Жанр: Драма
Черная книга
...как всякий реально существующий человек, в
эту
светлую ночь паша увидел нас.
Наша лодка приткнулась к пристани Касымпаша следом за его судном. Я
тихонько
выбрался на берег, но меня тут же схватили люди, больше похожие на бандитов, чем
на
военных: "Ты что здесь делаешь в такое время?" Я отвечал им, что комендантский
час еще не
наступил; я бедный крестьянин, остановился в гостинице в Сиркеджи и, прежде чем
вернуться
в деревню, решил покататься на лодке. Я не знал о запрете паши. Но трусливый
лодочник все
рассказал людям "Великого Паши", а те передали ему. Он был в "гражданской"
одежде, но все
равно очень походил на меня, а я в своей одежде - на крестьянина. Паша лично
выслушал нас,
лодочника отпустил, а мне приказал ехать с ним.
Мы сели на заднее сиденье "шевроле" и выехали из порта, мы были с "Великим
Пашой"
один на один. Шофер был отделен от нас звуконепроницаемым стеклом - в моем
"шевроле"
этого не было, - так что мы были совсем одни.
- Мы оба долго ждали сегодняшнего дня, - сказал "паша" голосом, который
показался
мне совершенно не похожим на мой, - только я ждал, зная, что жду, а ты - не
зная. Но оба мы
не думали, что встретимся вот так.
Он говорил немного взволнованно, немного устало, радуясь не столько тому,
что может
наконец поведать свою историю, сколько тому, что ее можно завершить.
Оказывается, мы
учились на одном курсе в военном училище. Ходили на одни и те же занятия к одним
и тем же
преподавателям. Зимними холодными ночами поднимались вместе по тревоге, в жаркие
летние
дни вместе караулили, когда из кранов в нашей каменной казарме потечет вода. В
дни
увольнений гуляли по Стамбулу, который очень любили. Он еще тогда понял, что все
будет
происходить так, как происходит сегодня.
Оказывается, в те времена мы с ним вели тайную борьбу за лучшую отметку по
математике, за меткое попадание на учебных стрельбах, за любовь наших товарищей,
за
первенство в классе, за лучший аттестат; еще тогда он понял, что я буду
удачливее его и что его
мать, теперь уже покойная, глядя на остановившиеся часы, будет поражена тем, что
я буду
править во дворце. Я сказал ему, что наша борьба и в самом деле была тайной,
поскольку в
годы учебы в училище я не соревновался ни с кем из однокашников и всех призывал
не
соревноваться, а его я вообще не помню как своего товарища. Он не удивился.
Сказал, что я
был слишком уверен в себе и не замечал этой борьбы, страдал от нее он, поскольку
понимал,
что я очень, очень сильно опередил одноклассников, учащихся брлее старших
курсов,
лейтенантов и даже майоров; он же не хотел быть моим подражателем, не хотел быть
бледной
тенью: он хотел быть "настоящим". Пока он все это рассказывал, я смотрел из окна
"шевроле"
- его машина не была точно такой же, как моя, - на пустынные улицы Стамбула.
Иногда я
переводил взгляд на наши колени и вытянутые в одинаковой позе неподвижные ноги.
Он сказал, что в его расчетах не было места случайности. Не нужно было быть
ясновидцем, чтобы в те времена предположить, что бедный наш народ через сорок
лет склонит
голову перед диктатором, сдаст ему Стамбул и что этим диктатором станет военный
нашего
возраста, и, скорее всего, это буду я. Он четко представил свое будущее: или в
призрачном
Стамбуле будущего, где я буду Великим Пашой, он, как все, станет призрачной
тенью,
мечущейся в неумолимом настоящем между мечтами прошлого и будущего, между
действительностью и неопределенностью, или он посвятит свою жизнь поиску нового
пути,
чтоб хотя бы попытаться стать кем-то. Он стал рассказывать, что в поисках этого
пути
совершил проступок достаточно серьезный, чтобы его уволили из армии, и в то же
время не
такой тяжкий, чтобы быть отданным под суд: он подстроил так, что его застали,
когда он,
переодетый в форму начальника училища, проверял ночные караулы; только теперь я
вспомнил
этого неприметного слушателя. Когда его выгнали из училища, он занялся
торговлей. "В нашей
стране каждый знает, что это самый легкий путь стать богатым!" - сказал он с
гордостью. По
его словам, люди у нас бедны оттого, что всю жизнь их учат быть бедными, а не
богатыми.
