Жанр: Драма
Черная книга
Орхан Памук
Черная книга
"Памук О. Черная книга": Амфора; 2005
ISBN 5-94278-796-4, 975.510.142-Х
Оригинал: Orhan Pamuk, "Kara Kitap", 1989
Перевод: Вера Феонова
Аннотация
"Черная книга" - четвертый роман турецкого писателя, ставшего в начале 90-х
годов
настоящим открытием для западного литературного мира. В начале девяностых
итальянский
писатель Марио Бьонди окрестил Памука турецким Умберто Эко
Разыскивая покинувшую его жену, герой романа Галип мечется по Стамбулу,
городу
поистине фантастическому, и каждый эпизод этих поисков вплетается новым цветным
узором в пеструю ткань повествования, напоминающего своей причудливостью сказки
"Тысяча и одной ночи".
Орхан ПАМУК
ЧЕРНАЯ КНИГА
Роман-цивилизация,
или Возвращенное искусство Шехерезады
"Почему люди хотят жить не своей, а чьей-нибудь чужой жизнью?" - спрашивает
герой
памуковской "Черной книги" (по-турецки ее заглавие звучит еще лучше - "Кара
китап"), на
самом деле задавая этот вопрос - так уж устроена любая книга! - нам, ее
читателям. А
каждый из шести изданных на нынешний день романов Орхана Памука прочитали
сегодня
сотни и сотни тысяч людей не только у него на родине, но и в большинстве стран
Запада.
Сорокасемилетний на нынешний день Памук - вероятно, главное открытие в мировой
литературе девяностых годов (вместе с ним событием, кажется, стала и вся
новейшая турецкая
проза, включая совсем не "женские" романы писательниц Латифе Текин или Эмине
Оздамар, в
зеркала которых сейчас с интересом вглядывается Европа).
Орхан Памук - представитель старой и состоятельной семьи выходцев из
греко-турецкого городка Маниса (древняя Магнезия) неподалеку от Измира (Смирны).
Учился
в американском Роберт-колледже, лучшей стамбульской спецшколе, три года
стажировался в
США, сейчас живет в Стамбуле. Дебютировал в 1979 году, двадцатисемилетним. В
начале
девяностых итальянский писатель Марйо Бьонди окрестил Памука турецким Умберто
Эко.
"Великий турецкий роман" - представлял "Черную книгу" испаноязычным и
французским
читателям в 1996 году Хуан Гойтисоло. "Если говорить словами Борхеса и Памука...
" -
заканчивалась рецензия на американское издание "Кара китап" (1995) в газете
"Нейшн". Дар
воображения, пластическую силу и убедительность Памука сравнивали с энергией
фантазии у
Германа Гессе и Итало Кальвино, Джеймса Грэма Балларда, Уильяма Гасса, Джанет
Уинтерсон.
Мне же он напомнил тех - не раз и не два поминавшихся Борхесом - полуночных
сказителей,
confabulatores nocturni, которые слово за слово сплетают в веках бесконечную
книгу "Тысячи и
одной ночи" и которых звал к себе с восточных базаров скрасить бессонницу
легендарный
Зу-л-Карнайн, Александр Великий. С ковроткаческой выдумкой повествователей из
городского
торгового люда Памук соединяет многослойную аллегорическую метафорику ученой
поэзии
суфиев. Не зря герой нескольких "рассказов в рассказе", составляющих
головокружительные
галереи и лабиринты "Кара китап", - автор знаменитой и беспредельной "Книги о
сокрытом
смысле", легендарный персоязычный поэт-мистик XIII века Джалалиддин Руми,
получивший
титул "Мевляна" (наш господин).
Роман Памука - четвертый у него по счету - был написан в 1985-1989 годах,
опубликован в 1990-м. Через год известный турецкий кинорежиссер О. Кавур снял по
книге
фильм (позже вышли памуковские романы "Новая жизнь", 1994, и "Меня называют
Красный",
1998, ставшие в Турции уникальными по популярности бестселлерами). Поскольку
"Черная
книга" - если брать лишь один из уровней повествования - детектив ("первый
турецкий
детективный роман", как отмечено в самом его конце), то я не стану излагать
сюжет,
прослеживать повороты запутанной интриги и предварять криминальную развязку.
