Жанр: Драма
Черная книга
...письма от удивительных людей, но покажет он
их нам
потом, что посетившие его дома внуки паши или шейха оставили ему рукописи и
завещания,
полные тайн, что по ночам в газету повидаться с ним приходят странные люди. Все
это, всех
этих людей он выдумал. В те же дни Джеляль, не знавший толком даже французского
языка,
вздумал распространить слух, что после революции он станет министром иностранных
дел. Он
писал тогда в своей рубрике всякие истории, которые называл завещанием
мистического
черного человека, он публиковал-всякий вздор, где в большом количестве были
пророки,
Махди, светопреставления, жонглировал словами, сообщая о заговоре, который
откроет некую
истину, связанную с нашей историей. Я решил, что пора его немного прижать, сел и
в своей
рубрике написал статью, где раскрыл правду с помощью Ибн Зерхани и Ботфолио.
Джеляль
оказался трусом! Он тут же ушел от нас и примкнул к другим группам. Говорят, для
того,
чтобы доказать новым друзьям, более тесно связанным с молодыми офицерами, что
люди,
которых я назвал выдуманными, существуют на самом деле, он по ночам надевал их
одежду. В
один из вечеров он появился в кинотеатре в районе Бейоглу в образе то ли Махди,
то ли султана
Мехмеда Фатиха; он убеждал изумленную толпу в необходимости всему народу сменить
одежду и войти в новую жизнь: американские фильмы бездарны так же, как и наши,
подражать
им не имеет смысла. Он натравливал толпу зрителей на создателей фильмов; он
хотел быть
лидером. А "Спасителя" ждала тогда, как и сейчас, вся турецкая нация, а не
только "бедные
мещане", живущие в окраинных кварталах, в домах-развалюхах на грязных улицах, о
которых
он так часто писал. Все верили, что если произойдет военный переворот, то
подешевеет хлеб, а
если грешники пройдут через пытки, то откроются двери в рай, верили со всей
искренностью и
надеждой. Но Джеляль был ненасытен, его одолевала одна забота-привязать всех к
себе; из-за
этого группы, готовящие переворот, перессорились друг с другом, и вышедшие на
улицу танки
не отправились ночью к Дому радио, а вернулись к себе в казармы. Результат: мы
все еще
пожинаем плоды этого, но поскольку нам стыдно перед Западом, мы время от времени
устраиваем выборы и ходим голосовать, чтобы иметь право сказать иностранным
журналистам,
что мы похожи на европейцев. Это вовсе не означает, что у нас нет надежд и
никакого пути
спасения. Путь спасения есть. Если бы английские телевизионщики захотели
поговорить не с
Джелялем, а со мной, я бы раскрыл им тайну, как мог бы Восток еще десять тысяч
лет
оставаться счастливым. Галип, сынок, твой дядя Джеляль - неполноценный человек.
Для того
чтобы нам быть самими собой, совершенно не обязательно хранить парики, съемные
бороды,
исторические костюмы. Махмуд I переодевался каждый вечер, но знаешь, что он
надевал?
Феску вместо падишахского тюрбана и брал в руки трость; вот и все! Нет никакой
необходимости, как Джеляль, каждый вечер часами накладывать грим, надевать
роскошное или
рваное нищенское одеяние. Наш мир-единый мир, он не разорван на части. Внутри
этой
вселенной есть еще другая вселенная, но это не мир, скрытый за декорациями, как
на Западе:
приподними занавес, и увидишь истину. Наш скромный мир-повсюду, центра у него
нет, на
картах он не обозначен. Вот это и есть наша тайна; потому что понять это трудно,
очень трудно.
Это требует усилий. Много ли найдется у нас умных, которые знают, что вся
вселенная ищет их
тайну, а они ищут тайну всей вселенной? Только те, кто понимает это, заслуживают
права
занимать место другого человека и переодеваться в чужие одежды. Единственное,
что
объединяет нас с твоим дядей Джелялем: я так же, как и он, жалею наших бедных
кинозвезд,
которые не в состоянии быть ни самими собой, ни кем-то другим. А еще больше я
жалею наш
народ, который видит себя в этих кинозвездах.
