Но я успел все-таки узнать: это были расчеты Тер-Иванова на предмет
взрыва Мавзолея.
— Получи — теми же купюрами, между прочим! — сказал он, протягивая
деньги. — Спасибо!
— Рад помочь. Ты занят?
— Очень. Тут такое серьезное дело! Все управление на ушах стоит! Что
там у тебя — быстрее!
— Знаешь, я подумал... А если Витек даст интервью радио "Свобода"? Для
наживки. А?
— Исключено.
— Чурмяняеву можно, а Акашину нельзя?
— Чудило! Чурменяев — это большая политика. Тут не мы решаем. А
Витьку — нельзя. Думай дальше. Иди, я очень занят. Мне через полчаса
начальству докладывать...
— Что-нибудь серьезное? — невзначай спросил я.
— Ты даже себе не представляешь, хоть раз в жизни дело по
специальности обломилось! Ладно, шагай.
И взяв карандаш, он склонился над своими собственными цифрами, видимо,
проверяя, правильно ли поэт-практик рассчитал количество тротила. Я хотел
было сострить, что если заложить взрывчатку как следует, то саркофаг с
Ильичом может выйти на орбиту и стать первым в истории человечества
космическим кораблем с мумией космонавта на борту. Но вовремя спохватился,
ибо тогда пришлось бы объяснять слишком многое, а дураку Тер-Иванову уже не
поможешь. Снова забегая вперед, скажу, что этого несчастного бомбиста
действительно посадили. Он отмотал полгода и вышел по личному распоряжению
Горбачева, который после нашей с Витьком выходки стал срочно пересматривать
политику партии и государства в отношении инакомыслящих. Начал он, как все
помнят, с телефонного звонка ссыльному академику Сахарову. Со временем, как
очевидную жертву тоталитаризма, Тер-Иванова избрали в парламент и определили
в Комитет по правам человека. Теперь он знаменитый правозащитник, не
вылезает из телевизора, а все свои выступления гнет в одну сторону, --
мол, пока мы страдали в мордовских лагерях, вы тут перед прежним режимом
пресмыкались... Вывод обычно он делает такой: всех, кто не пресмыкается
перед нынешним режимом, нужно срочно отправить в мордовские лагеря!
...Вечером Витек снова не позвонил. Я допил последний глоток
"амораловки" — минут десять держал бутылку перевернутой, чтобы вытекло все
до капли. Потом сел и лихо докончил статью о закаливании холодной водой. Для
достоверности изложения я даже впервые в жизни, дрожа от отвращения, принял
ледяной душ. Поставив точку, я решил заодно уж перевести и поэму знаменитого
кумырского поэта Эчигельдыева "Весенние ручьи созидания":
Весело бегут ручьи созидания
по землям дружных народов великой страны.
Спешат и впадают они
в реки трудового энтузиазма,
которые соответственно
несут свои воды в океан
мирового социализма...
Я быстро подрифмовал "Весенние ручьи созидания", и поскольку действие
"амораловки" еще не кончилось, чтоб не пропадало добро, заполнил на два года
вперед расчетные книжки платы за газ, электроэнергию, телефон и прочие
коммунальные услуги. Тут я почувствовал, что "амораловка" выдыхается и меня
неодолимо тянет в постель.
И был мне сон...
Мне грезилось, что Витек в Нью-Йорке произносит свою бейкеровскую речь.
Он волнуется и не знает, о чем говорить, а мы с Анкой, одетой почему-то в
свадебное платье, сидим в первом ряду, и я, манипулируя пальцами,
подсказываю Витьку. Председатель жюри, похожий на не очень строгого и все
понимающего учителя, грозит мне из президиума пальцем. Я смущаюсь и
прекращаю подсказывать. Витек тоже останавливается и вопросительно смотрит
на меня. Воцаряется тягостное молчание. Анка толкает меня в бок. А молчание
все длится и длится. Витек краснеет от волнения, достав из кармана хлебный
мякиш, начинает лепить какие-то глупые фигурки. Возникает ропот. Он
становится все громче, насыщеннее, неодобрительнее. Встает и, сердито
хмурясь, выходит из зала Маркес, следом за ним Фаулз под руку с Коллин
Маккалоу. Назревает скандал. Витек мнется, как школьник, не выучивший урок,
Анка пытается помочь ему и тоже начинает делать знаки пальцами. Но он не
понимает. Я осознаю: спасти его может только одно — звонок на перемену.
И звонок раздается — оглушительно-громкий, но очень странный, прерывистый,
пульсирующий, очень похожий на телефонный...