Немного помолчав, он добавил: "Я показал людям, как надо жить! А ты?!-Он сделал
ударение
на последнем слове.-После стольких лет ожидания я с удивлением вижу, что ты
такой же
ненастоящий, как и я! Бедный крестьянин!"
Наступила долгая пауза. В подлинном костюме крестьян Кайсери', который
отыскал мой
адъютант, я чувствовал себя не столько смешным, сколько ненастоящим, словно я
жил во сне,
чего мне совершенно не хотелось. Но в то же время я понял, что сон этот рожден
видом
Стамбула, проплывавшего за окнами, как в замедленной съемке: пустые мостовые и
тротуары,
безлюдные площади - город будто вымер с началом назначенного мной комендантского
часа.
Я уже знал, что мой заносчивый однокурсник показал мне всего-навсего
созданный мною
город-сон. Среди маленьких деревянных домов, теряющихся под громадными
кипарисами, мы
проехали через окраинный квартал с кладбищем. Мы ехали по улицам с сухими
фонтанами,
разрушенными стенами, разбитыми трубами - я думал, что такое могу увидеть только
во сне; с
непонятным страхом я смотрел на мечети, дремлющие во тьме, как сказочные
великаны,
площади с бассейнами без воды, заброшенными памятниками и остановившимися
часами, и это
убеждало меня, что время остановилось не только в моем дворце, но и во всем
Стамбуле. Я не
слушал рассказа о том, как он подражал мне, каких успехов в торговле добился,
вспомнил он и
подходящие к нашей ситуации истории (рассказ о старом пастухе, заставшем жену с
любовником, и рассказ о Гаруне ар-Рашиде, потерявшемся в одну из ночей "Тысячи и
одной
ночи"). Еще он рассказал сон Мевляны под названием "конкурс рисунка".
Утром передали по радио написанное мной сообщение об аресте и освобождении
этого
тщеславного человека; именно об этом сообщении у тебя, как ты пишешь, спрашивали
наши
западные друзья: что за этим кроется? Лежа в постели и стараясь уснуть после
бессонной ночи,
я мечтал, что пустые площади вновь наполнятся народом, остановившиеся часы снова
пойдут, а
в кофейнях, где грызут семечки, на мостах, в кинотеатрах начнется жизнь, не
мечта, не сон, а
реальная жизнь. Не знаю, насколько мне удается осуществлять мои мечты, но хорошо
понимаю,
что свобода, как это всегда бывает, дала толчок не столько претворению в жизнь
моих идей,
сколько вдохновению моих врагов. И снова в чайханах, в гостиничных номерах, под
мостами
собираются люди и что-то замышляют против нас; на стенах дворца по ночам
появляются
надписи, смысл которых трудно понять; но это все не важно: времена, когда
падишахи,
переодевшись, ходили "в народ", давно прошли.
На днях я прочитал, что Явуз Султан Селим, когда был наследником,
переоделся,
отправляясь в Иран, в одежды дервиша. Он прославился в Иране игрой в шахматы, и
Шах
Исмаил, интересовавшийся шахматами, пригласил молодого дервиша во дворец. После
продолжительной партии Явуз победил Шаха. Я подумал: когда годы спустя Шах
Исмаил
понял, что победивший его человек был не дервиш, а османский император,
отобравший у него
Тебриз во время похода на Чалдыран, вспомнил ли он ходы той партии? Я помню все
ходы
моего надменного подражателя. Кстати, мне больше не присылают шахматный журнал
"King
and Pawn", видимо, кончилась подписка; посылаю деньги на твой счет в посольстве,
возобнови
подписку.
