Жанр: Драма
Черная книга
...ошел в темное парадное дома напротив лавки
Алаад-дина. И
почти сразу перед лавкой появилась пожилая пара, при виде которой сердце у
Галипа екнуло.
Но когда через несколько минут пара вышла, Галип понял, что это не те, кого он
ждет: они
были слишком поглощены собой. Он нетерпеливо смотрел на дверь лавки Алааддина,
но
больше никто не появился. Дул ветер, Галип замерз. Было двадцать минут десятого,
когда он
пошел на площадь Тешвикие и сел в такси.
В холле "Пера паласа" было тепло и светло. В просторном зале справа от
двери Искендер
и несколько туристов сидели на старом диване и смотрели, как местные киношники,
используя
декор отеля XIX века, снимают исторический фильм. В ярко освещенном зале царил
дух
дружелюбия и веселости.
- Джеляля нет, он не смог прийти,-сразу сказал Галип Искендеру,-у него
очень
серьезные обстоятельства. Он вынужден скрываться и попросил, чтобы я встретился
с
англичанами. Я знаю все подробности и буду говорить вместо него.
- Не знаю, согласятся ли они!
- Ты представишь им меня как Джеляля Салика, - сказал Галип с вызовом,
удивившим
его самого.
- Но почему?
- Потому что важно не кто говорит, а что говорится. У нас есть что сказать.
- Но они знают тебя. В ту ночь в клубе ты ведь даже историю рассказал.
- Знают?-сказал Галип, усаживаясь. - Ты неверно употребляешь это слово. Они
меня
всего лишь видели. Сегодня я - совсем другой. Они не знают ни того человека,
которого
видели тогда, ни меня сегодняшнего. К тому же они наверняка считают, что все
турки на одно
лицо.
- Даже если я скажу, что в тот день они видели не тебя, а другого человека,
все равно
они считают, что Джеляль Салик старше.
- Да что они знают о Джеляле? Им кто-то сказал: поговорите еще и с этим
журналистом,
это украсит вашу профамму. И они записали имя. Наверняка они не интересовались
его
возрастом, не видели его фотографии.
В этот момент в конце зала, где шла съемка исторического фильма, раздался
хохот. Они
посмотрели в сторону смеющихся.
- Чему они смеются? - спросил Галип.
-Не пойму, - ответил Искендер, однако улыбался, будто знал, в чем дело.
- Никто из нас не является самим собой, - сказал Галип шепотом, словно
открывая
тайну, - никто не может быть самим собой. Ты никогда не думал о том, что каждый
видит тебя
другим? Ты абсолютно уверен, что ты - это ты? А уверен ли ты в том человеке,
который
уверен, что ты-это ты? Чего хотят эти люди? Разве человек, которого они ищут, не
есть
всего-навсего иностранец? Он поделится своими горестями с английскими
телезрителями,
сидящими перед телевизорами после ужина, и его рассказ, быть может, произведет
на них
впечатление. Так вот, у меня как раз есть подходящая история! Нет надобности,
чтобы кто-то
видел мое лицо. Пусть они не показывают лицо крупным планом. Знаменитый и
загадочный
турецкий журналист, опасающийся гонений правительства, политического убийства,
мести
участников военного переворота, - и самое главное, не забывай, что я
мусульманин, -
пожелал, не раскрывая себя, ответить на вопросы Би-би-си. Это же еще лучше,
разве нет?
- Да, - согласился Искендер. - Я позвоню наверх, они ждут.
Галип наблюдал за съемкой в другом конце зала. Османский паша, в феске, с
бородой, в
новенькой, увешанной орденами форме, разговаривал со своей покорной дочерью,
которая
слушала любимого отца, но лицо ее было повернуто не к нему, а в сторону
работающей
камеры, позади которой почтительно и молча стояли официанты и горничные.
- Помощи нам ждать неоткуда, надеяться не на кого, весь мир настроен
враждебно к
туркам! - говорил паша. - Видит Аллах, мы вынуждены пожертвовать и этой
крепостью...