Наш народ мог спастись, даже весь Восток мог спастись, но твой дядя Джеляль
продал его
из-за своего честолюбия. И вот теперь, испугавшись собственных сочинений, он
бежит от этого
народа, прихватив с собой странные одеяния. Почему он скрывается?
- Разве вы не знаете, что каждый день на улицах по политическим мотивам
убивают чуть
ли не пятнадцать человек?
- Это не политические убийства. К тому же если дерутся лжесектанты с
лжемарксистами
и лжефашистами, что до этого Джелялю? Про него давно все забыли. Скрываясь, он
призывает
смерть на свою голову, он хочет заставить нас поверить, что он очень важная
птица и его могут
убить. Во времена правления Демократической партии был у нас один журналист,
ныне
покойный, он был хорошим, законопослушным и трусливым человеком; чтобы привлечь
к себе
внимание, он каждый день писал прокурору доносы на себя; он думал, что против
него
возбудят дело и он прославится. Но ему было мало, что он сам на себя пишет
доносы, так он
еще нас обвинял, что их пишем мы. Понимаешь? Джеляль вместе с памятью потерял и
прошлое, единственное, что связывало его со страной. Не случайно он не пишет
новых статей.
- Он послал меня к вам, - Галип вынул листы из кармана пиджака, - он
попросил,
чтобы я передал новые статьи для его рубрики.
- Давай.
Пока старый журналист, не снимая темных очков, читал три статьи, Галип
увидел в
раскрытом томе, лежащем на столе, старый перевод "Замогильных записок" Шатобриана.
В
дверях показался высокий человек, журналист подозвал его:
- Новые статьи Джеляля-эфенди, - сказал он, - опять то же самое, опять
искусство
словесности.
- Отправим вниз, пусть немедленно набирают, - отозвался высокий, - а мы уж
собирались дать что-то из старых материалов.
- Некоторое время я буду приносить статьи, - сказал Галип.
- А где он? - поинтересовался высокий. - Все его ищут.
- Они оба по ночам занимаются переодеванием, - съязвил старый журналист,
кивая в
сторону Галипа. Высокий удалился с улыбкой, а старик повернулся к Галипу: - В
странных
одеждах, масках, в этих очках вы идете на призрачные окраинные улицы по следам
привидений
и тайн, забытых сто двадцать лет назад, в мечети с рухнувшими минаретами, пустые
дома,
покинутые обители, в гущу фальшивомонетчиков и наркоманов, не так ли? Ты сильно
изменился с тех пор, как мы не виделись, Галип-бей, сынок. Лицо твое побледнело,
глаза
ввалились, ты стал другим. Стамбульские ночи не кончаются. Призрак, который не
может
спать, потому что его терзают муки совести за содеянные им грехи. Вы что-то
сказали?
- Пойду я, эфенди, дайте очки.
Брат мой
Из всех монархов, о которых я слышала, Га-рун ар-Рашид, калиф
Багдадский, по-моему, больше всего приближается к Господу в своем
понимании истины. Уж он-то, как вам известно, знал толк в маскараде.
Исак Динесен
Не снимая темных очков, Галип вышел из здания газеты "Миллиет" и направился
не к
своей конторе, а к Капалычарши (Самый старый и самый большой крытый рынок в
Стамбуле).
Проходя мимо лавок, торгующих товарами для туристов, и дальше, через двор мечети
Нуруосмание, он вдруг ощутил груз бессонных ночей, и Стамбул показался ему
совсем другим
городом. Кожаные сумки, пенковые трубки и кофейные мельницы, которые он увидел
на
Капалычарши, показались ему не обыденными предметами привычного города, которыми
люди
пользовались тысячелетиями, а пугающими знаками непонятной страны, куда временно
сосланы миллионы людей. "Странное дело, - подумал Галип, продвигаясь по
беспорядочным
улицам Капалычарши, - после того как я прочитал буквы на своем лице, я не могу
верить, что
стану самим собой".
На душе у Галипа было покойно, он шел по улицам словно во сне. Всякая
чепуха,
которую он видел в витринах, лица, попадавшиеся на улицах, впервые показались
ему и
удивительными, как в его снах, и знакомыми и успокаивающими, как на шумном
семейном
обеде. Но как только он вступил на узкие улочки Бедестана, крытого рынка, где
витрины
зеленогастекла отражали друг друга, чувство покоя пропало. "Кто-то преследует
меня", -
встревожился он.