Разгадка тайны
Глава, в которой читается и толкуется содержание лица.
Ниязи Мысри
Перед тем как приступить к чтению третьей главы книги "Тайна хуруфитов и ее
забвение", Галип заварил крепкий кофе. Чтобы прогнать сон, он пошел в ванную,
вымыл лицо
холодной водой, однако удержался и не взглянул в зеркало. Садясь с чашкой кофе
за рабочий
стол Джеляля, он был исполнен энтузиазма, как лицеист, намеренный справиться с
задачей,
долго ждавшей решения.
По мнению Ф. М. Учунджу, в те дни, когда в Анатолии, в турецких землях,
ожидалось
пришествие Махди, который спасет весь Восток, главным было соотнести линии на
человеческих лицах с двадцатью девятью буквами латинского алфавита, введенного в
Турции в
1928 году: только так можно было открыть забытую тайну. На основании преданных
забвению
книг хуруфитов, песнопений бекташи, рисунков жителей Анатолии, легенд о
призрачных
хуруфитских деревнях, тысяч фигурок и линий, начертанных на стенах обителей и
дворцов
пашей, он привел примеры того, как изменились некоторые звуки при переходе от
арабского и
персидского к турецкому языку, а потом совершенно определенно показал новые
буквы на
фотографиях некоторых людей. Глядя на фотографии, о которых автор написал, что
для
понимания ясного смысла на этих лицах нет даже надобности видеть на них
латинские буквы,
Галип испытал некоторый ужас, как при разглядывании фотографий, собранных
Джелялем. На
фотографии самого Джеляля, когда ему было тридцать пять лет, Ф. М. Учунджу
увидел на носу
букву "U", в уголках глаз буквы "Z", а на всем лице лежащую на боку букву "Н".
Быстро
перелистав несколько страниц, Галип увидел портреты и фотографии хуруфитских
шейхов,
знаменитых имамов, людей, посетивших другой мир и вернувшихся в этот,
американских
кинозвезд, чьи лица были полны глубокого смысла, таких, как Грета Гарбо, Хамфри
Богарт,
Эдуард Робинсон (американский киноактер) и Бетт Дейвис, знаменитых палачей и
бандитов
Бейоглу, о похождениях которых в молодости писал Джеляль. Далее автор объяснял,
что
каждая указанная буква имеет два смысла: собственный смысл буквы и скрытый смысл
буквы
на лице.
Так как мы соглашаемся, что у каждой буквы есть скрытый смысл, указывающий
на
какое-то понятие, рассуждал далее Ф. М. Учунджу, то у каждого слова, созданного
из этих
букв, должен быть второй, скрытый смысл. Точно так же второй, скрытый смысл есть
у
каждого предложения, абзаца, короче, у всего написанного. В результате
получается
бесконечная цепочка скрытых смыслов, и путем толкования можно во втором смысле
открыть
третий, а потом каждый последующий - в предыдущем. Это можно уподобить сети
городских
улиц, когда одна выходит на другую, а та - на следующую. Таким образом,
читатель, который
в меру своих знаний решался разгадать тайну, путешествуя с карандашом в руке по
улицам на
карте, ничем не отличался от того, кто совершал реальное путешествие по городу.
Так вот,
ожидаемый Спаситель, "Он", Махди, появится в том месте, где потеряются в
глубинах тайны
читатели, любители историй. Путник, получивший знак от Махди - в тексте или в
реальной
жизни, - с помощью ключа и шифра начнет искать свой путь в точке, где
пересекаются и
сливаются карты и лица. Это как искать нужный адрес по табличкам и указателям на
улицах и
проспектах, добавлял Ф. М. Учунджу с наивной радостью. Стало быть, проблема
состояла в
том, чтобы увидеть в жизни и написанных телах знаки, которые подаст Махди.
