Жанр: Драма
Черная книга
...ь, что какие-то из этих часов, тикающих в комнатах дома
снов,
показывают время правильно, а какие-то - неправильно.
2. Глупо говорить, что какие-то из часов спешат на пять часов, потому что,
по той же
логике, они могут опаздывать на семь.
3. Если какие-то часы показывают без двадцати пяти десять, а через
некоторое время без
двадцати пяти десять покажут другие часы, глупо делать вывод: вторые часы
подражают
первым.
Написавший более двухсот суфийских книг Ибн Араби за год до участия в
похоронах Ибн
Рушда в Кордове находился в Марокко и писал там книгу, вдохновленный рассказом
(сном) в
суре Корана "Аль-Исра" о том, как Мухаммед ночью был перенесен в Иерусалим и там
по
лестнице взобрался на небо, где наблюдал Рай и Ад; я уже писал об этом выше
(наборщик, если
мы сейчас в верхней части колонки, то набирай не "выше", а "ниже"). Ибн Араби
написал свой
труд, когда ему было 33 года (1198); и сегодня, читая в его книге,
приравниваемой к
путеводителю по семи небесам, как он там путешествовал, что видел, о чем
разговаривал с
пророками, которых встретил, было бы очень глупо сделать вывод, что являвшаяся в
снах
девушка по имени Низам "правильная", а Беатриче - "неправильная", или что Ибн
Араби
"правильный", а Данте "неправильный", равно как и "Книга о ночном путешествии" с
"Книгой
о месте перенесения" - "правильные", a "Divina Commedia" - нет. Это было бы
такой же
глупостью, как та, что я обозначил под номером один.
Андалусский философ Ибн Туфейль признал как "божественную истину" небо,
море,
смерть, лань, вскормившую попавшего на необитаемый остров ребенка, природу,
окружающие
дитя предметы и еще в одиннадцатом веке написал о том, как этот ребенок долгие
годы жил в
одиночестве. Сказать, что Ибн Якзан опередил на шесть столетий Робинзона Крузо,
или на том
основании, что Дэниэл Дефо более подробно описал вещи и орудия Крузо, заключить,
что Ибн
Туфейль на шесть столетий отстал от Дефо, было бы такой же глупостью, как та,
что я
обозначил под номером два.
В одну из пятниц марта 1761 года шейхульислам султана Мустафы III Хаджи
Ве-лиййудин Эфенди, придя вечером домой, застал у себя в кабинете болтливого
друга; увидев
роскошный шкаф, гость сказал: "Хаджи Эфенди, у тебя в шкафу, наверно, такой же
беспорядок,
как и в голове!" В ответ на эти неуважительные и неуместные слова шейхульислам
начал
сочинять Месневи, доказывающие, что у него полный порядок и в ореховом шкафу, и
в голове.
В сочинении он показал, что в нашем мозгу точно так же, как в том бесподобном -
армянской
работы - шкафу с двумя дверцами, четырьмя отделениями и выдвижными ящиками, есть
двенадцать ячеек, хранящих время, места, числа, документы и всякую всячину,
которую мы
называем сегодня "причинность", "существование", "необходимость"; через двадцать
лет
после этого немецкий философ Кант опубликовал свой знаменитый труд, в котором
обозначил
двенадцать категорий чистого разума; сделать из этого вывод, что Кант -
подражатель
шейхульислама, было бы глупостью, обозначенной мною под номером три.
Доктор Ферит Кемаль, столь живо описавший Его, которого все мы ждем, не
удивился бы,
узнав, что через сто лет соотечественники вспомнили о нем. Всю жизнь доктор был
окружен
стеной забвения и безразличия, которая обрекла его на молчание сна. Сегодня я
могу
представить себе лицо Ферита Кемаля - не осталось ни одной его фотографии - лишь
как
мечтательное лицо лунатика: он был наркоманом. К такому умозаключению мы
приходим,
прочитав написанную в презрительном тоне книгу "Новые Османы и свобода"
Абдуррахмана
Шерефа, который, как и Ферит Кемаль, многих своих больных сделал наркоманами. В
1866
году - да, да, за год до второго путешествия Достоевского в Европу - он
отправился в Париж,
охваченный неясным чувством протеста и стремления к свободе; опубликовал
несколько статей
в газетах "Хюрриет" и "Мухабир", выходящих в Европе; позднее, когда младотурки
договорились с дворцом и - потихоньку - вернулись в Стамбул, он остался в
Париже. На
этом его следы теряются. Судя по тому, что в предисловии к своей книге он
говорит об
"Исканиях рая" Бодлера, он, возможно, был знаком с любимым мной Де Куинси и
пробовал
наркотики; но на страницах, где речь идет о Нем, не чувствуется следов этого
увлечения,
напротив, мы видим там ясную логику, которая сейчас нам бы очень пригодилась. Я
пишу,
чтобы поговорить об этой книге, об этой логике, чтобы познакомить офицеровпатриотов
нашей армий с идеями из "Le Grand Pacha", которые трудно оспаривать.
Но чтобы понять эту логику, надо прежде всего представить себе, что это за
книга: она
напечатана в Париже в 1870 году издателем Poulet-Malassis'oM на плотной рисовой
бумаге, у
нее голубая обложка. Всего девяносто шесть страниц. Представьте себе
иллюстрации,
сделанные французским художником (De Tennielle), изображающие скорее не
тогдашний
Стамбул, а современный, с каменными зданиями, каменными плитами мощеных улиц;
окружающие предметы, тени, камера, орудия пыток - все выглядит поразительно
современно.