Скажу
лишь, что перед читателями - классический, родовой образец романного жанра,
"роман
поиска" (novel of the quest). Причем поиск этот ведется опять-таки в нескольких
направлениях и
нескольких смысловых планах: Памук - писатель-симфонист, мастер большой формы;
одному
из рецензентов его роман напомнил гигантский кристалл Дантовой "Комедии".
Герой романа Галип (Шейх Галип - эта подразумеваемая перекличка важна! -
крупнейший турецкий поэт-суфий XVIII века, член братства последователей Руми)
несколько
дней ищет по огромному Стамбулу внезапно пропавшего двоюродного брата,
известного
журналиста, мистификатора, исследователя чужих секретов и любителя головоломных
псевдонимов Джеляля Салика и свою, тоже исчезнувшую, жену, поклонницу зарубежных
детективов Рюйю (по материнской линии она, кстати, принадлежит к роду пророка
Мухаммеда,
а ее имя означает "мечта, греза"). Вместе с тем идущий по следам брата Галип
отыскивает по
его старым заметкам и памятным для них обоих с детства уголкам города самого
себя, сливаясь
с образом брата, больше того - как бы занимая его место и становясь писателем.
"Единственный способ для человека стать собой, - заключает он в финале книги, -
это стать
другим, заплутаться в историях других".
Джеляль же в своих корреспонденциях - ими перемежаются сюжетные главы
романа -
пытался среди прочего разгадать тайну Мевляны: понять загадочную фигуру его
духовного
возлюбленного-двойника и наставника-мюрида, "зеркала его лица и души" Шемса
Тебризи,
разобраться в подробностях и смысле таинственного убийства Тебризи - из тоски по
ушедшему другу и родилась у Руми его великая "Месневи". Кроме того, журналист,
видимо,
оказался опасным свидетелем политических игр в верхах. С образами закулисного
комплота и
тайного общества в роман входит дальняя и ближняя история Турции в ее отношениях
с
мифологизированным Западом: тема скрытого спасителя-махди и лжемессии с его
лжепророками, мотив готовящегося пришествия антихриста (перекличка с "Легендой о
Великом инквизиторе"), череда исторических развилок и нового выбора пути в
сменяющихся
попытках жесткой модернизации сверху и консервативного противостояния им снизу
вплоть до
кемалистской революции первой четверти XX века, левого подполья 1940-1950-х и
военного
путча в начале 1980-х годов. Романный quest приобретает еще более обобщенный,
глубокий
смысл. Наконец, через биографии героев в "Черную книгу" вплетаются мотивы
религиозной
ереси и двойничества. Дело в том, что братства-ордена хуруфитов и бекташи
основаны на
суфийской философии, которая подпитывает сюжетные перипетии романа.