Читателя, готового вместе с ним строить предположения о грядущем, автор
просил
представить себе человека, который в любой момент может обратиться к широким
читательским массам. "Например, журналист", - писал он. Журналист, ведущий
постоянную
рубрику в крупной доете, статьи которого каждый день читают сотни тысяч людей во
всех
уголках страны, на пароходах, в автобусах, маршрутных такси, кофейнях и
парикмахерских,
имеет возможность оповестить о тайных знаках Махди, указывающих путь. Для тех,
кто не
знает тайны, в его статье будет только один, ясный смысл, лежащий на
поверхности. Но те, кто
ждет Махди, кто знает шифры и знаки, увидят второй смысл букв, сумеют прочитать
тайное
послание и отправятся в путь. Кстати сказать, если в статье появятся слова
Махди: "Я думаю об
этом, когда смотрю на себя со стороны...", то обыкновенный читатель задумается
лишь о
странности этой фразы, но те, кто знает о тайне букв, сразу поймут, что эти
слова-известие,
которого они ждали, и, расшифровав его, отправятся в путь к новой, совершенно
новой жизни.
Название третьей главы "Разгадка тайны" подсказывало не только, что найдена
разгадка
тайны того, что толкало Восток в рабство к Западу, но и указывало на то, что она
содержится в
посланиях Махди.
Далее Ф. М. Учунджу критиковал толкование шифров, предложенное Эдгаром По в
его
сочинении о тайных письменах, и сообщал, что метод измененного порядка алфавита
ближе
всего к методу, которым пользовались Халладж-и-Мансур в шифрованных письмах и
Махди в
своих посланиях; в заключение автор подводил неожиданный итог: отправная точка
всех
шифров, всех разгадок есть буквы, которые путник прочтет на своем лице. Тот, кто
хочет
отправиться строить новый мир, должен сначала увидеть буквы на своем лице.
Скромная
книжица, которую Галип держал в руках, была руководством для читателя,
помогающим найти
буквы на лице каждого человека. Это был первый шаг к постижению знаков и шифров,
позволяющих добраться до тайны. Махди сумеет разместить их в текстах, доступных
понимающим, и он, конечно же, явится скоро. Это будет подобно восходу солнца.
Галип вспомнил, что "солнцем" Мевляна называл своего убитого возлюбленного
Шемса,
отложил прочитанную книгу и пошел в ванную, чтобы посмотреться в зеркало.
Неясное
смятение, бродившее в нем, теперь превратилось в откровенный страх: "Дже-ляль
давным-давно прочитал смысл моего лица! Я стал совсем другим!"-подумал Галип; в
этот миг,
с одной стороны, он был играющим ребенком, а с другой - путником, отправившимся
в
путешествие, из которого нет возврата.
Было двенадцать минут четвертого, в городе царило сказочное безмолвие,
которбе могло
быть только в этот час. Скорее это было ощущение безмолвия, потому что полной
тишины не
было: в ушах стоял неясный звук, издаваемый то ли близкой котельной, то ли
машинами
плывущего вдали парохода.
Уже три дня ему не давала покоя одна мысль: если Джеляль не послал в газету
новую
статью, то с завтрашнего дня его рубрики не станет. Ему даже думать не хотелось,
что
существовавшая много лет рубрика вдруг исчезнет: ему казалось, что, если новая
статья не
появится, это будет означать, что Рюйя и Джеляль, которые разговаривают и
смеются сейчас
неизвестно где, перестанут ждать Галипа. Он достал наугад из шкафа одну из
старых статей и,
читая ее, подумал: "Я тоже могу так написать!" У него ведь теперь был рецепт,
нет, не тот, что
дал ему три дня назад в редакции пожилой журналист, совсем другой. "Я знаю все,
все его
статьи, я их прочитал". Последнее слово он произнес вслух, принимаясь читать еще
одну
статью. Впрочем, это даже нельзя было назвать чтением; он пробегал по
написанному глазами,
произносил про себя слова, пытаясь проникнуть во второй смысл слов и букв, и по
мере чтения
чувствовал, как все больше и больше приближается к Джелялю. Что есть чтение,
если не
постепенное постижение сознания другого человека?
Он снова отправился в ванную и стад читать в зеркале буквы на своем лице.
