Жанр: Драма
Черная книга
...обой, только если противопоставит голосам, мыслям
и
историям из этих книг свой голос, свои мысли и свои истории. Тогда он нанял
Писца.
Наследник кричал сверху, с лестницы: "В течение десяти лет Наследник Осман
Дже-лалиддин Эфенди яростно боролся не только с книгами, но и со всем, что
мешало ему
стать самим собой". Писец аккуратно записывал это предложение, повторенное уже
тысячу раз
и произносимое в тысячу первый с той же убежденностью и волнением, что и в
первый; дальше
шли такие же решительные слова. Писец записал, что в течение десяти лет
Наследник боролся
не только с книгами, но и с окружающими вещами, которые воздействовали на него
не меньше,
чем книги.
Наследник освобождался от вещей - одни разбивал, другие сжигал, третьи
выбрасывал.
Но кроме того, он все эти десять лет жестоко воевал со своими воспоминаниями,
делавшими
его кем-то другим. Наследник говорил: "Я сходил с ума, когда среди моих
размышлений
и-мечтаний вдруг вспоминал какую-то мелкую, неважную, простую вещь из прошлого,
она
являлась передо мной, как безжалостный убийца, как безумец, желающий мне за чтото
отомстить". Человек, которому после вступления на престол османов предстоит
думать о
жизни миллионов и миллионов подданных, вдруг посреди своих раздумий спотыкается
о чашку
клубники, съеденной в детстве, или о пустое слово презренного евнуха-это
поистине страшно.
Чтобы быть самим собой, падишах, как и каждый человек, должен быть преисполнен
только
своих мыслей, руководствоваться только своей волей и решениями и должен
научиться
отметать случайные воспоминания и не поддаваться переменам настроения. Писец
записал:
"Чтобы бороться с воспоминаниями, которые разрушали твердость его воли, он
опустошил все
сосуды для благовоний, уничтожил все знакомые вещи и одежды, забросил усыпляющее
искусство, называемое музыкой, а заодно и белый рояль, на котором никогда здесь
не играл;
все комнаты дворца он выкрасил в белый цвет".
Диван, стоящий около стола Писца, не был выброшен; лежа на нем, Наследник
читал
записанное Писцом и добавлял: "Но хуже всего, хуже воспоминаний, вещей и книг,
непереносимей всего были люди". Они появлялись неожиданно, в неподходящее время,
в
самый неудачный момент и приносили с собой мерзкие сплетни и дурацкие слухи.
Вроде бы
желая сделать добро, они лишали вас покоя. Вместо любви и успокоения они
приносили тоску.
На шестнадцатом году "нечеловеческой борьбы между бытием и небытием",
борьбы с
привычными вещами, любимыми запахами и книгами, Наследник как-то ночью посмотрел
в
окно через "европейские" жалюзи на снег, покрывающий просторный сад, и на луну;
это был
миг, когда он понял, что борьба, которую он ведет, - не его личная, а борьба
миллионов
людей, связанных судьбой с Османским государством. Потому что, как десятки тысяч
раз за
последние шесть лет жизни Наследника записывал Писец, "народы, которые не в
состоянии
быть самими собой, цивилизации, подражающие другим, нации, довольствующиеся
историей
других, обречены на крах, вымирание, забвение". На шестнадцатом году ожидания
трона
Наследник отчетливо увидел, что борьба, которую он вел все это время как свою
личную, на
деле является "исторической борьбой между жизнью и смертью", что настал решающий
момент битвы за "султанский тюрбан", какой выпадает раз в тысячелетие, что это
"очень
важный момент исторического развития, который историки будущего назовут
поворотным
моментом". Тогда-то Наследник и принял твердое решение бороться с чужими
историями,
звучащими в нем, пересказом своих.