Виртуозно оркестрованное повествование, то отвлекаясь в сторону и как бы
спохватываясь лишь через несколько глав, то делая ложные ходы и тут же
посмеиваясь само
над собой, бликуя из второй части в первую и наоборот, эпизод за эпизодом
набирает широту и
силу. Рассказ о нескольких днях из жизни трех человек, наращивая слои как
автобиографического, так и исторического материала, которые к тому же
перекликаются друг с
другом, становится своего рода хартией ближневосточного жизненного уклада -
старой
цивилизации, где сочетаются язычество и христианство, правоверный ислам и
конкурирующие
с ним движения и секты, седая древность и новомодная однодневка; так в находках
на дне
Босфора из заметки Джеляля соседствуют олимпийские византийские монеты и крышки
от
газировки "Олимпос". В сторону замечу: видимо, большую романную форму - по
крайней
мере, в XX веке - не поднять и не удержать, не синтезировав кропотливую
реальность
частного времени и места с универсальным горизонтом символов и идей, не соединив
древность начал и высоту ориентиров. Кстати, не частый, но и не такой уж редкий
в
завершающемся столетии всеохватный роман-цивилизация, роман-хартия (прообраз их
всех,
джойсовский "Улисс", непредставим ни без гомеровской архаики, ни без
католической
литургии и латинской патристики, ни без дублинского нового Вавилона, но далеко
не каждая
даже из припозднившихся литератур может подобным жанровым монстром похвалиться)
-
по-моему, одна из перспективных разновидностей крупной прозаической формы именно
в
последние десятилетия: для примера назову хотя бы "Хазарский словарь" Милорада
Павича и
"Лэмприровский словарь" Лоренса Норфолка, "Энциклопедию мертвых" Данило Киша,
"Палинура из Мехико" Фернандо дель Пасо и "Дух предков, или Праздничную кутерьму
на
Иванову ночь" Хулиана Риоса. Причем подобная итоговая "хартия" не только вбирает
в себя
прошлое, по привычной нам формуле Белинского об энциклопедическом своде
исторической и
обыденной жизни нации (памуковский роман - неисчерпаемая коллекция бытовых
вещей,
умений и имен, примет своего времени, в том числе утерянных, забытых, потонувших
или
запавших в щель безделушек и мелочей), но и загадывает грядущее. В
стереоскопической игре
"тайной симметрии" - Гойтисоло говорит о "призматическом видении" Памука - роман
постоянно отсылает не только к прошедшему, но и к будущему времени, а в одной из
глав
первой части, в очередном вставном рассказе одного из полуконспиративных
персонажей
разворачивается картина утопического государства завтрашнего дня. Метафоры
тайного
сокровища и неотступного - то скрытого, то явного, а то и ложного - двойника,
перекличка
облика и отображения, города и карты, игра снов и зеркал, а в конце концов жизни
и искусства
в смене их сходств и различий ("Все убийства, как и все книги, повторяют друг
друга", -
говорит Джеляль) - сквозные мотивы "Черной книги". Так, одно из навязчивых
видений
Джеляля - "третий глаз" ("... глаз - это человек, которым я хотел бы быть").
Эта образная нить - Гойтисоло вспоминает в связи с Памуком иллюзионистскую
архитектуру борхесовских новелл и сервантесовского романа - дает и чисто
сюжетные узлы
(скажем, представленный легковерным журналистам из Би-би-си макабрный театр
исторических манекенов в заключительных главах первой части или подпольный
публичный
дом, где каждая из обитательниц изображает турецкую кинозвезду, соответственно,
выступавшую некогда в нашумевшем кинохите в роли девицы легкогоповедения). Но
развиваются эти метафоры и в более общем плане - как своегорода философия
романного
письма. Здесь Памук повествовательными средствамиразыгрывает, доводя до
гротеска,
некоторые идеи хуруфизма, своего рода исламской каббалистики с ее идеей
соответствий
между чертами внешнего образа (обликом места, лицом человека), буквами арабского
алфавита
и божественным строеммира в его пространственном и временном целом. В главе
"Тайна букв
и забытаятайна" символическая значимость любого предмета, имени, жеста, поступка
вырастает перед героем до циклопического наваждения, угрожая ему утратой разума.
Вероятно, самая блистательная находка Памука здесь - замечательно
воссозданный им в
хронологической многослойности и социальной полифонии образ Стамбула. Гойтисоло
верно
замечает: подлинный главный герой памуковского романа -город. И какой! Городсимвол,
разорванный, как всякий символ, надвое междуЕвропой и Азией. Палимпсест трех
тысячелетий. Столица четырех империй от Римской до Османской, включая
средневековую
Латинскую, основанную крестоносцами. Странствия героев по пространству
стамбульских
кварталов, по векам истории,этапам собственной жизни, часам изменчивого дня -
особое и
увекательнейшееизмерение "Черной книги". Уверен, ее будущие издания еще снабдят
особым
атласом и путеводителем, но уже и для сегодняшних читателей памуковский Стамбул
вошел в
особую литературно-историческую географию наряду с гамсуновскойКристианией и
Парижем
Пруста, Бретона или Кортасара, борхесовским Буэнос-Айресом, беньяминовским или
набоковским Берлином и милошевским Вильно. Неслучайно одна из финальных,
символически
нагруженных сцен романа - конкурсна лучшее изображение достопримечательностей и
красот
Стамбула, ироническирассчитанный опять-таки на глаз иностранца. Картины
размещены в зале
городского увеселительного заведения. Первую премию получает участник,
придумавшийповесить на противоположной стене гигантское зеркало. И очень скоро
зрители
замечают, что образы в зеркале живут своей жизнью - сложной, непредсказуемой
игрозной...