- Но, дорогой отец, посмотрите, у нас же еще есть... - начала девушка и
показала не
столько отцу, сколько зрителям книгу, которую держала в руках. Галип не понял,
что это за
книга. Он понял только, что это не Коран, и ему стало интересно, что это за
книга, но и при
съемке дубля названия он не разобрал.
Некоторое время спустя, поднявшись на старинном лифте, он вошел в 212-й
номер.
В комнате находились три английских журналиста, которых он видел в клубе.
Мужчины
со стаканчиками ракы в руках налаживали камеру и освещение. Женщина оторвалась
от
журнала, который читала.
- Перед вами наш известный журналист Джеляль Салик, - представил Искендер
Галипа
по-английски.
- Очень приятно! - отозвались одновременно женщина и мужчины.
- А мы раньше не встречались? - поинтересовалась женщина.
- Она спрашивает, не встречались ли вы прежде, - перевел Искендер.
- Где? - спросил Галип.
- В клубе, - ответила женщина.
-Я не хожу в клубы. Никогда в жизни я не посещал подобные заведения. Я не
люблю
многолюдные места, по-моему, это просто повредило бы моему духовному здоровью и
нарушило мое одиночество, необходимое для творческой работы. Должен сказать, что
моя
напряженная журналистская работа, усилившиеся в последнее время политические
гонения и
участившиеся убийства не позволяют мне вести ночную жизнь. Однако я знаю, что не
только в
Стамбуле, но по всей Турции есть много людей, которые считают себя Джелялем
Саликом,
представляются Джелялем Саликом. Более того, когда я по ночам ходил,
переодевшись, по
кварталам бедняков, я познакомился и даже подружился с некоторыми из них; я
встречал
людей, которые так перевоплощались в меня, что мне становилось страшно. Стамбул
- это
очень большая, необъяснимая страна.
Пока Искендер переводил, Галип смотрел через раскрытое окно на Золотой Рог
и тусклые
огни Стамбула: в мечети Явуза Султана Селима сделали подсветку специально для
туристов, но
поскольку, как это обычно бывает, часть ламп украли, мечеть выглядела странной,
мрачной
грудой камней, напоминавшей черный рот однозубого старика. Когда Искендер кончил
переводить, женщина весело и немного шутливо извинилась, сказав, что, видимо, с
кем-то
перепутала господина Салика. Кажется, она решила принять эту непонятную ситуацию
и
самого Галипа как странную особенность турок; так обычно ведут себя терпимые и
образованные люди, сталкиваясь с другой культурой: я не понимаю, но отношусь с
уважением.
Галипу понравилась эта сообразительная женщина-актриса, которая видела, что
документы
подделаны, но не стала портить игру. Разве она не похожа немного на Рюйю?
Когда установили лампы, камеру, микрофоны и Галип уселся в кресло, которое
черные
электрические шнуры делали похожим на электрический стул, все заметили, что
Галип
нервничает. Один из мужчин с улыбкой протянул Галипу стакан, налил ракы и
добавил в него
воду. Женщина, тоже с улыбкой, продолжая игру, поставила видеокассету и с
озорным видом,
словно собиралась показывать порнографический фильм, нажала на клавишу; на
маленьком
экране замелькали кадры, отснятые в Турции за восемь дней. Англичане смотрели их
молча, но
нельзя сказать, чтобы совсем без интереса: веселый акробат-нищий,
демонстрирующий
переломанные руки и вывернутые суставы ног; бурный политический митинг и
пламенный
лидер, делающий заявление после митинга; два пожилых человека играют в нарды;
мейхане и
клубы; продавец ковров, гордо стоящий перед витриной своей лавки; кочевники,
поднимающиеся на холм с верблюдами; мчащийся поезд, окутанный паровозным дымом;
дети
перед лачугами, машущие руками; женщины в чарщафах смотрят на апельсины в
овощной
лавке; прикрытый газетой труп-жертва политического убийства; старый носильщик,
перевозящий рояль на конной повозке.