Через некоторое время после той ночи, когда луна, сияя над заснеженным
садом,
напоминала о пугающей бесконечности времени, Наследник нанял пожилого, верного и
терпеливого Писца и каждое утро, усадив его за стол, диктовал ему истории,
рассказывая о
своих поисках и догадках. Наследник вспомнит, что много лет назад он сделал
чрезвычайно
важное открытие, касающееся "в высшей степени важных исторических перемен": до
своего
добровольного заточения во дворце он видел "собственными глазами", как с каждым
днем
менялись улицы Стамбула в стремлении подражать воображаемому западному городу.
Несчастные, заполняющие стамбульские улицы, глядя на костюмы западных туристов и
изучая
фотографии в зарубежных журналах, попавших им в руки, меняли свою одежду. Он
слышал
собственными ушами, как вечерами в кофейнях на окраинах города собравшиеся
вокруг печки
грустные люди вместо того, чтобы рассказывать друг другу услышанные от отцов
сказки,
читали всякую дрянь в газетах, написанную бездарными журналистами; в газетах
печатали
"Трех мушкетеров" и "Графа Мон-те-Кристо", изменив имена героев на
мусульманские. А
разве он сам не покупал у армянских книготорговцев под видом книг всякое
бесстыдство, за
чтением которого так быстро летело время? До того как он проявил волю и
решимость и
закрылся во дворце, когда он еще, как все, влачил жалкое привычное
существование, разве не
замечал он при каждом взгляде в зеркало, что таинственный смысл на его лице
постепенно
пропадает, точно так же, как у всех окружающих? "Да, покупал! Да, замечал!" -
писал Писец,
изучивший стиль Наследника. Осман Джалалиддин Эфенди ощущал, как после каждого
дня
диктовки меняется его лицо, меняется он сам.
Иногда Наследник не находил темы для диктовки. Воцарялось безмолвие. Потом
Наследник говорил: "Если не о чем рассказывать, значит, человек очень близко
подошел к
тому, чтобы быть самим собой. Безмолвие означает, что молчат воспоминания,
книги, истории,
память; только услышав это безмолвие, человек может стать свидетелем того, как
вырастает его
истинный голос из глубин его собственного духа, из бесконечных и темных
лабиринтов его
собственной сущности, и этот голос способен сделать человека самим собой".
Однажды Наследник затронул тему женщин и любви, которой до этого касался
очень
мало, говоря, что это "самая опасная тема". Около шести месяцев он рассказывал о
старых
увлечениях, об отношениях с гаремными женщинами (воспоминания о них, за
исключением
нескольких случаев, вызывали сожаление и грусть), которые нельзя было назвать
любовью, и о
своей жене.
Самым ужасным в этих отношениях, по мнению Наследника, было то, что
незаметно для
тебя женщина, даже самая неприметная, начинала занимать почти все твои мысли. Он
подумал,
что надо сближаться с как можно большим количеством женщин: тогда он обретет
иммунитет к
яду, называемому любовью; но поскольку он старался выработать у себя равнодушие
к
любовному опьянению, женщины, с которыми он имел дело, не вызывали у него
никакого
влечения. Так получилось, что он стал чаще всего встречаться с Лейлой-ханым: она
была
"самой невыразительной, самой бесцветной, самой спокойной и самой безвредной" из
всех
знакомых ему женщин, и он верил, что не сможет влюбиться в такую женщину.
"Наследник
Осман Джалалиддин Эфенди без страха открыл сердце Лейле-ханым, поскольку верил,
что не
сможет влюбиться в нее",-написал Писец как-то ночью, потому что теперь они
работали и по
ночам. А Наследник тут же добавил: "Но поскольку она была единственной женщиной,
которой я с легкостью открыл сердце, я тут же влюбился в нее. Это был один из
самых тяжелых
периодов моей жизни".
Писец записал, что Наследник и Лейла-ханым ссорились, когда встречались во
дворце.
"Конкретных причин для наших ссор не было, - пояснил как-то Наследник, - я
злился, что
из-за нее не мог быть самим собой, что из-за нее мои помыслы теряли чистоту, что
из-за нее я
переставал слышать голос, идущий из глубины моей души. Это длилось до самой ее
смерти,
произошедшей в результате несчастного случая, и я так и не понял, была ли в том
моя вина".
