Жанр: Драма
Чевенгур
...езда: горит и горит! Ей-то чего надо? Хоть бы упала, я бы
посмотрел. Нет, не упадет, ее там наука вместо бога держит...
Хоть бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь
коммунизм --
выйди я сейчас из Чевенгура, и коммунизм отсюда уйдет, а
может, и останется где-нибудь... Ни то этот коммунизм --
дом/а', ни то одни большевики!
На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло.
— Капает, — чувствовал Кирей. — А откуда капает, когда
туч нету? Стало быть, там что-нибудь скопляется и летит куда
попало. Ну, капай в рот. — И Кирей открыл гортань, но туда
ничего больше не падало. — Тогда капай возле, — сказал Кирей,
показывая небу на соседний лопух, — а меня не трожь, дай мне
покой, я сегодня от жизни чего-то устал...
Кирей знал, что враг должен где-нибудь быть, но не
чувствовал его в бедной непаханой степи, тем более — в
очищенном пролетарском городе, — и уснул со спокойствием
прочного победителя.
Чепурный же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские
ночи и рад был идти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться
стыдом и страхом перед наступившим коммунизмом, а действовать
дальше со всеми товарищами. И Чепурный шел ночною степью в
глухоту отчужденного пространства, изнемогая от своего
бессознательного сердца, чтобы настигнуть усталого бездомовного
врага и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты.
— Стреляет, гад, в общей тишине, — бормотал и сердился
Чепурный. — Не дает нам жизни начать!
Глаза большевиков, привыкшие за гражданскую войну к
полуночной тьме, заметили вдалеке черное постороннее тело,
словно лежал на земле длинный отесанный камень либо плита.
Степь была здесь ровная, как озерная вода, и постороннее тело
не принадлежало местной земле. Чепурный и все шествовавшие
большевики сдержали шаг, определяя расстояние до того
неподвижного чужого предмета. Но расстояние было неизвестным,
то черное тело лежало словно за пропастью — ночной бурьян
превращал мрак во влекущуюся волну и тем уничтожал точность
глазомера. Тогда большевики побежали вперед, держа постоянные
револьверы в руках.
Черное правильное тело заскрежетало — и по звуку было
слышно, что оно близко, потому что дробились мелкие меловые
камни и шуршала верхняя земляная корка. Большевики стали на
месте от любопытства и опустили револьверы.
— Это упавшая звезда — теперь ясно! — сказал Чепурный,
не чуя горения своего сердца от долгого спешного хода. — Мы
возьмем ее в Чевенгур и обтешем на пять концов. Это не враг,
это к нам наука прилетела в коммунизм...
Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся.
Тело упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться.
— Теперь жди любого блага, — объяснял всем Чепурный. --
Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и
птицы могут заговорить, как отживевшие дети, — коммунизм дело
нешуточное, он же светопреставление!
Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой
Чевенгур и вспомнил то, чего он никогда не вспоминал, — жену.
Но под ним была степь, а не жена, и Чепурный встал на ноги.
— А может, это какая-нибудь помощь или машина
Интернационала, — проговорил Кеша. — Может, это чугунный
кругляк, чтоб давить самокатом буржуев... Раз мы здесь воюем,
то Интернационал тот о нас помнит...
Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял
соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только
не мог вспомнить, что это такое. От привычки пастушьей жизни он
мог ночью узнавать птицу на лету и видел породу дерева за
несколько верст; его чувства находились как бы впереди его тела
и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к
ним.
— Не иначе это бак с сахарного завода, — произнес
Вековой, пока без доверия к самому себе. — Бак и есть, от него
же камушки хрустели; это крутьевские мужики его волокли, да не
доволокли... Тяжесть сильней жадности оказалась — его бы
катить надо, а они волокли...
Земля опять захрустела — бак тихо начал поворачиваться и
катиться в сторону большевиков. Обманутый Чепурный первым
добежал до движущегося бака и выстрелил в него с десяти шагов,
отчего железная ржавь обдала ему лицо. Но бак катился на
Чепурного и прочих навалом — и большевики начали отступать от
него медленным шагом. Отчего двигался бак — неизвестно, потому
что он скрежетал по сухой почве своим весом и не давал догадке
Чепурного сосредоточиться на нем, а ночь, склонившаяся к утру,
лишила степь последней слабости того света, что раньше исходил
от редких зенитных звезд.