- Я знаю этого носильщика, - сказал вдруг Галип, - это тот самый носильщик,
который больше двадцати лет назад перевозил нас из дома Шехрикальп.
Присутствующие серьезно смотрели, как старый носильщик умело заводил в сад
старого
дома запряженную лошадью телегу, на которой возвышался рояль, и улыбался в
камеру.
- Рояль Наследника вернулся обратно, - сказал Галип и услышал чей-то голос,
чей -
он не понял, но вдруг четко осознал, что все идет как надо.-Когда-то во дворце,
на том месте,
где вы сейчас видели старый дом, жил Наследник. Я расскажу его историю!
Искендер повторил, что знаменитый журналист пришел сюда для того, чтобы
сделать
важное заявление. Съемка началась. Женщина взволнованно сообщила телезрителям,
что их
ждет передача, рассказывающая о Турции: о последних падишахах, подпольной
коммунистической партии, неизвестном прежде наследстве Ататюрка, исламском
движении,
политических убийствах; кроме того, они услышат мнение известного турецкого
журналиста о
возможности военного переворота.
Галип начал рассказ так: "Когда-то в нашем городе жил Наследник, открывший,
что
главное в жизни любого человека-это возможность или невозможность для него быть
самим
собой". Галип так ясно чувствовал состояние души Наследника, что видел себя
другим
человеком. Каким? История детства Наследника превратила Галипа в ребенка,
жившего в
давние времена. Когда речь пошла о борьбе Наследника с книгами, он увидел себя
автором этих
книг. Далее он воплотился в Наследника, проводящего дни во дворце в полном
одиночестве.
Ему словно самому приходили в голову те мысли, которые Наследник диктовал Писцу.
Галип
пересказывал историю Наследника, как истории Джеля-ля, и чувствовал себя героем
этих
историй. Рассказывая о последних месяцах жизни Наследника, он думал: "И Джеляль
так
рассказывал", - и оттого, что присутствовавшие не могли этого понять, он
раздражался. Речь
его была настолько взволнованной, что англичане слушали так, будто понимали потурецки.
Закончив рассказ о последних днях Наследника, он тут же принялся рассказывать
снова:
"Когда-то в нашем городе жил Наследник, открывший, что главное в жизни, -
говорил он
уверенно, - это возможность или невозможность для человека быть самим собой..."
Через
четыре часа в доме Шехрикальп он вспомнит, что по-разному произносил первую
фразу в
первый раз и в последний, и догадается, что, рассказывая историю в первый раз,
он еще не знал,
что Джеляль мертв, а когда повторял ее, ему уже было известно, что Джеляль лежит
на
асфальте неподалеку от лавки Алааддина, прямо напротив полицейского участка
Тешвикие, и
труп его прикрыт газетами. Повторяя историю Наследника, он акцентировал места,
на которые
не обратил достаточного внимания в первый, а повторяя в третий раз, ясно понял,
что при
каждом новом повествовании он может превращаться все в новых и новых людей. Ему
хотелось сказать: "Я, как Наследник, рассказывал, чтобы обрести самого себя". У
него
вызывали гнев те, кто мешает ему почувствовать себя собой, он верил, что тайну,
скрываемую
городом и жизнью, можно разгадать только так, рассказывая истории, а в душе у
него тем
временем появилось предчувствие смерти и белизны. Когда он закончил третий
вариант
рассказа, наступила тишина. Английские журналисты и Искендер аплодировали Галипу
с
искренностью зрителей, хлопающих талантливому актеру по окончании представления.
История наследника трона
Как хороши были прежние трамваи!
Ахмет Расим
Когда-то в нашем городе жил Наследник, открывший, что главное в жизни
человека -
это возможность или невозможность быть самим собой. Вся его жизнь была открытием
себя, и
открытие себя было делом всей его жизни. Наследник сам продиктовал такое
определение
своей короткой жизни, когда нанял Писца, чтобы тот записал историю его открытия.