Он не увидел вокруг никого подозрительного, но его охватило чувство
медленно и
неумолимо приближающейся катастрофы. Он ускорил шаг. Дойдя до улицы, где
торговали
шапками, он повернул направо, хотел было пройти не останавливаясь мимо
букинистических
рядов, но вдруг название лавки издательства "Алиф", которое он хорошо знал,
показалось ему
знаковым. Удивительным было не то, что первая буква имени Всевышнего и арабского
алфавита, из шторой, согласно хуруфитам, вышли все буквы, а стало быть, и весь
мир, была
названием лавки, а то, что слово "алиф", как предвидел Ф. М. Учунджу, было
написано
латинскими буквами.
Ощущение слежки не покидало Галипа, шаги его невольно убыстрялись, а город
из
спокойного места, со знакомыми знаками и предметами, превращался в пугающий мир,
полный
опасностей и тайн. Галип понял, что только если он пойдет быстрее, еще быстрее,
он сможет
оторваться от тени позади себя и избавиться от охватившего его чувства
беспокойства.
Стремительно перейдя площадь Беязыт, он пошел по проспекту Чадырджилар,
затем
свернул на улицу Семавер, только потому, что ему нравилось это название, а потом
по
параллельной улице Наргиледжи спустился вниз, к Золотому Рогу, и по улице Хаванджи
снова
взобрался наверх.
Пройдя мимо многолюдного рынка, где продавали ставриду, скумбрию, камбалу,
он
вышел во двор мечети Фатиха, у которой сходились все улицы. В просторном дворе
никого не
было, кроме одного человека в черном пальто с черной бородой - как ворона на
снегу. На
маленьком кладбище тоже было пусто. Дверь мавзолея Фатиха была заперта; Галип
через
запыленное окно смотрел внутрь, слушая гул города: крики продавцов с рынка,
сигналы
машин, далекие детские голоса из двора начальной школы, удары молота, звуки
моторов, щебет
воробьев и карканье ворон на деревьях во дворе, звук проносящихся
микроавтобусов, стрекот
мотоциклов, стук открывающихся и закрывающихся где-то поблизости окон. Ему вдруг
захотелось быть на месте Фатиха Мехмеда, который, благодаря попавшей ему в руки
книге
хуруфитов, понял, что в этом городе есть тайна, и начал понемногу разгадывать
мир, где
каждая дверь, каждая труба, каждая улица, каждая арка, каждая чинара означала
нечто иное,
чем она есть.
"Интересно, если бы хуруфитские книги и хуруфиты не были сожжены в
результате
заговора,-размышлял Галип, идя по улице Хаттат Иззет в сторону улицы Зейрек, - и
падишах
постиг тайну города, что он понял бы, бродя по улицам среди византийских
построек и глядя,
как я сейчас, на разрушенные стены, древние чинары, пыльные улицы, пустыри?"
Дойдя до
старых жутких зданий табачных складов Джибали, Галип нашел ответ на свой вопрос,
собственно, он знал его с того момента, как прочел буквы на своем лице; "Подумал
ли бы
падишах, впервые увидевший город, что он когда-то уже был здесь?" Сейчас Галип
воспринимал Стамбул как только что завоеванный город. Словно он никогда прежде
не видел
этих грязных улиц, разбитых мостовых, разрушенных стен, серых печальных
деревьев,
устаревших автомобилей, совсем разбитых автобусов, одинаковых тоскливых морд
похожих
друг на друга, тощих-кожа да кости-уличных собак.
В автобусе, идущем на Таксим, в который он сел в Ункапаны (Район в
европейской части
Стамбула), Галип почувствовал взгляд своего преследователасовсем близко, на
затылке, и был
поражен, что тот человек успел так быстро сориентироваться и поспеть за ним.
Пересев на
Таксиме в другой автобус, Галип подумал, что, если ему удастся разговориться со
стариком,
сидящим рядом, он станет другим человеком и, возможно, избавится от преследующей
его
тени.