Бак замедлился и начал покачиваться на месте, беря какой-то
сопротивляющийся земляной холмик, а затем и совсем стих в
покое. Чепурный, не думая, хотел что-то сказать и не мог этого
успеть, услышав песню, начатую усталым грустным голосом
женщины:
Приснилась мне в озере рыбка,
Что рыбкой я была...
Плыла я далеко-далеко,
Была я жива и мала...
И песня никак не кончилась, хотя большевики были согласны ее
слушать дальше и стояли еще долгое время в жадном ожидании
голоса и песни. Песня не продолжалась, и бак не шевелился --
наверное, существо, поющее внутри железа, утомилось и легло
вниз, забыв слова и музыку.
— Слушаете? — сразу спросил Жеев, еще не показавшись
из-за бака: иначе бы его могли убить, как внезапного врага.
— Слушаем, — ответил Чепурный. — А еще она петь не
будет?
— Нет, — сообщил Жеев. — Она три раза уже пела. Я их уже
который час пасу хожу. Они там толкают внутри, а бак
поворачивается. Раз стрелял в бак, да это напрасно.
— А кто же там такой? — спросил Кеша.
— Неизвестно, — объяснил Жеев. — Какая-нибудь полоумная
буржуйка с братом — до вас они там целовались, а потом брат ее
отчего-то умер, и она одна запела...
— То-то она рыбкой захотела быть, — догадался Чепурный.
— Ей, стало быть, охота жить сначала! Скажи пожалуйста!
— Это непременно, — подтвердил Жеев.
— Что ж нам теперь делать? — рассуждал со всеми
товарищами Чепурный. — У нее голос трогательный, а в Чевенгуре
искусства нету... Либо ее вытащить, чтоб она отживела?
— Нет, — отверг Жеев. — Она слишком теперь слабосильная
и еще — полоумная... Питать ее тоже нечем — она буржуйка.
Будь бы она баба, а то так — одно дыханье пережитка... Нам
нужно сочувствие, а не искусство.
— Как будем? — спросил Чепурный всех.
Все молчали, ибо взять буржуйку или бросить ее — не имело
никакой полезной разницы.
— Тогда — бак в лог, и тронемся обратно — мыть полы, --
разрешил загадку Чепурный. — А то Прокофий теперь далеко
уехал. Завтра может пролетариат явиться.
Восьмеро большевиков уперлись руками в бак и покатили его
прочь, в обратную от Чевенгура даль, где через версту
начиналось понижение земли, кончавшееся обрывом оврага. Во все
время движения бака внутри его каталась какая-то мягкая
начинка, но большевики спешили, давали баку ускорение и не
прислушивались к замолкшей полоумной буржуйке. Скоро бак пошел
своим ходом — начался степной уклон к оврагу, и большевики
остановились от своей работы.
— Это котел с сахарного завода, — оправдал свою память
Вековой, — а я все думал, что это такое за машина.
— Ага, — сказал Чепурный. — Стало быть, это был котел,
ну, пускай вертится — без него обойдемся...
— А я думал, это так себе, мертвый кругляк, — произнес
Кеша. — А это, оказывается, котел!
— Котел, — сказал Вековой. — Клепаная вещь.
Котел еще катился по степи и не только не затихал от
расстояния, но еще больше скрежетал и гудел, потому что
скорость его нарастала быстрее покинутого пространства.
Чепурный присел наземь, подслушивая конец котлу. Гул его
вращения вдруг сделался неслышным — это котел полетел по
воздуху с обрыва оврага на его дно и приткнулся через полминуты
мирным тупым ударом в потухший овражный песок, будто котел
поймали чьи-то живые руки и сохранили его.
Чевенгурцы успокоились и начали возвращаться обратно по
степи, которая уже посерела от приближения света будущего дня.
Кирей спал по-прежнему у последнего плетня Чевенгура,
положив голову на лопух и сам же обняв себе шею — за
отсутствием второго человека. Мимо Кирея прошли люди, а Кирей
их не слышал, обращенный сном в глубину своей жизни, откуда ему
в тело шел греющий свет детства и покоя.
Чепурный и Жеев остались в крайних домах и начали в них мыть
полы холодной колодезной водой. Другие шесть чевенгурцев прошли
дальше, чтобы выбрать для убранства более лучшие дома. В
темноте горниц работать было неудобно, от имущества исходил
какой-то сонный дух забвения, и во многих кроватях лежали
возвратившиеся кошки буржуев; тех кошек большевики выкинули вон
и заново перетряхивали постели, удивляясь сложному белью,
ненужному для уставшего человека.