БОРИС ДУБИН
Айлын посвящается
Согласно рассказанному Ибн Араби (Ибн аль-Араби (1165 - 1240) - арабский
поэт и философ-мистик) якобы реальному случаю, его товарищ, бродячий дервиш,
вознесенный духами на небо, сразу достиг легендарной горы Каф (В мусульманских
преданиях: священная гора, отделенная от земли непроходимым пространством) и
увидел, что она со всех сторон окружена змеями. Известно, что нет такой горы,
как и
нет змей вокруг нее.
Энциклопедия ислама
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Как Галип впервые увидел Рюйю
Не пользуйтесь эпиграфами, ибо они убивают тайну написанного. .
Адли
Коль суждено тайне погибнуть, убей сам и тайну, и лжепророка, ее
сотворившего.
Бахти
В приятной теплой полутьме комнаты Рюйя, уткнувшись в подушку, спала под
покрывавшим всю кровать голубым в клеточку одеялом, складки которого
образовывали
мягкие холмы и тенистые долины. Снаружи в комнату проникали первые звуки зимнего
утра.
Шуршание шин редких автомобилей, скрип старых автобусов, звяканье поднимаемых и
опускаемых на мостовую кувшинов салепщика (продавец традиционного турецкого
напитка
салепа - горячего настоя из ятрышника), работающего в паре с пекарем, свистки
распорядителя на стоянке маршрутных такси. По комнате разливался зимний серый
свет,
оттеняемый синими занавесками. Галип сонно посмотрел на видневшуюся из-под
одеяла
голову жены: подбородок ее тонул в пуховой подушке. Он видел только верхнюю
часть лица,
на котором проступало загадочное выражение, побуждающее с испугом задуматься:
какие
необычные мысли крутятся сейчас в этой голове? В одной из статей Джеляль писал:
"Память-это сад... " У Галипа в уме тогда мелькнуло: "Сады Рюйи, сады Рюйи... -
но он тут
же оборвал себя: - Не думай, не думай: начнешь ревновать!" Однако сейчас, глядя
на лицо
жены, он задумался.
Он хотел бы прогуляться под ивами, акациями и вьющимися розами в запретном
для него
саду памяти Рюйи, погруженном в покой сна... Хотя и испытывал некий страх перед
теми, с
кем мог там встретиться: "Ааа... и ты здесь, привет!" Кроме неприятных лиц, о
которых он
знал и встреча с которыми его не удивила бы, он мог, к своему огорчению,
наткнуться на тени
мужчин, о существовании которых не подозревал: "Простите, а вы откуда знаете мою
жену?"
- "Ну как же! Мы познакомились три года назад в вашем доме... в лавке Алааддина,
когда она
покупала зарубежный журнал мод... в школе, куда вы ходили вместе... у входа в
кинотеатр, вы
еще держались за руки... " Нет, наверно, все же память Рюйи не так перенаселена
и
беспощадна; возможно даже, в единственном освещенном солнцем уголке темного сада
своей
памяти Рюйя вышла на лодочную прогулку с Галипом. Через полгода после того, как
семья
Рюйи приехала в Стамбул, оба они, Галип и Рюйя, одновременно заболели свинкой.
Мать
Галипа и красивая мать Рюйи, тетя Сузан, иногда возили их в трясущихся по
мощеным дорогам
автобусах в Бебек или Тарабью (Районы в европейской части Стамбула на берегу
Босфора)
покататься на лодке. В те времена было много болезней, но мало лекарств:
считалось, что
детям, болеющим свинкой, полезен чистый воздух Босфора. Утром море было
спокойным,
лодка белой, лодочник, всегда один и тот же, дружелюбным. Мама и тетя садились
на корму
лодки, а Рюйя и Галип - рядышком на носу, скрытые от матерей могучей спиной
лодочника.