Спустя месяцы, каждый раз, когда Галип усаживался за стол в этом доме,
чтобы писать
очередную статью среди вещей, упорно хранивших Прошлое, он вспоминал тот миг, и
в голову
приходило единственное слово: ужас. В первый момент, когда он, взволнованный
игрой,
посмотрел в зеркало, у него не возникло страха перед ассоциациями, которые могло
вызвать это
слово. Он ощутил только внутреннюю пустоту: никаких воспоминаний, никаких
эмоций. Глядя
на себя, как на фотографии премьер-министров и кинозвезд в газетах, он не думал,
что
разгадывает тайну, распутывает тайную игру, заняться которой хотел много дней;
он просто
смотрел на свое лицо, как на старое пальто, к которому привык, надевая его
каждый день, как
на привычное зимнее утро или старый зонтик, на который смотрят, не замечая его.
Спустя
какое-то время Галип подумает: "Я тогда настолько привык жить с самим собой, что
не замечал
своего лица". Однако спокойствие его было недолгим: едва он сумел посмотреть на
свое
отражение в зеркале с тем же вниманием, с каким много дней смотрел на сотни
фотографий, на
лице тут же обозначились тени букв.
Странным было прежде всего то, что можно смотреть на собственное лицо
словно на лист
исписанной бумаги или таблицу со значками, на которой можно было различить
буквы,
проступившие между глазами и бровями. Через некоторое время буквы приобрели
настолько
определенные очертания, что Галип задумался: почему он не видел их прежде?
Может, это
видение от усталости, от многочасового разглядывания букв на фотографиях; он
отходил от
зеркала, а когда возвращался к нему, видел буквы на прежних местах: эти буквы,
проступив, не
исчезали, как фигурки в рисунках-загадках на страницах детских журналов, когда
при одном
взгляде ты видел ветви дерева, а при другом притаившегося в ветвях вора; эти
буквы
оставались на своих местах, там, внутри топографии лица, которое Галип рассеянно
брил
каждое утро, в области носа, где хуруфиты настойчиво размещали "алиф", внутри
глаз и
бровей, внутри скругленной поверхности, называемой "овал лица". Теперь прочитать
их было
несложно, сложно было не прочитать. Галип попытался избавиться от нервировавшего
его
видения на своем лице и пустил в ход придерживаемую на всякий случай в уголке
сознания
мысль (она пришла к нему, пока он внимательно читал и просматривал фотографии и
книги
хуруфитов) о том, что все это смешно, это лишь детские игры, все эти буквы и
лица и их
взаимосвязи надуманны, но изгибы и линии на его лице так четко указывали на
некоторые
буквы, что он не в силах был оторваться от зеркала.
Все случилось так быстро, он так быстро увидел буквы и слово, на которое
они
указывали, что впоследствии не мог вспомнить, родилось ощущение ужаса оттого,
что лицо его
обратилось в маску с обозначенными знаками, или оттого, что он понял смысл,
начертанный
буквами.
Всякий раз, думая о своем лице, он понимал, что Джеляль не только видел
буквы под его
глазами, но и знал, что настанет день, когда Галип и сам их увидит; Галип
осознавал, что они
вместе начали эту игру, но не мог с уверенностью вспомнить, подумал ли он об
этом, когда в
первый раз разглядывал себя в ванной. У него было странное состояние: он хотел
плакать, но не
мог, ему было трудно дышать, из горла вырвался стон, который он не в силах был
сдержать;
рука потянулась к окну.
Открыв окно, он уперся локтями в раму и наклонился вниз, в бездонный
колодец
простенка: оттуда шел отвратительный запах, запах скопившегося за полвека
голубиного
помета, выброшенных вещей, домашнего мусора, городского дыма, грязи-запах
безнадежности.
Сюда бросали то, о чем хотели забыть. Взять да и броситься в невозвратную темень
пустоты,
нырнуть в воспоминания, от которых у нынешних жителей не осталось и следа, в
паутину
тьмы, которую терпеливо, годами плел Джеляль, украшая ее мотивами колодца,
тайны, загадок
старой поэзии; но Галип лишь стоял и смотрел вниз, как пьяный, силящийся что-то
вспомнить.