До света чевенгурцы управились только с восемнадцатью
домами, а их в Чевенгуре было гораздо больше. Затем они сели
покурить и с/и'дя заснули, прислонившись головой либо к
кровати, либо к комоду, либо просто нагнувшись обросшей головой
до вымытого пола. Большевики в первый раз отдыхали в домах
мертвого классового врага и не обращали на это внимания.
Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким — он не знал, что
ночью все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не
оказалось никого — значит, Чепурный либо далеко погнался за
бандитами, либо умер от ран со всеми сподвижниками где-нибудь в
неизвестной траве.
Кирей впрягся в пулемет и повез его на ту же околицу, где он
сегодня ночевал. Солнце уже высоко взошло и освещало всю
порожнюю степь, где не было пока никакого противника. Но Кирей
знал, что ему доверено хранить Чевенгур и весь коммунизм в нем
— целыми; для этого он немедленно установил пулемет, чтобы
держать в городе пролетарскую власть, а сам лег возле и стал
приглядываться вокруг. Полежав сколько мог, Кирей захотел
съесть курицу, которую он видел вчера на улице, однако бросить
пулемет без призора недопустимо — это все равно что передать
вооружение коммунизма в руки белого противника, — и Кирей
полежал еще некоторое время, чтобы успеть выдумать такую охрану
Чевенгура, при которой можно уйти на охоту за курицей.
"Хоть бы курица сама ко мне пришла, — думал Кирей. — Все
равно я ее ведь съем... И верно Прошка говорит — жизнь кругом
не организована. Хотя у нас теперь коммунизм: курица сама
должна прийти..."
Кирей поглядел вдоль улицы — не идет ли к нему курица.
Курица не шла, а брела собака; она скучала и не знала, кого ей
уважать в безлюдном Чевенгуре; люди думали, что она охраняла
имущество, но собака покинула имущество, раз ушли из дома люди,
и вот теперь брела вдаль — без заботы, но и без чувства
счастья. Кирей подозвал ту собаку и обобрал ее шерсть от
репьев. Собака молча ожидала своей дальнейшей участи, глядя на
Кирея пригорюнившимися глазами. Кирей привязал собаку ремнем к
пулемету и спокойно ушел охотиться за курицей, потому что в
Чевенгуре никаких звуков нет — и Кирей всюду услышит голос
собаки, когда в степи покажется враг или неизвестный человек.
Собака села у пулемета и пошевелила хвостом, обещая этим свою
бдительность и усердие.
Кирей до полудня искал свою курицу, и собака все время
молчала перед пустой степью. В полдень из ближнего дома вышел
Чепурный и сменил собаку у пулемета, пока не пришел Кирей с
курицей.
И еще два дня чевенгурцы мыли полы и держали открытыми окна
и двери домов, чтобы полы сохли, а буржуазный устоявшийся
воздух освежался ветром степи. На третий день пришел пешком в
Чевенгур опрятный человек с палочкой, не убитый Киреем лишь
ради старости, и спросил у Чепурного: кто он такой?
— Я член партии большевиков, — сообщил Чепурный. — А
здесь коммунизм.
Человек посмотрел на Чевенгур и произнес:
— Я вижу. А я инструктор птицеводства из Почепского УЗО.
Мы в Почепском уезде хотим развести плимутроков, так я сюда
пришел к хозяевам — не дадут ли они нам петушка да пару
курочек на племя... У меня есть казенная бумага о повсеместном
содействии моему заданию. Без яйца наш уезд не подымется...
Чепурный хотел бы дать этому человеку петушка и двух курочек
— все ж Советская власть просит, — но не видел этой птицы на
чевенгурских дворах и спросил Кирея, есть ли живые куры в
Чевенгуре.
— Больше курей тут нету, — сказал Кирей. — Была намедни
одна, так я ее всю скушал, а были бы, так я и не горевал бы...
Человек из Почепа подумал.
— Ну, тогда извиняюсь... Теперь напишите мне на обороте
мандата, что командировку я выполнил — кур в Чевенгуре нет.