- Интересно, пойдет ли снова снег? - начал Галип, глядя в окно.
- Кто ж знает? - отозвался старик и вдруг вскрикнул: - Смотри!
Галип посмотрел из-под темных очков на то место, куда указывал старик, и
ничего не
сказал. На мостовой перед самым Домом радио лежал человек, кричали люди, вокруг
собиралась толпа любопытных. Образовалась пробка, и пассажиры автобуса, стоящие
и
сидящие, вытянувшись к окнам, со страхом и ужасом смотрели на лежащее в луже
крови тело.
Пробка рассосалась, автобус двинулся дальше, но в нем царило молчание.
Галип вышел
напротив кинотеатра "Конак". На Анкарском базаре, раскинутом на углу Нишан-таши,
купил
соленого тунца, закуску из баклажанов, язык, бананы, яблоки и быстрыми шагами
направился к
дому Шехрикальп. Сначала он спустился в квартиру привратника: Камер и Исмаил
сидели с
маленьким внуком за обеденным столом, покрытым голубой клеенкой, и ели картошку
с
котлетами; в доме царило такое семейное счастье, какое, по представлению Галипа,
бывало
лишь в старые времена.
- Приятного аппетита, - пожелал Галип и после некоторого молчания спросил,
передали ли они пакет Джелялю.
- Мы звонили, звонили, его дома не было, - объяснила жена привратника.
- Сейчас он наверху. Где пакет?
- Джеляль наверху? Если ты к нему идешь, прихвати квитанции за
электричество. -
Исмаил встал из-за стола, взял квитанции и стал перебирать их, поднося по одной
к близоруким
глазам.
Галип вынул из кармана ключ, с которого успел сделать копию, и быстро
повесил на
пустой гвоздь над батареей. Они не заметили. Взяв пакет и квитанцию, он вышел.
- Пусть Джеляль не беспокоится, я никому про него не говорю, - весело
сказала вслед
Камер.
Галип впервые с удовольствием вошел в старый лифт дома Шехрикальп: в нем
по-прежнему пахло машинным маслом и политурой, и он так же стонал, начиная
движение,
словно старик с больной поясницей. Зеркало, глядя в которое они с Рюйей мерились
ростом,
было на месте; Галип не стал смотреть в него, боясь снова испытать ужас,
вселяемый в него
буквами.
Войдя в квартиру, он едва успел снять и повесить пальто и пиджак, как
зазвонил телефон.
Перед тем как поднять трубку, он, чтобы быть готовым ко всему, помчался в ванную
и
несколько секунд смотрел в зеркало, смотрел смело, решительно: все было на своем
месте -
все, весь мир с его тайнами. "Знаю,-сказал себе Галип, - знаю". Он знал, что
услышит голос,
предупреждающий о военном перевороте.
- Алло,-сказал он в трубку, - как сегодня тебя зовут? Столько людей
скрывается под
чужими именами, что я уже боюсь.
- Умное начало, - услышал он в ответ. В голосе была неожиданная для Галипа
уверенность. - Дай ты мне имя, Джеляль-бей.
- Мехмед.
-Фатах Мехмед?
-Да-
- Хорошо, я - Мехмед. Я не нашел твоего имени в справочнике. Дай адрес, я
приеду.
- Почему я должен дать тебе адрес, который скрываю от всех?
- Потому что я - простой добронамеренный гражданин и хочу успеть
предоставить
знаменитому журналисту доказательства приближающегося кровавого военного
переворота.
- Для простого гражданина ты знаешь обо мне слишком много.
- Я много лет внимательно читал то, что писал ты и что писали о тебе. Так
что я знаю
даже, что после одной статьи владелец газеты отругал тебя и посоветовал более
внимательно
относиться к стилю.
- К стилю? Что ты можешь сказать о моем стиле?
- Стиль был для тебя жизнью. Стиль был твоим голосом. Он был твоими
мыслями. Свою
истинную сущность ты выражал с помощью стиля, причем сущностей было три.
- Какие же?