Море медленно колыхалось под их спущенными в воду ногами с одинаково тонкими
лодыжками; они смотрели на водоросли, радужные пятна мазута, мелкую
полупрозрачную
гальку и куски газеты на ней с четким шрифтом; они высматривали там имя Джеляля.
В день, когда Галип впервые увидел Рюйю, за полгода до того, как они
заболели свинкой,
он сидел на табуретке, поставленной на обеденный стол, а парикмахер стриг его. В
ту пору
высокий усатый парикмахер Дуглас по будним дням приходил к ним домой и брил
Дедушку.
Как раз тогда перед лавками Араба и Алааддина построили кофейни, контрабандисты
продавали нейлоновые чулки, в Стамбуле появилось много "шевроле" 56-й модели, а
Галип
пошел в школу и пять дней в неделю внимательно читал статьи Джеляля за подписью
Селим
Качмаз на второй странице газеты "Миллиет"; читать Галип научился не тогда;
читать и писать
его научила Бабушка двумя годами раньше: они садились на угол обеденного стола,
и Бабушка
хриплым голосом объясняла самое большое из чудес - как бьются друг о друга
буквы;
Бабушка выдыхала дым сигареты "Бафра", вечно торчавшей в уголке ее рта, от дыма
у внука
слезились глаза, а громадного размера лошадь в букваре становилась голубой и
расплывалась.
Эта огромная лошадь, надпись под которой удостоверяла, что она лошадь, была
больше
костлявых лошадей, впряженных в повозки водовоза и жулика-старьевщика. Галипу
хотелось
капнуть на изображение этой крепкой лошадки волшебным эликсиром, который, попав
на
рисунок, оживит его, однако позже, когда ему не разрешат пойти сразу во второй
класс и он по
тому же букварю с лошадью будет учиться читать и писать еще и в школе, он сочтет
это свое
желание глупостью.
Если бы Дедушка тогда, как обещал, принес чудодейственное лекарство в
бутылке
гранатового цвета, Галип плеснул бы чудесную жидкость на страницы старых пыльных
журналов "Иллюстрасьон", заполненные фотографиями цеппелинов, пушек и лежащих в
грязи
убитых в первой мировой войне; на открытки, присланные дядей Мелихом из Парижа и
Марокко, на вырезанные Васыфом из газеты "Дюнья" снимки орангутангов, кормящих
детенышей, на лица странных людей, тоже вырезанные из газет, но уже Джелялем.
Однако
Дедушка теперь не выходил никуда, даже в парикмахерскую, а сидел весь день дома.
Одевался
он так же, как в те дни, когда еще выходил на улицу: в старый, с широкими
лацканами,
английского покроя пиджак, свинцового, как и его отрастающая за воскресенье
щетина, цвета,
потертые брюки и чиновничий, как называл отец, галстук-шнурок. Мать произносила
не
"галстух", а "галстук", потому что ее семья была богаче. Мать с Отцом говорили о
Дедушке,
как говорят о старых деревянных домах, с которых каждый день осыпается кусочек
штукатурки; потом, когда, забыв про Дедушку, родители начинали громко спорить
между
собой, они поворачивались к Галипу: "Иди наверх, поиграй". - "Мне подняться на
лифте?" -
"Нет, один на лифте не езди!", "Один в лифт не садись!" - "Можно мне поиграть с
Васыфом?" - "Нет, он сердится!"
Васыф был глухонемой, он прекрасно понимал, что, ползая по полу, я играю в
"потайной
ход" и, пробираясь под кроватями, оказываюсь в конце пещеры, в мрачном
подземелье под
домом; я - солдат и бесшумно, как кошка, крадусь по туннелю, прорытому к окопам
врага;
Васыф не сердился, но кроме меня и Рюйи, которая появилась позже, никто не знал
этого.