Чепурный прислонил бумажку к кирпичу и дал на ней
доказательство: "Человек был и ушел, курей нету, они истрачены
на довольствие ревотряда. Предчевревкома _Чепурный_".
— Число поставьте, — попросил командированный из Почепа.
— Такого-то месяца и числа: без даты времени ревизия опорочит
документ.
Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа — в
Чевенгуре он забыл считать прожитое время, знал только, что
идет лето и пятый день коммунизма, и написал: "Летом 5 ком."
— Ага-с, — поблагодарил куровод. — Этого достаточно,
лишь бы знак был. Благодарю вас.
— Вали, — сказал Чепурный. — Кирей, проводи его до края,
чтоб он тут не остался.
Вечером Чепурный сел на завалинок и стал ожидать захода
солнца. Все чевенгурцы возвратились к кирпичному дому, убрав на
сегодня сорок домов к прибытию пролетариата. Чтобы наесться,
чевенгурцы ели полугодовалые пироги и квашеную капусту,
заготовленные чевенгурской буржуазией сверх потребности своего
класса, надеясь на бессрочную жизнь. Невдалеке от Чепурного
сверчок, житель покоя и оседлости, запел свою скрежещущую
песнь. Над рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера, точно
утомленный и протяжный вздох трудящейся земли перед наступавшею
тьмою покоя.
"Теперь скоро сюда надвинутся массы, — тихо подумал
Чепурный. — Вот-вот — и зашумит Чевенгур коммунизмом, тогда
для любой нечаянной души тут найдется утешение в общей
обоюдности..."
Жеев во время вечера постоянно ходил по огородам и полянам
Чевенгура и рассматривал места под ногами, наблюдая всякую
мелочь жизни внизу и ей сожалея. Перед сном Жеев любил
потосковать об интересной будущей жизни и погоревать о
родителях, которые давно скончались, не дождавшись, своего
счастья и революции. Степь стала невидимой, и горела только
точка огня в кирпичном доме как единственная защита от врага и
сомнений. Жеев пошел туда по умолкшей, ослабевшей от тьмы траве
и увидел на завалинке бессонного Чепурного.
— Сидишь, — сказал Жеев. — Дай и я посижу — помолчу.
Все большевики-чевенгурцы уже лежали на соломе на полу,
бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях. Один Кеша ходил
для охраны вокруг Чевенгура и кашлял в степи.
— Отчего-то на войне и в революции всегда люди видят сны,
— произнес Жеев. — А в мирное время того нет: спят себе все
как колчушки.
Чепурный и сам видел постоянные сны и поэтому не знал --
откуда они происходят и волнуют его ум. Прокофий бы объяснил,
но его сейчас нет, нужного человека.
— Когда птица линяет, то я слышал, как она поет во сне, --
вспомнил Чепурный. — Голова у нее под крылом, кругом пух --
ничего не видно, а смирный голос раздается...
— А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? — спросил
Жеев. — Кирей говорил мне — коммунизм был на одном острове в
море, а Кеша — что будто коммунизм умные люди выдумали...
Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы
дождаться Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он
вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм, и сказал:
— Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него
сам выходит. Чего ж тебе знать, скажи пожалуйста, — когда надо
чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм же обоюдное
чувство масс; вот Прокофий приведет бедных — и коммунизм у нас
усилится, — тогда его сразу заметишь...
— А определенно неизвестно? — допытывался своего Жеев.
— Что я тебе, масса, что ли? — обиделся Чепурный. --
Ленин и то знать про коммунизм не должен, потому что это дело
сразу всего пролетариата, а не в одиночку... Умней пролетариата
быть не привыкнешь...