Наследник рассказал, что смерть Лейлы-ханым его огорчила, но зато он обрел
свободу.
Писец, всегда молчаливый, всегда почтительный и внимательный, сделал то, чего
никогда не
позволял себе за шесть лет работы с Наследником: несколько раз сам написал об
этой смерти и
этой любви; Наследник же возвращался к этой теме, когда считал нужным.
Последние перед болезнью Наследника месяцы прошли, как записал Писец, "в
напряженной работе". Это были дни, когда Наследник диктовал, рассказывал свои
истории и
все сильнее слышал собственный голос, помогающий ему быть самим собой. Они
работали до
поздней ночи, но как бы ни было поздно, Писец в повозке, ожидающей его наготове
в саду,
отправлялся домой; рано утром он возвращался и усаживался за стол красного
дерева.
Наследник рассказывал о государствах, которые рухнули из-за того, что не
могли быть
самими собой, о народах, исчезнувших потому, что они подражали другим племенам,
о
забытых в далеких и неизвестных странах народах, которые не смогли жить своей
жизнью.
Иллирийцы (Древние индоевропейские племена на северо-западе Балканского
полуострова; в
111-I вв. до н. э. были покорены римлянами) ушли с исторической сцены, потому
что за два
века не сумели найти правителя, который силой своей личности научил бы их быть
самими
собой. Вавилонская башня рухнула не оттого, что царь Нимрод (мифологический
царь-безбожник) бросил вызов Всевышнему, а оттого, что отдавал все силы
строительству
башни и забыл об истоках, которые могли сделать его самим собой. Кочевые
племена, перейдя
на оседлый образ жизни, в стремлении создать настоящее государство подражали
оседлым, с
которыми вели торговлю, и в результате, подпав полностью под их влияние, исчезли
с лица
земли.
Падение сасанидов произошло потому, что последние три правителя - Кавад,
Ар-дашир
и Яздегерд-преклонялись перед величием византийцев, арабов и иудеев и, как
написано в
истории Табари (арабский историк, автор многотомной "Истории посланников и
царей".), за
всю свою жизнь ни одного дня не сумели быть самими собой. Великая Лидия (страна
в
древности на западе Малой Азии, в VI-IV вв. до н. э. находилась под властью
персов, позднее
входила в державу Александра Македонского и другие государства) ушла с
исторической
сцены всего через пятьдесят лет после того, как в ее столице Сардес под влиянием
Суз (древний
величественный город в Персии) был сооружен первый алтарь. О племени сабиров
(племена в
Северном Причерноморье (VII в. до н! э. - III в. н. э.)) ничего не знают сегодня
даже историки,
и это оттого, что, когда они собрались создать великую азиатскую империю, они
вдруг-словно
эпидемия началась - стали одеваться в одежды сарматов (племена в Северном
Причерноморье
(VII в. до н! э. - III в. н. э.)), носить их украшения, читать их стихи и, таким
образом, утратили
свои воспоминания; они забыли таинство, делавшее их самими собой. "Ми-дийцы,
пафлагонийцы, кельты",-диктовал Наследник, а Писец, прежде чем господин открывал
рот,
добавлял: "Исчезли, потому что не сумели стать самими собой". "Скифы, калмыки,
мидийцы", -? продолжал перечислять Наследник, а Писец завершал предложение:
"Исчезли
потому, что не смогли стать самими собой". Усталые до изнеможения, они поздно
ночью
заканчивали работу над историями о смертях и падениях; в безмолвии летней ночи
слышался
только стрекот сверчков.
В ветреный осенний день, когда в садовый бассейн с кувшинками и лягушками
падали
красные каштановые листья, Наследник простыл и слег в постель; оба они не
придали этому
большого значения. Наследник как раз говорил о том, что если он не станет
наконец самим
собой, то пойдет в толпу, на замусоренные улицы Стамбула. Тогда он не сядет на
Османский
престол, а "империя глазами других будет смотреть на свою жизнь, вместо
собственных
историй слушать чужие и вместо собственных лиц будет видеть очаровавшие их лица
других".