Иногда мы с Васыфом подолгу смотрели из окна на трамвайные линии. Одно окно
эркера
нашего бетонного дома выходило на мечеть - один мир; другое на женский лицей -
совсем
другой мир; между этими двумя мирами находились полицейский участок, высокий
каштан,
перекресток и бойко торгующая лавка Алааддина. Мы смотрели на входящих и
выходящих из
лавки, показывали друг другу проезжающие машины, и Васыф вдруг начинал
волноваться и
издавал страшные хриплые звуки, словно во сне схватился с дьяволом, а я всякий
раз чего-то
пугался. Дедушка с Бабушкой сидели друг против друга недалеко от нас, слушая
радио и дымя
сигаретами, как две трубы; Дедушка, одна нога которого покоилась на низенькой
скамеечке,
говорил: "Васыф снова напугал Галина", а Бабушка без всякого интереса, по
привычке,
спрашивала: "Сколько вы там машин насчитали?" Но не слушала моего ответа о числе
"доджей", "паккардов", "де сото" и новых "шевроле".
Радиоприемник, на котором стояла фигурка спокойной пушистой, совсем не
турецкой
собаки, был постоянно включен, и Бабушка с Дедушкой с утра до вечера слушали
турецкую и
европейскую музыку, известия, рекламу банков, одеколонов и лотерей и без умолку
разговаривали. Они частенько жаловались на сигареты, которые не выпускали изо
рта, - так
жалуются на привычную непрекращающуюся зубную боль - и обвиняли друг друга в
том, что
никак не могут бросить курить; когда один заходился в кашле, другой с победным и
радостным
видом, впрочем быстро сменявшимся беспокойством и гневом, говорил: "Видишь, моя
правда,
надо бросать!" А тот, кто кашлял, нервно парировал: "Ради Всевышнего, отвяжись,
только и
осталось радости-то, что сигареты! - А потом добавлял почерпнутое из газет: -
Говорят, они
успокаивают нервы!" После этого Дедушка и Бабушка некоторое время молчали, и
было
слышно тиканье стенных часов в коридоре, но длилось это недолго. Они
разговаривали и во
время чтения шуршащих газет, и во время послеобеденной игры в карты, а когда
вечером
собирались родственники, чтобы вместе поужинать и послушать радио, Дедушка,
огорченный
очередной статьей Джеляля, говорил: "Может, он образумился бы, если б ему
разрешили
подписываться своим именем". - "Ведь взрослый человек, - вздыхала Бабушка и с
выражением искреннего любопытства задавала, словно в первый раз, вопрос, который
задавала
всегда: - Интересно, он так плохо пишет потому, что ему не разрешают
подписываться своим
именем, или ему не разрешают подписываться своим именем потому, что он так плохо
пишет?"
- "Во всяком случае, - подхватывал Дедушка, - благодаря тому, что ему не
разрешают
ставить свою подпись под статьями, мало кто понимает, что он позорит именно
нас". Это было
их единственное утешение. "Никто не понимает! Разве кто-нибудь когда-нибудь
говорил, что
он пишет о нас?" - убежденно подтверждала Бабушка, но даже Галип улавливал, что
доля
сомнения в ее словах все же есть. Однажды, когда он уже стал получать
еженедельно сотни
писем от читателей, Джеляль слегка подредактировал и опубликовал одну из старых
статей -
на сей раз под своим громким именем; одни говорили, что он сделал это, так как у
него иссякло
воображение, другие - что из-за женщин и политики у него нет времени, а третьи -
что он
просто ленив. Дедушка с видом посредственного актера, повторяющего в сотый раз
надоевшую
и оттого фальшиво звучавшую реплику, возмущался: "Кто же не знает, что в статье
"Дом" он
пишет именно о нашем доме!" Бабушка молчала.
Дедушка начал рассказывать сон, который впоследствии будет ему часто
сниться. Сон
Дедушки был, как и те истории, которые Бабушка с Дедушкой рассказывали друг
другу целый
день, голубого цвета; так как в продолжение сна не переставая шел синий дождь, у
Дедушки
быстро росли волосы и борода. Терпеливо выслушав сон, Бабушка говорила: "Скоро
придет
парикмахер". Но Дедушку это не радовало: "Уж очень он много болтает и много
вопросов
задает!" Несколько раз Галип слышал, как после пересказа голубого сна и
разговора о
парикмахере Дедушка тихо говорил: "Надо было строить другой дом и в другом
месте. Этот
оказался несчастливым".