Это и есть телефон. Дама с голосом Софи Лорен кокетливо сообщает, что
за мной — междугородный должок и что вообще я очень уж долго беседовал с
Красноярском, но она из сострадания написала в счете вместо двадцати трех
минут всего-навсего шесть! Сказав все это, она ждет... Я хмуро благодарю и
вешаю трубку. Потом набираю номер Одуева. После некоторых колебаний он дает
мне телефон Стеллы.
— А как там этот Тер-Иванов? Не заходил? — зачем-то спрашиваю я.
— Нет. Наверное, куда-то уехал, — не дрогнув голосом, говорит Одуев.
У Стеллы никто не отвечает. Если Витек не позвонит и сегодня, решаю я,
завтра придется ехать и спасать его от этой кожаной телевизионной Цирцеи...
Поскольку "амораловка" закончилась, а новая партия еще не прибыла,
полноценно трудиться я не мог и занялся развозом выполненной работы по
заказчикам. Намотавшись по Москве и получив кое-какие деньги, я заехал
выпить чашечку кофе в ЦДЛ, но почти сразу же вынужден был сбежать оттуда:
буквально каждый второй бросался мне навстречу и расспрашивал, куда же я
подевал моего гениального друга, о котором такие замечательные вещи
рассказывают Кипяткова, Ирискин, Медноструев и Горынин. Уже у самых дверей
меня догнала Надюха и, нервно вытирая руки о передник, тоже спросила про
Витька.
— Забудь о нем, — посоветовал я.
— Не могу...
— Понимаю! — грустно кивнул я, вспомнив про Анку. — Но это
бесполезно...
— Я буду за него бороться! — вдруг с какой-то чернышевской интонацией
сказанула Надюха.
— Эх ты, борчиха! — улыбнулся я, погладив ее по голове. И ушел.
Когда в половине девятого, купив на ужин пельменей и бутылку сухого
вина, я вставил ключ в замок, то услышал трель телефонного звонка. Мое
сердце многообещающе екнуло. И действительно, это был Витек.
— Приезжай скорее! — плачущим басом орал он.
— Ты где? Что случилось?
— Она меня по телевизору показывать везет! Через час этот... как
его... э-э-фир... Прямой!
— Расслабься! Все идет по плану. Я еду! Если буду опаздывать, к
телекамерам близко не подходи! И не открывай рта! Понял?
— О'кей — сказал Патрикей, — отозвался он, видимо, немного
успокоившись.
19. КАТАСТРОФА В НОЧНОМ ЭФИРЕ
Нет, я не опоздал, я даже приехал раньше, чем они, минут на десять и,
как кот ученый, бродил возле стеклянного подъезда с вращающимися дверями. В
отдалении, светясь огоньками на фоне ночного неба, торчала Останкинская
башня. Давно, еще будучи молодым, томимым метафорической озабоченностью
поэтом, я, помнится, сочинил:
Останкино, словно огромный термометр,
Торчит из горячей подмышки Москвы...
А вот Медноструев пишет в своем исследовании "Тьма", что Останкино --
это ядовитый сатанинский рог, пропарывающий православные небеса. Второй рог,
поменьше размерами, торчит в районе Шаболовки. Далее Медноструев поясняет,
где в Москве можно обнаружить также копыта и хвост, но я забыл, где
именно... Ирискин же в своем труде "Темнота" сравнивал Останкино с надменно
поднятой пикой безграмотного казака, нагло въезжающего на потной кобыле в
поверженный Париж — столицу европейской культуры!
...Они подкатили на такси. Сегодня Стелла сбросила свою кожаную шкурку
и была одета, как классная дама, в строгую темную юбку и кружевную кофточку:
времена, когда у телевизионных дикторш от резкого движения бровей перси
вываливаются из декольте, еще не наступили. На голове у нее было свежее, не
остывшее после укладки феном парикмахерское сооружение, а на лице — нежный,
словно пастель Дега, макияж. Акашина я бы просто не узнал, если б не мой
кубик Рубика с буковками. Парня подменили! Дорогая модная стрижка,
темно-синий блейзер с золотыми пуговицами, светло-серые брюки и
шелково-изысканный галстук. Ботинки — лакированные и с серебряными
пряжечками. Одуев как-то рассказывал, что щепетильная Стелла для своих
мужчин, которых чаще всего она собирает по обочинам жизни, специально держит
несколько комплектов одежды разных размеров: для выгула в эфир.
— А я на тебя пропуск не заказывала! — увидев меня, пролепетала она.
— Закажешь! — голосом, не допускающим возражений, приказал я.
— Но...