- Первая - та, что ты называл "моя простая человеческая личность"; ее ты
показывал
всем, когда садился за семейные обеды и вместе со всеми после них сплетничал,
пуская кольца
сигаретного дыма. Этот человек жил твоей повседневной жизнью. Вторая личностьэто
тот, кем
ты хотел быть: эту маску ты увидел на людях, не нашедших себя в этом мире и
пытавшихся
жить в другом или восторгавшихся теми, кто сумел прикоснуться к волшебству
другого мира.
Ты писал о своей привычке выдумывать "героя", которым сам хотел бы быть, а потом
шепотом
разговаривать с ним, ты писал о том, как повторял нашептываемые тебе этим
"героем" загадки,
словесные игры, насмешки; а иначе ты не выдержал бы тяжести жизни и, как
большинство
неудачников, забился бы в угол и ждал смерти; ты написал, а я со слезами
прочитал это. А твое
третье "я" - "объективный стиль, субъективный стиль" - уводило тебя и, конечно
же, меня в
миры, которые были недоступны двум первым! Я хорошо знаю, что ты писал
бессонными
ночами, когда не желал никому подражать, но что ты переживал этими ночами,
знаешь только
ты, брат мой. Мы поймем друг друга, мы должны найти друг друга, мы вместе сменим
одежды,
дай мне для этого адрес. Дай, умоляю: я тебе сразу принесу мою коллекцию
потрясающих лиц,
которую я собирал двадцать лет: там есть фотографии ревнивых влюбленных, снятые
в момент,
когда они уличали друг друга во лжи; бородатых и безбородых сектантов, которых
запечатлели
в момент, когда они, нарисовав на лицах арабские буквы, совершали тайное
богослужение;
фотографии курдских повстанцев, на лицах которых не осталось букв после ожога
напалмом, и
фотографии повешенных в провинции насильников; я добыл их из судебных дел за
огромные
взятки. Это совсем не похоже на карикатуры: мыльная веревка на шее и
вывалившийся язык.
Просто буквы на лицах видны более отчетливо. Я знаю теперь, что двигало тобой,
когда ты
написал в одной из старых статей, что предпочитаешь старых исполнителей казни и
палачей. Я
знаю, как тебя интересуют шифры, словесные игры и тайнопись; знаю, в какие
одежды ты
рядился по ночам, смешиваясь с толпой, чтобы отыскать забытую тайну. Знаю, какие
игры вы
устраивали с твоей сестрой для ее мужа-адвоката, чтобы потом до утра издеваться
над всем и
всеми и рассказывать правдивые бесхитростные истории, которые сделают нас нами.
Галип положил трубку и отключил телефон. Словно лунатик, бродящий в поисках
своих
воспоминаний, он снова листал тетради Джеляля, перебирал одеяния; потом надел
пижаму
Джеляля и, уже когда лежал в его постели, погружаясь в долгий и глубокий сон под
вечерний
шум, доносившийся с площади Нишанташи, понял еще яснее, чем хорош сон для
человека-это
возможность забыть, как далек он от идеала, к которому стремится; и еще: во сне
легко
переплетается то, что мы слышали и чего не слышали,что видели и чего не видели,
что знали и
чего не знали.
Я просто - преданный читатель
В себе я отразил тебя.
Сулейман Челеби
Заснув в квартире Джеляля днем в среду после двух бессонных ночей, Галип
проснулся на
рассвете в четверг, хотя это нельзя было назвать полным пробуждением. В
промежутке между
четырьмя часами утра, когда он встал под звуки утреннего азана, и семью, когда
он снова лег,
он пребывал в состоянии "между сном и явью", о котором часто писал в статьях
Джеляль.
Галип попытался вспомнить, что произошло в последнее время.
Как большинство людей, крепко заснувших после долгой бессонницы и
чрезмерной
усталости и внезапно проснувшихся, он с трудом вспомнил, на чьей постели спит, в
чьей
комнате, в чьем доме находится и как он сюда попал. Впрочем, нельзя сказать, что
ему
понадобились слишком большие усилия, чтобы выбраться из приятного забытья.