Все было ясно, понятно и определенно. Оценивая свои последующие действия,
он нашел
их логичными, разумными и необходимыми. Он пошел в гостиную и немного посидел в
кресле.
Отдыхая, навел порядок на столе Джеляля, аккуратно сложил бумаги, газетные
вырезки и
фотографии в коробки и убрал их в шкаф. Привел в порядок не только то, что
разбросал за два
дня пребывания в квартире, но прибрал и за Джелялем: вытряхнул пепельницы, вымыл
чашки и
стаканы, приоткрыл окна и проветрил квартиру. Умыл лицо, снова заварил крепкий
кофе, на
чистый стол поставил старую и тяжелую пишущую машинку Джеляля-"ремингтон" и сел.
Бумага, которой всегда пользовался Дже-ляль, лежала в ящике стола; он вынул
лист, вставил в
машинку и тут же начал печатать.
Первую статью он начал словами: "Я подошел к зеркалу и прочитал свое лицо".
Вторую:
"Наконец во сие я стал человеком, быть которым мечтал столько лет". В третьей он
повел речь
о старых историях, связанных с Бейоглу. Вторую и третью статьи он написал легче,
чем
первую, но с большей горечью и надеждой. Он был уверен, что статьи получились
именно
такие, какие нужны для рубрики Джеляля, и не сомневался, что их напечатают. Под
каждой
статьей он поставил подпись Джеляля, которую тысячи раз изображал на последних
страницах
своих школьных и лицейских тетрадей.
Когда рассвело и проехал мусорный грузовик, в котором гремели, ударяясь
друг о друга,
контейнеры, Галип изучил фотографию Джеляля в книге Ф. М. Учунджу. На одной из
страниц
увидел также выцветшую фотографию без подписи и решил, что это и есть автор. Он
внимательно прочитал биографию Ф. М. Учунджу в начале книги; подсчитал, сколько
лет ему
было, когда он впутался в неудавшийся военный переворот 1962 года. Если,
направившись в
чине лейтенанта к первому месту службы в Анатолии, он мог видеть выступления
молодого
тогда борца Халита Каплана, значит, он был примерно в возрасте Джеляля. Галип
просмотрел
фотографии выпускников в ежегодниках военного училища за 1944-1946 годы. Он
встретил
несколько лиц, которые могли бы быть изображением в молодости того человека, чья
неподписанная фотография была помещена в книге. Но приметной там была лысая
голова, а в
военном ежегоднике все были в офицерских фуражках.
В половине девятого, засунув во внутренний карман пиджака три сложенных
статьи, он
надел пальто и стремительно, как торопящийся на работу отец семейства, вышел из
дома
Шехрикальп.
Редактор газеты был на совещании с руководителями отделов. Галип постучал в
дверь и,
немного подождав, вошел в кабинет Джеляля. Со дня его первого прихода здесь
ничего не
изменилось, все вещи были на своих местах. Он сел за стол Джеляля и начал быстро
перебирать
ящики: старые приглашения на коктейли, вырезки из газет, которые он видел в
прошлый раз,
пуговицы, галстук, наручные часы, пустые пузырьки из-под чернил, лекарства и
темные очки,
на которые в прошлый раз он не обратил внимания. Надев темные очки, он вышел в
коридор.
Войдя в просторный кабинет редакторов, он увидел что-то писавшего за столом
Нешати.
Стоящий около него стул, на котором в прошлый раз сидел журналист из
иллюстрированного
журнала, был пуст. Галип подошел к столу, сел и спросил:
- Вы меня помните?
-Помню! Вы цветок в саду моей памяти,-ответил Нешати, не поднимая головы. -
Память-это сад, чьи слова?
- Джеляля Салика.
- Нет, это слова Ботфолио-,-сказал старый журналист и посмотрел на Галипа,
- из
классического перевода Ибн Зерхани. Джеляль Салик, как всегда, своровал. Как вы
его темные
очки.
-Очки мои, - сказал Галип.