Наследник
говорил, а Писец записывал.
В те времена - сто лет назад - в нашем городе еще не бродили по улицам, как
потерявшиеся куры, миллионы безработных, холмы не были засыпаны мусором, а под
мостами
не текли нечистоты, из труб не валил дегтярно-черный дым, а пассажиры, садясь в
автобус, не
расталкивали друг друга локтями. В те времена конные трамваи двигались так
медленно, что
некоторые пассажиры выходили на одной пристани, не торопясь, с разговорами, шли
под
липами, каштанами и чинарами до следующей, выпивали чашку чая и спокойно
успевали на
пароход, к которому подвозил трамвай. Каштаны и деревья грецкого ореха еще не
были
спилены и превращены в электрические столбы, на которые наклеивали написанные от
руки
объявления портных или исполнителей обряда обрезания. А в том месте, где
кончался город,
начинались не свалки и голые холмы с лесом электрических и телеграфных столбов,
а леса и
рощи, в которых охотились печальные и жестокие падишахи. Двадцать два года и три
месяца
Наследник жил в Охотничьем дворце на одном из холмов, который позже был срыт при
прокладке перерезавших город канализационных труб, мощеных дорог и строительстве
многоквартирных домов.
Для Наследника диктовать означало жить. Наследник был уверен, что
становится самим
собой только в те моменты, когда диктует Писцу, сидящему за столом красного
дерева. Только
диктуя Писцу, он избавлялся от голосов других, звучавших у него в ушах целый
день, от их
историй, которые откладывались в его памяти, когда он ходил вниз-вверх по
комнатам дворца;
он не мог избавиться от влияния чужих мыслей, даже прогуливаясь по саду,
окруженному
высоким забором. Наследник говорил: "Чтобы быть самим собой, человек должен
слышать
только свой голос, иметь свои истории и свои собственные мысли!" Наследник
говорил, а
Писец записывал.
Это не означало, что Наследник, диктуя, слышал только собственный голос.
Начиная
диктовать, он думал о чьей-то, не своей, истории; начиная развивать собственную
мысль, он
наталкивался на мысль, высказанную другим; в своем гневе он чувствовал отголоски
гнева
другого. Наследник знал, что свой голос человек может обрести, лишь не слушая
голоса,
звучащие внутри себя, придумывая свои истории, отличные от тех, что он узнал от
других.
Наследник называл это: "сражаться с чужими мыслями". Он полагал, что во время
диктовки
находится на поле битвы, в которой должен одержать победу.
Сражаясь на этом поле битвы с мыслями, словами и историями других,
Наследник ходил
по комнатам, произносил предложение, поднимаясь по одной лестнице, менял его,
когда
спускался по другой, начинавшейся там, где кончалась первая, затем, снова
поднимаясь по
первой или сидя, а то и лежа на диване напротив стола Писца, повторял
продиктованное и
говорил: "Ну-ка, прочти"; Писец ровным голосом зачитывал господину последние
записанные
фразы.
"Наследник Осман Джалалиддин Эфенди знал, что на этой земле, на этой
проклятой
земле, самая важная проблема для человека - это возможность быть самим собой, и
если эта
проблема не будет решена как должно, все мы обречены на катастрофу, поражение,
рабство;
все народы, не сумевшие стать самими собой, обречены на рабство, знатные - на
презрение,
нации - на исчезновение и вымирание, вымирание" - так говорил Осман Джалалиддин
Эфенди.
"Вымирание надо написать не два, а три раза!" - говорил Наследник,
поднимаясь или
спускаясь по лестнице или шагая вокруг стола Писца. Он говорил это таким
голосом, в такой
манере, что, не успев докончить, слышал сердитые шаги и наставительный голос
француза
Франсуа Эфенди, который учил его французскому языку в детские и юношеские годы;
воспоминание тотчас парализовывало умственную деятельность Наследника. Он
нервничал.