Они заварили чай из цветков липы, собранных в саду, выпили его и работали
допоздна.
На следующий день Писец поднялся наверх за одеялом, чтобы укрыть господина,
который
лежал на диване в жару; он увидел, что дворец совершенно пуст: на протяжении
многих лет из
него выбрасывалось все, что там было, даже двери были сняты. Пустые комнаты
дворца,
лестницы, стены - все было выкрашено в белый цвет. Писец бродил по пустым
комнатам и
набрел на белоснежное чудо, выделявшееся белизной даже на фоне всеобщей белой
краски. Это
был несравненный белый рояль "стейнвей", единственный в Стамбуле. Он остался с
детства
Наследника, долгие годы к нему никто не прикасался, и он стоял в пустой комнате
совершенно
забытый. Писец увидел инструмент в белоснежном лунном свете, который проникал
через окна
во дворец; такая белизна напоминала человеку о том, что воспоминания блекнут,
память
угасает и все, что есть вокруг, останавливается: голоса, запахи, вещи, само
время. Когда он
спустился по лестнице с белым, без запаха одеялом под мышкой, он почувствовал,
что диван,
на котором прилег Наследник, стол красного дерева, за которым он проработал
столько лет,
белые листы бумаги, окна-все вокруг хрупкое и нереальное, как в детских
игрушечных
домиках. Укрывая Наследника, он увидел, что его не бритая два дня борода
поседела. Около
больного лежали белые таблетки и стоял стакан, наполовину наполненный водой.
Наследник продиктовал с дивана: "Вчера ночью во сне я видел свою мать, она
ждала меня
в густом темном лесу далекой страны. Она лила воду из огромного красного
кувшина, и вода
была густая, как боза... Я понял, что существую до сих пор только потому, что
всю жизнь
упорно стремлюсь быть самим собой". Писец записал: "Наследник Осман Джалалиддин
Эфенди прожил всю жизнь в ожидании тишины внутри себя, необходимой, чтобы
услышать
собственный голос и собственные истории". Наследник с перерывами диктовал:
"Чтобы ждать
безмолвия...", "Пусть в Стамбуле часы не останавливаются...", "Глядя во сне на
часы..."
Писец закончил это предложение: "Он думал, что рассказывает истории других".
Наступило
молчание. Наследник нарушил его: "Я завидую только камням безлюдных пустынь и
скалам в
горах, на которые не ступала нога человека, потому что только они могут быть
самими
собой...", "Когда я во сне бродил в саду моей памяти...", "Ничего". "Ничего", -
аккуратно
записал Писец. Наступило долгое, очень долгое молчание. Писец встал из-за стола,
подошел к
дивану, на котором лежал Наследник, внимательно посмотрел на господина и
вернулся к столу.
Он записал: "Наследник Осман Джалалиддин Эфенди, продиктовав это предложение,
скончался; это произошло 7 числа месяца шабана (восьмой месяц лунного календаря)
1321 года
(1321 год хиджры (мусульманского летосчисления) соответствует 1929 году
христианского
летосчисления.) в четверг, в Охотничьем дворце на вершине холма Тешвикие". А
через
двадцать лет тем же почерком Писец приписал: "Через семь лет на трон, которого
не дождался
Наследник Осман Джалалиддин Эфенди, сел его брат Мехмет Решад Эфенди, тот самый,
которому он в детстве дал подзатыльник, и Османская империя, вступившая во время
его
правления в большую войну, рухнула".
Тетрадь Джелялю Салику принес родственник Писца, а эту статью мы нашли в
бумагах
нашего сотрудника после его смерти.
Но это же я написал
Вы, читающие, вы, все еще живущие, Это написал я, Давно идущий
По стране теней.
Э.А.По
"Да, я-это я! - подумал Галип, закончив рассказ о Наследнике. Да, я-это я!"
Он рассказал
англичанам историю и не сомневался, что был самим собой; довольный, что в конце
концов
желаемое все-таки свершилось, он заторопился в дом Шехрикальп: сесть за стол
Джеляля и
писать новые статьи.