- Стало быть, очки тоже создаются парами, как люди. Дайте-ка посмотреть.
Галип снял и
отдал очки. Старик осмотрел очки, надел их и стал похож на одного из знаменитых
бандитов
1950-х, о которых писал Джеляль, на хозяина казино, публичного дома или
владельца
заведения, того, что пропал вместе с "кадиллаком". Старик взглянул на Галипа,
загадочно
улыбаясь:
- Напрасно говорили, что надо уметь иногда смотреть на мир глазами другого
человека.
Якобы именно тогда человек начинает постигать тайну мира и людей. Вам понятно?
Чьи это
слова?
-Ф. М. У чунджу,-ответил Галип.
- Ничего подобного. Он просто глупец из числа обездоленных. От кого ты
слышал его
имя?
- Джеляль сказал, что это один из псевдонимов, которым он много лет
пользовался.
- Стало быть, человек, выживая из ума, не только отрицает свое прошлое, но
и
вспоминает о других, как о себе. Не думаю, что наш ловкач Джеляль настолько впал
в маразм.
Нет, у него точно здесь какой-то расчет, он сознательно солгал. Ф. М. Учунджу -
это реально
существовавший человек. Это был офицер, который двадцать пять лет назад
буквально завалил
нас своими письмами. Одно-два письма мы для приличия опубликовали среди
читательских
откликов, после чего он стал каждый день приходить в редакцию, как на работу. И
вдруг
пропал. Двадцать лет его не видели. А неделю назад пришел, сверкая своей
лысиной, явился,
чтобы увидеться со мной, оказывается, он восхищен моими статьями. Он был грустен
и
сообщил, что проявились "знаки".
- Какие знаки?
-Ладно, ладно, уж ты-то знаешь. Или Джеляль ничего не говорил? Время
настало, знаки
появились, начинаются уличные волнения, грядет светопреставление, революция,
спасение
Востока, а?
- Позавчера мы с Джелялем вспоминали вас в связи со всем этим.
- Где он прячется?
- Я не помню.
- Сейчас идет заседание редколлегии, - сказал Нешати,-твоему дяде Джелялю
дадут от
ворот поворот, потому что он не приносит новых статей. Скажи ему, что они
собираются
предложить мне его рубрику на второй странице, но я откажусь.
- Позавчера, когда Джеляль рассказывал о военном перевороте начала 60-х
годов, к
которому вы оба имели отношение, он говорил о вас с большой теплотой. .
- Ложь, - не поверил журналист, - он ненавидит и меня, и всех нас. Джеляль
продал
переворот. Разумеется, тебе он этого не рассказывал, небось говорил, что это он
все
организовал, но твой дядя Джеляль принял участие в событиях, как всегда, только
после того,
как в успехе уже никто не сомневался. А до этого, когда газету только начали
рассылать по всей
Анатолии, когда, передавая ее из рук в руки, читатели рассматривали рисунки
пирамид,
минаретов, масонских символов, ящериц, сельджукских куполов, царских русских
банкнот и
многого другого, Джеляль просто собирал фотографии своих читателей, как дети
собирают
фотографии артистов. Однажды он написал историю о мастерской манекенов, в другой
раз стал
говорить о "глазе", который следит за ним на улицах по ночам. Мы поняли, что он
хочет
присоединиться к нам, и согласились. Мы думали, он будет писать на наши темы в
своей
рубрике и вовлечет некоторых военных. Где там вовлекать! Вокруг было полно
энергичных
спекулянтов, любителей наживы, типа твоего Ф. М. Учунджу. Первым делом Джеляль
ухватился за них, потом связался с другой сомнительной компанией, которая играла
в шифры,
знаки и буквы. После каждой встречи, которую он считал новой победой, он
приходил к нам и
торговался за кресло, которое займет после революции. Чтобы набить себе цену, он
говорил,
что встречался с представителями некоторых тайных религиозных сект, с ожидающими
Махди
или с теми, кто получал известия от османских наследников, прозябающих во
Франции и
Португалии, говорил, что у него есть
...Закладка в соц.сетях