Многоопытный Писец оставлял в такие моменты перо, надевал на лицо, как маску,
застывшее,
бессмысленное и пуртое выражение и ждал, когда пройдет гнев, ждал окончания
приступа под
названием "Я не могу быть самим собой".
Одно время Писец часто записывал сцены, где говорилось о счастье,
развлечениях,
веселых и живых картинах детства и юности, прошедших во дворцах династии Османов
в
Стамбуле.
Писец записал, как маленький Наследник открывал и закрывал двери в гареме
дворца
Долмабахче, как прыгал по лестницам через две ступеньки, убегая от ловившего его
старшего
брата Решала, и захлопнул дверь прямо перед лицом черного евнуха, и тот упал в
обморок.
Писец записал, как на приеме в честь англичан и французов, прибывших в Стамбул в
связи с
Крымской войной, Наследник с разрешения матери танцевал с одиннадцатилетней
английской
девочкой и еще долго рассматривал с ней книгу, где были нарисованы железные
дороги,
пингвины и пираты. Писец записал, как на торжестве по случаю присвоения пароходу
имени
бабушки Наследник на спор съел ровно два окка (мера веса, равная 1,25 кг) локума
с
фисташками и получил выигрыш - влепил старшему брату подзатыльник.
Диктуя Писцу воспоминания, Наследник скажет про эти блаженные годы: "Годы
счастья,
глупого счастья моего детства длились очень долго. Империя, которая могла
позволить
наследнику, готовящемуся занять трон, до двадцати девяти лет вести жизнь глупого
и
счастливого ребенка, естественно, была обречена на развал, распад,
исчезновение". До
двадцати девяти лет Осман Джалалиддин Эфенди, как и всякий пятый в ряду
наследников,
развлекался, любил женщин, читал книги, приобретал имущество, немного занимался
музыкой
и живописью, еще меньше военным делом, женился, стал отцом троих детей-из них
двое были
мальчиками - и, как всякий наследник, заимел врагов и друзей. Позднее Наследник
продиктует: "Мне надо было дожить до двадцати девяти лет, чтобы избавиться от
всего этого
груза, от этих вещей и женщин, друзей и глупых мыслей". Когда ему исполнилось
двадцать
девять, в результате совершенно неожиданных исторических событий он в один миг
передвинулся с пятого на третье место в очереди на престолонаследие. Но, по
мнению
Наследника, только дураки могли говорить, что все произошло "совершенно
неожиданно",
потому что не могло быть ничего более естественного, чем болезнь и смерть его
дяди
Абдулазиза, который был слаб и духом, и телом, и волей, и свержение с трона
занявшего
освободившееся место старшего брата Наследника, который в скором времени сошел с
ума.
Наследник поднимался по одним лестницам дворца и говорил, что севший на трон его
старший
брат Абдулхамид был таким же сумасшедшим, как и самый старший из братьев;
спускаясь по
другим лестницам, он сообщал, что другие наследники, которые должны занять трон
раньше
его и так же, как он, ждут своей очереди, еще более безумные, чем старшие
братья.