Шофер такси, в которое он сел, когда вышел из отеля, начал рассказывать
историю.
Галип, понимая, что человек может стать самим собой, только рассказывая истории,
благосклонно слушал.
...Сто лет назад, в жаркий летний день, когда строящие вокзал Хайдарпаша
(Железнодорожный вокзал, открытый в 1908 г. на азиатской части Босфора в
одноименном
районе Стамбула) немецкие и турецкие инженеры сидели вместе за столом, делая
какие-то
расчеты, один из работавших неподалеку ныряльщиков показал им монету, поднятую
со дна
моря. На монете было отчеканено лицо византийской императрицы. Молодой инженертурок
был потрясен его загадочным выражением; юноша испытал чувство такого восторга и
одновременно испуга, что ныряльщик даже удивился. На лице императрицы читались
арабские
и латинские буквы, которые инженер переписал на листок бумаги; инженера
поразило, что это
лицо чем-то напоминало лицо дочери его дяди, на которой он давно хотел жениться.
А девушку
собирались выдать замуж за другого...
Такси уткнулось в знак "Проезд запрещен" и резко затормозило. "Со стороны
полицейского участка на Тешвикие дорога закрыта, - сказал шофер, - наверно,
опять кого-то
убили".
Выйдя из машины, Галип пошел по короткой узкой улочке, соединяющей проспект
Эмляк
с проспектом Тешвикие. Мигающие голубые огни полицейского микроавтобуса,
припаркованного в том месте, где улица пересекалась с проспектом, освещали
асфальт тусклым
светом неона. На площадке перед лавкой Алааддина, в которой горел свет, царила
пугающая
напряженная тишина.
Движение было перекрыто. Маленькая площадка напоминала театральную сцену
при
искусственном освещении. Манекены в витрине лавки швейных машин "зингер",
казалось,
были готовы присоединиться к полицейским и столпившимся зевакам. У Гали-па в
голове
пронеслось: "Да, я - это я!" Вдруг в толпе сверкнула серебряно-голубая вспышка
фотоаппарата, выхватив на миг из темноты знакомое лицо; Галипу показалось, будто
он
вспомнил давно забытый сон, нашел ключ, потерянный много лет назад; на мостовой,
в двух
шагах от витрины с зингеровскими машинками, лежало прикрытое газетами тело
убитого:
Джеляль. Где Рюйя? Галип подошел поближе.
Из-под газет, прикрывавших тело, как одеяло, была видна только голова,
подушкой для
которой стал грязный тротуар. Следов крови не было. Глаза закрыты. Лицо
задумчивое -
будто он видит сон; сосредоточенное - будто углубился в собственные мысли;
спокойное -
будто смотрит на звезды и говорит: "Я и слушаю, и вспоминаю". Где же Рюйя? "Это
игра,
шутка", - промелькнуло в голове Галипа. Ему стало не по себе: почему он еще до
того, как
увидел, понял, что это труп Джеляля? Ему захотелось сказать: послушайте, я знал,
что все знаю.
Был колодец: у него в мыслях, у меня в мыслях, у нас в мыслях; была пуговица,
фиолетовая
пуговица. Мы смотрели на звезды через ветви деревьев... А тело словно взывало:
натяните
одеяло, холодно. Натяните одеяло, пусть Джеляль не мерзнет. Галипу стало зябко.
"Я - это я!"
Радужные пятна мазута. Труп прикрыт развернутыми страницами газет "Терджюман" и
"Миллиет". Газета, в которой Галип всю жиз.нь читал статьи Джеляля. Очень
холодно.
Через открытую дверь микроавтобуса был слышен равнодушный голос,
разыскивающий
по рации комиссара. Но где же Рюйя, где, где? На углу впустую работал светофор:
зеленый
свет, красный. Снова зеленый. Опять красный. В витрине кондитерской напротив
тоже:
зеленый, красный. Помню, помню, помню, говорил Джеляль. Ставни лавки Алаад-дина
были
закрыты, но внутри горел свет. Возможно, это что-то означает. Галипу хотелось
сказать:
господин комиссар, я пишу первый турецкий детективный роман, посмотрите, вот и
первая
ниточка: свет в лавке забыли выключить. На земле окурки, обрывки бумаги, мусор.