Позднее, когда они, продав, этаж за этажом, дом Шехрикальп (), переехали в
новый,
похожий на все окружающие, где рядом с ними жили мелкие торговцы готовой
одеждой, где
размещались кабинеты гинекологов, делающих подпольные аборты, и страховые
конторы,
всякий раз проходя мимо лавки Алааддина и глядя на уродливый, мрачный старый
дом, Галип
думал: почему Дедушка так сказал? В то время Галипу казалось, что "несчастье" в
Дедушкином мозгу связывалось с отъездом за границу старшего сына, бросившего
жену с
ребенком, и его возвращением в Стамбул с новой женой и дочерью (Рюйей); Галип
догадывался об этом, так как видел, что Дедушке вообще не нравится эта тема и не
нравится
вопрос: "Когда ваш старший возвращается из Африки?", который неизменно, скорее
по
привычке, чем из любопытства, задавал во время бритья парикмахер, - дяде Мелиху
потребовались долгие годы на то, чтобы вернуться домой - сначала из Европы и
Африки в
Турцию, а потом - из Измира в Стамбул.
Когда начинали строить этот дом, дядя Мелих еще был в Стамбуле; Джеляль
рассказывал,
что отец Галипа и его братья приходили на стройку из принадлежащей им аптеки в
Каракеей
(Каракей - район Стамбула на берегу Золотого Рога и Босфора) и кондитерской в
Сиркеджи
(Район Стамбула на берегу Босфора; там находится одноименный вокзал, откуда
отправляютсяпоезда в Европу), где они продавали сладости, а потом, не выдержав
конкуренции
с локумами и прочими изделиями Хаджи Бекира, стали торговать вареньем из айвы,
инжира и
вишен, которое варила и разливала по банкам Бабушка; туда же повидаться с
родственниками
приходил дядя Мелих; ему еще не было тридцати, в своей адвокатской конторе он
чаще
устраивал скандалы, чем занимался практикой, а на страницах старых дел рисовал
карандашом
пароходы и необитаемые острова; под вечер, появившись в Нишанташи, он снимал
пиджак,
галстук и включался в работу, чтобы подстегнуть рабочих, которые расслаблялись к
концу
рабочего дня. Как раз в это время дядя Мелих начал говорить, что необходимо
кому-то поехать
во Францию и Германию, чтобы изучить кондитерское дело в Европе, заказать
красочную
бумагу для упаковки засахаренных каштанов, договориться с французами о
совместном
производстве разноцветного пенящегося банного мыла, приобрести по дешевке - коль
скоро в
Европе и Америке свирепствует кризис и фабрики разоряются одна за другой -
необходимое
оборудование, а также купить рояль для тети Хале и показать глухонемого Васыфа
хорошему
отоларингологу и психоневрологу. Через два года Васыф и дядя Мелих отбыли в
Марсель на
румынском пароходе ("Тристана"); Галип видел этот пароход на пахнувшей розовой
водой
фотографии из Бабушкиной коробки, а через восемь лет Джеляль прочитал в газетных
вырезках
Васыфа сообщение о том, что "Тристана" затонула, напоровшись на блуждающую мину.
К
моменту отъезда дяди Мелиха строительство дома было закончено, но в него еще не
переехали.
Вернувшийся год спустя уже один и поездом (на вокзал в Сиркеджи (Район в центре
европейской части Стамбула)) Васыф "разумеется" оставался глухим и немым (Галип
долгое
время не мог разгадать причину и тайну этого многозначительного "разумеется", на
котором
всегда делала упор тетя Хале), но зато в руках он крепко держал аквариум с
японскими
рыбками; первое время Васыф не мог оторваться от рыбок, когда он смотрел на них,
у него
перехватывало д
...Закладка в соц.сетях