Любой человек, живущий всю жизнь ожиданием имперского трона, обречен на
безумие;
перед любым, кто видит, как сходят с ума ожидающие того же трона старшие братья,
стоит
дилемма "сойти или не сойти с ума"; человек сходит с ума не потому, что хочет
этого, а
потому, что не хочет, и это невольно превращается в навязчивую идею; каждый
наследник в
годы ожидания хоть раз да задумывается над тем, что его предки, едва усевшись на
трон,
убивали остальных братьев, а потому мучились, не могли жить спокойно и сходили с
ума;
каждый наследник, обязанный знать историю государства, на трон которого сядет, в
любой
книге по истории прочтет, как один из его дедов, Мехмед III, став падишахом,
предал смерти
девятнадцать своих братьев, среди которых были и грудные младенцы; вынужденные
читать
рассказы об убивающих своих братьев падишахах, наследники обречены на
сумасшествие;
потому что невыносимо жить, ожидая каждый миг удушения, отравления или другого
вида
убийства, которое потом будет объявлено самоубийством; в этом положении сойти с
ума, что
означало: "я выхожу из игры", было самым легким путем бегства для наследников,
которые
ждали, конечно, трона, но это было равнозначно ожиданию смерти; "сойти с ума"
означало
избавиться от контроля доносчиков падишаха, от заговоров и ловушек интригановполитиков,
которые проникали к наследникам сквозь цепи доносчиков; "сойти с ума" означало
избавиться
от невыносимых мечтаний о троне; любой наследник, бросив взгляд на карту
империи, трон
которой он мечтал занять, понимал, как огромны, беспредельны земли, которыми он
будет
управлять, взяв на себя всю полноту ответственности; наследник, не испытывающий
робости
при осознании масштаба будущей ответственности, просто не мог не считаться
сумасшедшим.
Всякий раз, перечисляя причины сумасшествия наследников, Осман Джалалиддин
Эфенди
говорил: "Я понимаю, сколь безгранична и величественна Османская империя, а
потому я
разумнее всех, кто ею сегодня управляет".
Став третьим в очереди на престол, он весь отдался чтению: каждый
наследник, который
воспринимал свое восхождение на трон не как чудо, а как нормальный жизненный
процесс,
думал о том, что должен подготовить себя к предстоящему событию, и верил, что
может
сделать это с помощью книг. Он читал страстно, увлеченно, словно глотал
страницы, и из
каждой книги извлекал "полезные идеи", обращенные в будущее; чтобы не сойти с
ума и
сохранить веру в то, что он в ближайшее время осуществит свои блестящие идеи в
будущем
счастливом Османском государстве, он решил избавиться от всего, что напоминало
ему о
беспечной детской жизни в течение двадцати девяти лет: он оставил жену, детей,
старые вещи и
привычки во дворце на берегу Босфора и перебрался в Охотничий дворец, где ему
предстояло
провести двадцать два года и три месяца. Наследник неоднократно говорил, что
первые шесть
лет в Охотничьем дворце были самым счастливым периодом его жизни.
"Потому что, - объяснял он, - в то время я только читал и думал только о
прочитанном.
Потому что те шесть лет я прожил исключительно с мыслями и голосами писателей,
книги
которых читал". И добавлял: "Но за эти шесть лет я ни разу не сумел стать самим
собой. Я не
был собой и, может быть, поэтому был счастлив, но обязанность падишаха-не быть
счастливым, а быть самим собой!" Дальше непременно следовала фраза, записанная
Писцом в
тетрадях тысячи раз: "Не только падишах, каждый человек должен быть самим
собой".
Свое открытие Наследник называл "самое крупное открытие" и "цель моей
жизни";
сделал он его и продиктовал запись о нем на исходе шестого года жизни в
Охотничьем дворце:
"В мечтах я уже сел на трон Османов и гневно упрекал воображаемого падишаха
(себя), решая
какой-нибудь государственный вопрос. Я обличал, как Вольтер, этого правителя,
созданного
собственной фантазией, и вдруг замер, осознав, в какое положе-ние.я попал.
Человек,
являющийся в моем воображении тридцать пятым османским падишахом, был словно бы
не я, а
Вольтер или кто-то, подражающий Вольтеру. Тогда-то я впервые ощутил весь ужас
того, что
падишах, направляющий жизнь миллионов и миллионов рабов своих, правящий
странами,
которые на картах выглядят такими огромными, является не самим собой, а кем-то
другим".
"Приняв решение быть истинным падишахом, а не тенью кого бы то ни было, я
понял, что
должен избавиться от книг, прочитанных не только за последние шесть лет, но и за
всю мою
жизнь,-диктовал Наследник, начиная рассказ о следующих десяти годах своей жизни.