Галип
подошел к молодому полицейскому и стал расспрашивать его.
Оказывается, это случилось между половиной десятого и десятью. Кто убийца -
неизвестно. Бедняга скончался мгновенно. Да, он известный журналист. Нет, рядом
с ним
никого не было. Почему покойного не увозят, он не знает. Нет, он не курит. Да,
тяжела
полицейская служба. Нет, рядом с убитым никого не было, он уверен в этом; почему
бейэфенди
('Господин, вежливая форма обращения) спрашивает об этом? Чем занимается
бейэфенди? Что
бейэфенди понадобилось здесь в такой час? Может ли бейэфенди показать
удостоверение
личности?
Пока полицейский изучал удостоверение, Галип смотрел на газетное одеяло,
прикрывавшее труп Джеляля. С этого места было видно, что неоновые лампы бросают
на
газеты розоватый свет. Галип подумал: "Эх, господин полицейский, покойный
обязательно
обратил бы внимание на этот свет. Фотография на удостоверении - моя, и лицо на
мне - мое.
Ясно? Так-то лучше. Я пойду. Меня жена дома ждет. Кажется, я наконец решил все
проблемы".
В квартире никого не было. Ничто не указывало на то, что Рюйя заглядывала
хотя бы на
минутку. Дверные ручки, ножницы, ложки, пепельницы, когда-то полные окурков
выкуренных
Рюйей сигарет, стол, за которым они прежде вместе ужинали, скучающие пустые
кресла, одно
против другого, - у всех вещей был угнетающе печальный вид. Он стремительно
бросился из
дома.
Входя в дом Шехрикальп, он почувствовал непривычную усталость. Квартира
Джеляля,
так старательно хранящая прошлое, показалась Галипу трогательной до слез, как
дом -
солдату, вернувшемуся с войны после долгих скитаний. Как далеко он был от этого
прошлого!
А ведь он ушел отсюда меньше шести часов назад. Прошлое манит, как сон. Галип
по-детски
подумал, что во сне сумеет увидеть статьи, фотографии, тайну, Рюйю, все, что
ищет, и еще
подумал, что во сне он не совершит ничего предосудительного. С этой мыслью он
лег в постель
Джеляля и уснул.
Проснулся он в середине дня. Суббота. День, когда не надо идти ни в
контору, ни в суд.
Не надевая тапочек, он пошел в коридор и взял из-под двери "Миллиет"; "Убит
Джеляль
Салик". Сообщение было помещено на первой странице. Под заголовком фотография,
сделанная до того, как труп прикрыли газетами. Вся страница посвящена этому
событию.
Опубликованы заявления премьер-министра и других известных людей. Статью Галипа
"Вернись домой" поместили в траурной рамке как "последнюю статью" Джеляля.
Напечатали
симпатичную фотографию Джеляля, сделанную недавно. По мнению известных людей,
пуля
была выпущена в демократию, в свободу мысли, в мир и прочие хорошие вещи,
которые
вспоминаются в подобных случаях. Приняты меры к тому, чтобы убийца был пойман.
Галип сел за стол, заваленный бумагами и газетными вырезками, закурил.
Долго сидел в
пижаме и курил. Когда зазвонил дверной звонок, ему показалось, что он целый час
курил одну
сигарету. Это была Камер. Сжимая ключ в руке, она посмотрела на Гали-па,
стоявшего в
дверях, как на привидение, потом вошла, тяжело опустилась в кресло у телефона и
заплакала.
Утром, прочитав известие, она тут же отправилась к тете Хале. Проходя мимо лавки
Алааддина, она увидела, что внутри много народу. В лавке нашли мертвую
Рюйютханым.
Алааддин, открыв лавку, наткнулся среди кукол на труп Рюйи.