Когда совсем рассвело, Галип машинально включил в розетку телефон, умылся,
позавтракал тем, что оставил в холодильнике, и потом снова лег на кровать
Джеляля. Перед тем
как снова отправиться в страну, больше похожую на сон, чем на явь, они с Рюйей,
дети,
оказались в лодке на Босфоре. В лодке не было ни мам, ни теть, ни лодочника;
оставшись
наедине с Рюйей, Галип чувствовал себя неуверенно. >
Его разбудил телефонный звонок. Подходя к телефону, Галип думал, что это,
конечно, не
Рюйя, а опять тот же мужской голос. Услышав в трубке женский голос, он удивился.
- Джеляль, Джеляль, это ты?
Голос был немолодой и совершенно незнакомый. -
- Да, я.
- Дорогой, где ты? Как ты? Я столько времени тебя ищу! Последние слова она
произнесла всхлипывая.
- Простите, я не узнал вашего голоса.
- Вашего голоса, - передразнила женщина Галипа, - вашего голоса, он мне
говорит
"вашего голоса", подумать только: я для него стала "вашим голосом". - Она
помолчала
немного, а потом с уверенностью игрока, полагающегося на свои карты,
полу-заговорщицки-полувысокомерно произнесла: -. - Я - Эмине.
Никаких ассоциаций с этим именем у Галипа не возникло.
- Да, и что?
- Что "да"? Больше тебе нечего сказать?
- Через столько лет... - пробормотал Галип.
- Дорогой, знаешь, что со мной стало, когда через столько лет я увидела
наконец в
газете, что ты обращаешься ко мне? Двадцать лет я ждала этого дня. И вот наконец
прочитала
эти слова. Мне хотелось кричать, кричать на весь мир. Я словно обезумела, из
глаз моих
полились слезы. Ты знаешь, Мехмеда отправили в отставку за то, что он участвовал
в
перевороте. Но каждое утро он уходит из дома, у него все время дела. Как только
он вышел, я
побежала в наш переулок в Куртулуше (Район в европейской части Стамбула.), но
там ничего
не осталось, ничего. Все изменилось, все разрушено. И нашего дома на месте нет.
Я плакала,
стоя на улице. Люди стали мне сочувствовать, дали воды. Я тут же вернулась
домой, уложила
чемодан и сбежала, пока Мехмед не вернулся. Джеляль, дорогой, скажи, где найти
тебя? Семь
дней я брожу по городу, ночую в гостиницах или у дальних родственников и пытаюсь
найти
тебя. Сколько раз я звонила в редакцию, там отвечают: "Не знаем". Звонила твоим
родственникам - то же самое. По этому телефону звонила-никто не отвечал. Из
вещей я взяла
только кое-какие мелочи, да и не хотела ничего брать. Мехмед упорно разыскивает
меня. Я
оставила ему коротенькое письмо без всяких объяснений. Он не знает, почему я
ушла; ни
единому человеку не рассказала я о нашей любви, дорогой мой, о моей любви, о
моей тайне,
единственном, чем я горжусь в жизни. Как мне тебя увидеть?
-Ханымэфенди,-сказал Галип очень вежливо,-ханымэфенди, я все забыл. Это
какая-то
ошибка, я уже давно не пишу для газеты, они печатают мои статьи тридцатилетней
давности.
Понимаете?
-Нет.
- Я не хотел в своей статье ни вам, ни кому другому посылать какой-либо
знак. Я больше
не пишу. Но газета публикует мои старые статьи. Значит, те слова были в моей
статье,
написанной тридцать лет назад.
- Ложь! - воскликнула женщина.-Ложь! Ты меня любишь. Ты меня очень любил. И
писал все время обо мне. - Рассказывая о прекрасных уголках Стамбула, ты писал о
той улице,
где стоял дом, в котором мы встречались с тобой, описывал наш маленький уголок в
Куртулуше, липы, которые ты видел из окна. Пожалуйста, не отрицай, я знаю, что
ты любишь
меня.
- Ханымэфенди, как вы сами говорите, все это было очень давно. Я уже ничего
не
помню, я все давно забыл.
- Дорогой мой Джеляль, Джеляльчик, это не ты. Не могу поверить. Тебя там
что,
насильно держат? Заставляют так говорить? Ты один? Скажи правду, скажи, что
много лет
любил меня. Я ждала восемнадцать лет и буду ждать еще столько же. Только скажи
мне, скажи,
что любишь меня. Ну хорошо, скажи хотя бы, что тогда любил меня, и я больше не
буду
звонить, никогда.