- Чтобы
быть не кем-то, а самим собой, я был обязан избавиться от книг, писателей,
историй, голосов.
Это заняло у меня десять лет".
Наследник стал рассказывать Писцу, каким образом он избавлялся от книг,
оказавших на
него влияние. Писец записал рассказ Наследника о том, как он сжег все имеющиеся
во дворце
тома Вольтера, потому что, читая этого писателя, вспоминая его произведения, он
чувствовал
себя умнее, остроумнее и холоднее, этаким французским шутником, но не самим
собой. Из
дворца, как записал Писец, были вывезены книги Шопенгауэра, потому что, глядя на
них,
Наследник помимо своей воли отождествлял себя с автором, и в результате на
османский
престол мог сесть не настоящий наследник, а пессимистически настроенный немецкий
философ. Тома Руссо, на приобретение которых было израсходовано столько средств,
превращали Наследника в дикого человека, пытающегося самого себя поймать на
месте
преступления, а потому были разорваны и выброшены из дворца. "Я сжег всех
французских
философов, Дельтура и Де Пассе, Морелли, который считал, что мир можно постичь
разумом, и
Бришо, утверждающего противоположное: читая их, я видел себя не падишахом, как
мне
надлежало быть, а ироничным профессором-полемистом, пытающимся опровергнуть
неверные
взгляды мыслителей, живших до него". Так говорил Наследник. Он сжег "Сказки
тысячи и
одной ночи", потому что переодетые падишахи, описанные в этой книге, не были
такими,
каким должен был стать Наследник. Он сжег "Макбета", ибо каждый раз, когда читал
эту
книгу, видел себя трусом и безвольным человеком, готовым ради трона обагрить
руки в крови,
и - что хуже - вместо того чтобы стыдиться, что он таков, испытывал некую
гордость. Он
велел увезти из дворца "Месневи", потому что всякий раз при выборе рассказа из
этой
беспорядочной книги он отождествлял себя с дервишем, верящим, что изложенные
Мевляной
истории и есть сама жизнь. "Шейха Галипа я сжег, - пояснял Наследник, - потому
что, читая
его, я становился "грустным влюбленным". С Ботфолио расправился, потому что изза
него
представлял себя западным человеком, мечтающим стать восточным, а с Зерхани -
потому
что, читая его произведения, я превращался в человека Востока, мечтающего стать
человеком
Запада; я не хотел видеть себя ни восточным, ни заладным человеком, ни
увлеченным, ни
сумасшедшим, ни авантюристом, никем другим из героев этих книг". После этого
обычно
звучал мотив, который Писец за шесть лет запечатлел в несчетном количестве
тетрадей
несчетное количество раз: "Я хотел быть самим собой, только самим собой, я хотел
быть
только самим собой".
Наследник знал, что это непросто. После того как он избавился почти от всех
книг и
много лет диктовал Писцу свои воспоминания, он перестал слышать чужие рассказы
внутри
себя, однако в уме Наследника воцарилась такая непереносимая тишина, что он
против воли
отправил одного из своих слуг в город купить новые книги. Проглотив залпом эти
книги, он
сначала высмеивал их авторов, а потом торжественно и гневно сжигал, но поскольку
продолжал слышать их голоса и невольно подражал этим авторам, то решил, что
избавиться от
них может, только читая другие книги; с грустью понимая, что клин можно выбить
только
клином, он посылал человека в магазины Бейоглу, где торговали зарубежной
литературой и
всегда с нетерпением ждали посланца от Наследника. В одном месте Писец записал:
"Приняв
решение "быть самим собой", Наследник Осман Джалалиддин Эфенди ровно десять лет
воевал
с книгами"; Наследник поправил его: "Напиши: сражался не на жизнь, а на смерть!"
Через
десять лет после непрекращающейся борьбы с книгами Наследник Осман Джалалиддин
Эфенди
понял, что сумеет стать самим с
...Закладка в соц.сетях