Читатель, эй, читатель, я с самого начала очень старался в этой книге
отделить
рассказчиков от героев, статьи от событий, но сейчас, до того как книга уйдет в
набор, я хочу
вмешаться в события. В некоторых книгах бывают страницы, которые будто написаны
не
автором, а родились сами собой, и действие развивается само по себе; такие
страницы обычно
запоминаются лучше других, они остаются в нашей памяти на долгие годы, как
трогательное
воспоминание, не как образец мастерства писателя, а как истинная жизнь - для
кого-то
райская, для кого-то адская, для кого-то ни та, ни другая или и та, и другая
одновременно. Если
бы я был истинным профессионалом, талантливым писателем, а не жалким
журналистом, я был
бы уверен, что мы дошли до тех страниц моего произведения "Рюйя и Галип",
которые на
много лет останутся жить в душе умного и чуткого читателя. Но поскольку я трезво
оцениваю
свои книги и способности, такой уверенности у меня нет. А потому здесь мне
хочется оставить
читателя наедине с его воспоминаниями. Лучшим способом сделать это было бы
попросить
наборщика закрасить страницы черной краской. Чтобы то, что я не смог выразить,
вы
дополнили силой своего воображения. Я вмешался сейчас в повествование, чтобы
напомнить
вам о черном цвете снов и пустоте, которая царит в моей душе, когда я, как
лунатик, брожу
среди событий. Следующие страницы, черные страницы, читайте, как воспоминания
лунатика.
Из лавки Алааддина Камер побежала к тете Хале. Там все плакали, считали,
что Галип
тоже погиб. Камер открыла им тайну Джеляля: сказала, что Джеляль много лет, а
Галип с
Рюйей последнюю неделю прятались в доме Шехрикальп в квартире на последнем
этаже. Все
снова подумали, что вместе с Рюйей погиб и Галип. Когда Камер вернулась в дом
Шехрикальп,
Исмаил сказал ей: "Иди наверх, посмотри!" Поднявшись наверх, Камер в страхе
протянула
руку с ключом, чтобы открыть дверь, но вдруг почувствовала уверенность, что
Галип жив. На
Камер была фисташкового цвета юбка, которую часто видел на ней Галип, и грязный
фартук.
Потом, когда Галип пришел к своим родственникам, он увидел, что такого же
фисташкового цвета платье с фиолетовыми цветами было и на тете Хале. Матери,
отцу, дяде
Мелиху, тете Сузан, всем, кто слушал его со слезами на глазах, Галип рассказал,
что они с
Рюйей пять дней назад вернулись из Измира и эти пять дней, иногда оставаясь и на
ночь,
провели с Джелялем в доме Шехрикальп: Джеляль много лет назад купил верхний
этаж, но
скрывал это. Он прятался там от тех, кто угрожал ему.
После обеда, ближе к вечеру, сообщая то же самое сотрудникам службы
безопасности,
которые записывали его показания, и прокурору, он долго рассказывал про голос по
телефону.
Но следователей не заинтересовала эта информация. Он почувствовал безвыходность
человека,
который не может проснуться и не может никого впустить в свои сны. В голове у
него была
полнейшая пустота.
На следующий день, во время панихиды в мечети Тешвикие, оказавшись наедине
с
главным редактором "Миллиет", Галип сказал, что остались целые коробки
неопубликованных
статей Джеляля, что последние недели, несмотря на то, что он посылал мало
материалов в
газету, он очень напряженно работал, осуществил старые проекты, дописал
некоторые
незаконченные статьи и даже написал кое-что совсем новое, в новом ключе, на
темы, которых
раньше не касался. Главный редактор, естественно, сказал, что они хотят
опубликовать эти
статьи в рубрике Джеляля. Так началась работа Галипа в рубрике Джеляля, которая
продлится
много лет. Когда похоронная процессия, выйдя из мечети Тешвикие, двигалась в
сторону
площади Нишанташи, Галип увидел Алааддина, рассеянно глядевшего в окно лавки. В
руке он
держал маленькую куклу, которую собирался з
...Закладка в соц.сетях