— Никаких "но"! Иначе эфира не будет! Мы уезжаем! Да, Витек?
— Вестимо, — ответил он вполне самостоятельно.
— Хорошо, — покорилась она, ибо за срыв прямого эфира можно было
запросто вылететь с работы.
— Подожди. Еще одно условие: я буду стоять в студии так, чтобы он
видел меня во время всей передачи.
— Но это же запрещено! — захныкала Стелла.
— Витек, поехали! — распорядился я.
— Хорошо. Не уезжайте! Я постараюсь договориться.
— Тогда пошли, — смилостивился я.
Она оставила нас в большом ярко освещенном холле рядом с бюро пропусков
и убежала хлопотать, чтобы меня допустили в эфирную зону. Я принюхался: от
Витька вдобавок ко всему пахло мужским французским одеколоном.
— Что ж ты, паршивец, даже не позвонил! Обиделся?
— Сначала — да, а потом некогда было.
— А чего трубку не снимали?
— Говорю, некогда было...
— Так не бывает!
— Бывает. Я больше всего боялся, что она разговоры со мной начнет
разговаривать: то да се. Ну, я и... А что я еще умею!
— Неужели так и не поговорили?
— Говорю — некогда было!
— Молодец, — я хлопнул его по плечу. — Теперь слушай меня
внимательно: я встану рядом с камерой. Следи за моими пальцами. Никакой
самодеятельности! Это — прямой эфир, а он шуток не любит! От сегодняшнего
выступления зависит наше будущее. Если она спросит, кто твой любимый
писатель, назовешь меня... Понял? Меня.
— А Стелка... Это... — замялся Витек. — Она за Одуева просила... Она
сказала, что вы договорились.
— Никаких Одуевых! Назовешь меня! Понял?
— О'кей — сказал Патрикей.
Вернулась запыхавшаяся Стелла с пропуском, и, миновав полусонного от
многочасовой бдительности милиционера, мы помчались в гримерную. Там
оцепеневшего Витька усадили в кресло, обвязали простынкой и стали пудрить,
подмазывать, подрисовывать, подкрашивать, обрызгивать лаком для волос. На
его лице во время этого процесса играло то же смятение чувств, как давеча,
когда к нему приклеивался Любин-Любченко со своей масленой улыбочкой. Уже
выходя из гримерной, Акашин шепнул мне в ухо:
— Мужикам на стройке расскажу — не поверят: как шмару накрасюкали!
Пока по бесконечным коридорам и переходам, то и дело предъявляя
пропуска все новым милиционерам, мы шли к студии, Стелла нервно
инструктировала:
— Витюша, я тебя умоляю! Весь эфир — десять минут. Это очень, очень
мало. Не заметишь... Ответы должны быть короткими, четкими, никаких
особенных рассуждений и примеров. Раз — и ответил! Понял, Витюнчик?
— На этот счет, Стеллунчик, можешь не волноваться! — успокоил ее я.
— Виктор Семенович будет краток, как приговор судьи-заики!
— Все шутите... Ох, попадет мне за вас!
Войдя в студию, Витек замер на пороге. И было от чего, особенно для
непривычного человека. Представьте себе огромную залищу, где вполне можно
разместить пару теннисных кортов. С потолка, словно в каком-то угрюмом
магазине электротоваров, свисают вниз сотни черных единообразных
светильников: некоторые горят, но большинство из них мертвы. Еще павильон
напоминает гигантский чулан: в пыльном полумраке свалены самые невообразимые
вещи. Но в отличие от классического бабушкиного чулана, где наткнешься на
старый трехколесный велосипед (привет из детства!), поломанную птичью клетку
и выношенную обувь, в павильоне все по-другому! Здесь можно вдруг увидеть
настоящую кухню со всей необходимой кастрюльной утварью. Это осталось от
передачи "Варим-парим", которую ведет знаменитый рок-певец Комаревич,
похожий на счастливого кролика. Чуть правее — натуральный колодезный сруб с
"журавлем". Его не успели вывезти после закончившегося на прошлой неделе
фольклорного фестиваля "Пойду ль — выйду ль я!". А слева можно обнаружить
огромный валун — наверное, все-таки из пенопласта — с надписью, сделанной
церковно-славянской вязью:
КУДА ПОЙТИ УЧИТЬСЯ?
Тоже от какой-то передачи для абитуриентов. Я не говорю уже о завалах
разной мелочи — стульях, креслах, ломберных столиках, полочках, подставках,
горшках с вечнопластмассовыми фикусами и прочем не поддающемся учету
разнообразии. И вот посреди этого захламленного полумрака расчищена
...Закладка в соц.сетях