Кеша больше не кашлял в степи — он услышал вдалеке грудной
гул голосов и притаился в бурьяне, чтобы точнее угадать
прохожих. Но скоро гул стих, и лишь раздавалось еле слышное
волнение людей на одном месте — без всякого звука шагов,
словно люди те имели мягкие босые ноги. Кеша пошел было вдаль
— сквозь чевенгурский бурьян, где братски росли пшеница,
лебеда и крапива, — но скоро возвратился и решил дождаться
света завтрашнего дня; из бурьяна шел пар жизни трав и колосьев
— там жила рожь и кущи лебеды без вреда друг для друга, близко
обнимая и храня одно другое, — их никто не сеял, им никто не
мешал, но настанет осень — и пролетариат положит себе во щи
крапиву, а рожь соберет вместе с пшеницей и лебедой для зимнего
питания; поглуше в степи самостоятельно росли подсолнухи,
гречиха и просо, а по чевенгурским огородам — всякий овощ и
картофель. Чевенгурская буржуазия уже три года ничего не сеяла
и не сажала, надеясь на светопреставление, но растения
размножились от своих родителей и установили меж собой особое
равенство пшеницы и крапивы: на каждый колос пшеницы — три
корня крапивы. Чепурный, наблюдая заросшую степь, всегда
говорил, что она тоже теперь есть интернационал злаков и
цветов, отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без
вмешательства труда и эксплуатации. Благодаря этому чевенгурцы
видели, что природа отказалась угнетать человека трудом и сама
дарит неимущему едоку все питательное и необходимое; в свое
время Чевенгурский ревком взял на заметку покорность
побежденной природы и решил ей в будущем поставить памятник --
в виде дерева, растущего из дикой почвы, обнявшего человека
двумя суковатыми руками под общим солнцем.
Кеша сорвал колос и начал сосать сырое мякушко его тощих
неспелых зерен, а затем выбросил изо рта, забыв вкус пищи: по
заросшему чевенгурскому тракту мягко зашелестела повозка и
голос Пиюси командовал лошадью, а голос Прошки пел песню:
Шумит волна на озере,
Лежит рыбак на дне,
И ходит слабым шагом
Сирота во сне...
Кеша добежал до фаэтона Прокофия и увидел, что они с Пиюсей
ехали порожние — без всякого пролетариата.
Чепурный сейчас же поднял на ноги всех задремавших
большевиков, чтобы торжественно встретить явившийся пролетариат
и организовать митинг, но Прокофий сказал ему, что пролетариат
утомился и лег спать до рассвета на степном кургане с
подветренной стороны.
— Что он, с оркестром сюда идет и со своим вождем или так?
— спросил Чепурный.
— Завтра, товарищ Чепурный, ты сам его кругом увидишь, --
сообщил Прокофий, — а меня не беспокой: мы с Пашкой Пиюсей
верст тыщу проехали --
степное море видали и ели белугу... Я тебе потом все доложу и
сформулирую.
— Так ты, Прош, спи, а я к пролетариату схожу, — с
робостью сказал Чепурный.
Но Прокофий не согласился.
— Не трожь его, он и так мученый... Скоро солнце взойдет,
и он сойдет с кургана в Чевенгур...
Всю остальную ночь Чепурный просидел в бессонном ожидании --
он потушил лампу, чтобы не волновать спавших на кургане
расходом ихнего керосина, и вынул знамя Чевревкома из чулана.
Кроме того, Чепурный вычистил звезду на своем головном уборе и
пустил в ход давно остановившиеся бесхозяйственные стенные
часы. Вполне приготовившись, Чепурный положил голову на руки и
стал не думать, чтобы скорее прошло ночное время. И время
прошло скоро, потому что время — это ум, а не чувство, и
потому что Чепурный ничего не думал в уме. Солома, на которой
спали чевенгурцы, слегка увлажнилась от прохладной росы --
это распускалось утро. Тогда Чепурный взял в руку знамя и
пошел на тот край Чевенгура, против которого был курган, где
спал пеший пролетариат.
Часа два стоял Чепурный со знаменем у плетня, ожидая
рассвета и пробуждения пролетариата; он видел, как свет солнца
разъедал туманную мглу над землей, как осветился голый курган,
обдутый ветрами, обмытый водами, с обнаженной скучной почвой,
— и вспоминал забытое зрелище, похожее на этот бедный курган,
изглоданный природой за то, что он выдавался на равнине. На
склоне кургана лежал народ и грел кости на первом солнце, и
люди были подобны черным ветхим костям из рассыпавшегося
скелета чьей-то огромной и погибшей жизни. Иные пролетарии
сидели, иные лежали и прижимали к себе своих родственников или
соседей, чтобы скорее согреться. Худой старик стоял в одних
штанах и царапал себе ребра, а подросток сидел под его ногами и
неподвижно наблюдал Чевенгур, не веря, что там приготовлен ему
дом для ночлега навсегда. Два коричневых человека, лежа, искали
друг у друга в голове, подобно женщинам, но они не смотрели в
волоса, а ловили вшей на ощупь. Ни один пролетарий почему-то не
спешил в Чевенгур, наверное, не зная, что здесь им приготовлен
коммунизм, покой и общее имущество. Половина людей была одета
лишь до середины тела, а другая половина имела одно верхнее
сплошное платье в виде шинели либо рядна, а под шинелью и
рядном было одно сухое обжитое тело, притерпевшееся к погоде,
странствию и к любой нужде.