-Я любил.
- Скажи мне: дорогая.
- Дорогая.
- Нет, не так, от души скажи.
- Ханымэфенди, пожалуйста, пусть прошлое останется прошлым. Я постарел, да
и вы,
наверно, уже не молоды. Я совершенно не тот человек, каким вы меня
представляете. Прошу
вас, давайте поскорее забудем об этих неверно понятых вами словах.
-О Аллах! Что же мне делать?
- Возвращайтесь домой, к мужу. Если он любит вас, то простит. Придумайте
что-нибудь;
если он любит вас, то сразу поверит. Постарайтесь больше не огорчать вашего
мужа, вашего
любящего мужа, возвращайтесь поскорее домой.
- Я хочу увидеть тебя, хоть один раз, через восемнадцать лет.
- Ханымэфенди, я совсем не тот человек, каким был восемнадцать лет назад.
- Нет, тот. Я читаю твои статьи. Я все про тебя знаю. Я много, так много о
тебе думала.
Скажи мне, ведь день избавления недалек, правда? Кто этот Спаситель? Я тоже жду
его.
"Он"-это ты. Я знаю. И многие знают. Ты - носитель тайны. Ты появишься не на
белом коне, а
в белом "кадиллаке". Все видят этот сон. Джеляльчик, как я тебя люблю! Ну хоть
разок, хоть
издалека я хочу тебя увидеть. Дай мне посмотреть на тебя издалека. В какомнибудь
парке. Ну
например, в Мачке. Приходи в пять часов в парк Мачка.
- Ханымэфенди, извините, я кладу трубку. И как пожилой человек, удалившийся
от
мира, ради вашей любви, которой я никогда не был достоин, прошу ответить мне на
вопрос:
пожалуйста, скажите, как вы узнали мой телефон? Есть ли у вас какие-нибудь мои
адреса? Для
меня это крайне важно.
- Если я скажу, ты позволишь мне разок увидеть тебя? Воцарилось молчание.
-Сначала дай свой адрес,-лукаво сказала женщина.-Через столько лет... Я
тебе не
доверяю.
Галип задумался. На том конце провода он слышал нервное, шумное дыхание
женщины, а
может, и двух людей, подумал Галип.
- Мой адрес... - начал он, но женщина закричала:
-Нет, нет, не говори! Он тоже слушает. Он тоже здесь. Он заставляет меня
говорить.
Джеляль, дорогой, не давай своего адреса, он убьет тебя! Ах, ох, ах!
Галип плотнее прижал трубку к уху и услышал странный металлический стук,
скрежет;
похоже, там шла борьба. Раздался громкий хлопок: то ли выстрелил пистолет, то ли
грохнулся
телефонный аппарат. После этого наступила тишина, но она не была полной;
издалека до
Галипа доносился все еще звучащий по радио голос Бехие Аксой: "Ах ты негодник,
негодник"
- и, тоже издалека, всхлипы плачущей женщины. Теперь трубка была у кого-то
другого, и
Галип слышал дыхание этого человека, но человек ничего не говорил. Так
продолжалось
довольно долго. По радио началась новая песня, в трубке по-прежнему слышалось
неровное
дыхание и плач женщины.
- Алло,-сказал Галип, сильно нервничая, - алло! Алло!
- Это я,-ответил наконец мужской голос; это был он, тот самый голос, к
которому Галип
успел привыкнуть. Он говорил спокойно, хладнокровно, как будто хотел успокоить
Галипа и
покончить с неприятной темой. - Эмине вчера во всем призналась мне. Я нашел ее и
привез
домой. Джеляль-эфенди, я ненавижу, презираю тебя, я тебе отомщу! - И как судья,
объявляющий результат долго, очень долго длившейся игры, которая никому не
доставляла
удовольствия, беспристрастным тоном добавил:-Я тебя убью.
Наступило молчание.
- Послушай, - сказал Галип с профессиональным спокойствием, - статья была
опубликована по ошибке. Это старая статья.
- Брось, - сказал Мехмед. (Как же его фамилия?)-Я много слышал подобных
историй. Я
убью тебя не поэтому, х
...Закладка в соц.сетях