Равнодушно обитал пролетариат на том чевенгурском кургане и
не обращал своих глаз на человека, который одиноко стоял на
краю города со знаменем братства в руках. Над пустынной
бесприютностью степи всходило вчерашнее утомленное солнце, и
свет его был пуст, словно над чужой забвенной страной, где нет
никого, кроме брошенных людей на кургане, жмущихся друг к другу
не от любви и родственности, а из-за недостатка одежды. Не
ожидая ни помощи, ни дружбы, заранее чувствуя мученье в
неизвестном городе, пролетариат на кургане не вставал на ноги,
а еле шевелился ослабевшими силами. Редкие дети, облокотившись
на спящих, сидели среди пролетариата, как зрелые люди, — они
одни думали, когда взрослые спали и болели. Старик перестал
чесать ребра и снова лег на поясницу, прижав к своему боку
мальчика, чтобы остуженный ветер не дул ему в кожу и кости.
Чепурный заметил, что только один человек ел — он ссып/а'л
что-то из горсти в рот, а потом жевал и бил кулаком по своей
голове, леча себя от боли в ней. "Где я видел все это таким
же?" — вспоминал Чепурный. Тогда тоже, когда видел Чепурный в
первый раз, поднималось солнце во сне тумана, дул ветер сквозь
степь и на черном, уничтожаемом стихиями кургане лежали
равнодушные несуществующие люди, которым надо было помочь,
потому что те люди — пролетариат, и которым нельзя помочь,
потому что они довольствовались единственным и малым утешением
— бесцельным чувством привязанности один к другому; благодаря
этой привязанности пролетарии ходили по земле и спали в степях
целыми отрядами. Чепурный в прошлое время тоже ходил с людьми
на заработки, жил в сараях, окруженный товарищами и
застрахованный их сочувствием от неминуемых бедствий, но
никогда не сознавал своей пользы в такой взаимно-неразлучной
жизни. Теперь он видел своими глазами степь и солнце, между
которыми находились люди на кургане, но они не владели ни
солнцем, ни землею, — и Чепурный почувствовал, что взамен
степи, домов, пищи и одежды, которые приобрели для себя буржуи,
пролетарии на кургане имели друг друга, потому что каждому
человеку надо что-нибудь иметь; когда между людьми находится
имущество, то они спокойно тратят силы на заботу о том
имуществе, а когда между людьми ничего нет, то они начинают не
расставаться и хранить один другого от холода во сне.
В гораздо более раннее время своей жизни — нельзя вспомнить
когда: год назад или в детстве — Чепурный видел этот курган,
этих забредших сюда классовых бедняков и это самое прохладное
солнце, не работающее для степного малолюдства. Так уже было
однажды, но когда — нельзя было узнать в своем слабом уме;
лишь Прокофий смог бы отгадать воспоминание Чепурного, и то --
едва ли: потому что все это, видимое нынче, Чепурный знал
давно, но давно этого не могло быть, раз сама революция
началась недавно. И Чепурный, вместо Прокофия, попробовал себе
сформулировать воспоминание; он чувствовал сейчас тревогу и
волнение за тот приникший к кургану пролетариат и постепенно
думал, что нынешний день пройдет — он уже был когда-то и
миновал; значит, напрасно сейчас горевать — все равно этот
день кончится, как прожит и забыт тот, прежний день. "Но такой
курган, тем более с пешим пролетариатом, без революции не
заметишь, — соображал Чепурный, — хотя я и мать хоронил
дважды: шел за гробом, плакала и вспоминал — раз я уже ходил
за этим гробом, целовал эти заглохшие губы мертвой, — и выжил,
выживу и теперь; и тогда мне стало легче горевать во второй раз
по одному горю. Что это такое, скажи пожалуйста?"
"Это кажется, что вспоминаешь, а того и не было никогда, --
здраво формулировал Чепурный благодаря отсутствию Прокофия. --
Трудно мне, вот и помогает внутри благочестивая стихия: ничего,
дескать, это уж было, и теперь н
...Закладка в соц.сетях