Книга открывается описанием одной из окраинных улиц Стамбула в полночь.
Тишина,
удары палок сторожей о мостовые и далекий вой дерущихся собачьих стай. Забранные
решетками окна деревянных домов темны. Едва заметный дымок печных труб
смешивается с
прозрачным туманом, опустившимся на крыши и купола. И в этой глубокой тишине
слышится
звук шагов. Этот странный, новый, неожиданный звук каждый воспринимает как
благую весть:
и те, кто, натянув на себя все, что можно, готовится лечь в холодную постель, и
те, кто под
грудой одеял уже видит сны.
Наутро - светлое веселье, от ночной тоски не осталось и следа. Все узнали
Его, все
поняли, что это - Он, все догадались, что кончилось, как казалось, бесконечное,
полное
невзгод время; многие в минуты уныния думали, что оно никогда не кончится. В
этот день Он
был со всеми: с теми, кто катался на карусели, с примирившимися давними врагами,
с детьми,
поглощающими яблочную помадку и тянучки, с веселящимися и танцующими мужчинами и
женщинами. Он скорее был похож на идущего среди братьев старшего брата, чем на
Спасителя,
окруженного несчастными, которых он поведет к светлым дням. Но на лице Его была
тень
сомнения, какого-то раздумья, предчувствия. Задумавшись, Он шел по улицам, и
люди Grand
Pacha схватили Его и бросили в холодную городскую тюрьму, окруженную каменной
стеной.
Ночью со свечой в руке Grand Pacha навещает Его в камере и всю ночь
разговаривает с Ним.
Кем был Grand Pacha? Поскольку я, как и автор книги, хочу, чтобы читатель
самостоятельно решил это, я не буду называть имя этого очень неординарного
человека. Судя
по тому, что он паша, мы можем предположить, что он крупный государственный
деятель, или
великий воин, или просто военный в высоком чине. Основываясь на глубине его
рассуждений,
можно также подумать, что он - философ или великий человек, обладающий такого
рода
знаниями, которыми обладают люди, думающие о государстве и нации больше, чем о
себе; мы
знаем много таких людей. Всю ночь в камере Grand Pacha будет говорить, а Он
слушать. Вот
слова, которыми Grand Pacha убедил Его и заставил молчать:
1. Как и все, я сразу понял, что ты - Он (так начал Grand Pacha). Чтобы это
понять, мне
не пришлось - как это делалось сотни, тысячи лет - обращаться к тайнам букв и
цифр, к
знакам на небе или в Коране, к предсказаниям о тебе. Когда я увидел на лицах
людей в толпе
радостное волнение, я понял, что ты - Он. Сейчас все ждут, что ты поможешь им
забыть боль
и печаль, оживишь утраченные надежды, поведешь к счастью, но сумеешь ли ты это
сделать?
Много веков назад надежду несчастным сумел внушить Мухаммед, потому что вел их
от
победы к победе с мечом. Но сегодня, какой бы сильной ни была наша вера, оружие
врагов
ислама сильнее нашего. Военная победа невозможна! Разве не ясно это из того, что
Лжемахди,
выдававшие себя за тебя, поначалу обосновались в Индии, Африке, у англичан,
французов, но
потом были уничтожены, исчезли; результатом же была еще большая разруха. (Победа
не
только ислама, но Востока над Западом - это всего лишь мечта, что совершенно
очевидно,
стоит лишь сравнить военную и экономическую мощь: Grand Pacha как политикреалист
показал богатство Запада и нищету Востока, а Он - ведь это был не какой-нибудь
шарлатан, а
Он - молча и грустно соглашался с этой мрачной картиной. )
2. Крайняя нищета вовсе не означает, что невозможно дать несчастным надежду
на победу
(так продолжал Grand Pacha, а время было уже далеко за полночь). Единственное:
мы не можем
сейчас начать войну против внешних врагов. А внутренние? Разве причина нашей
нищеты и
наших бед - не наши собственные грешники, ростовщики, кровопийцы, деспоты,
которые
внешне выглядят праведниками? Ты ведь и сам понимаешь, что надежду на счастье и
победу
можешь дать своим несчастным братьям только объявлением войны внутренним врагам!
Ты
отлично знаешь, что вести эту войну будут не отважные герои, а доносчики,
палачи,
полицейские. Надо показать отчаявшимся виновного в их нищете, да так, чтобы они
поверили,
что, когда ему отрубят голову, на землеустановится рай. Последние триста лет мы
только этим
и занимаемся. Чтобы дать надежду нашим братьям, указываем на виновных, живущих
среди
них. А поскольку надежда нужна, как хлеб, люди верят. Самые умные и порядочные
из
виновных понимают, что все вершится согласно таким рассуждениям, и поэтому,
совершив
небольшой проступок, они еще до вынесения приговора умножают свою вину в десять
раз,
чтобы таким образом дать надежду несчастным братьям. Некоторых мы даже прощаем,
и они
присоеди няются к нашей охоте за виновными. Надежда, как и Коран, питает не
только
духовную, но и мирскую нашу жизнь, ибо надежду и свободу мы ждем оттуда же,
откуда ждем
хлеб.
3. Я знаю, ты силен и можешь совершить все нелегкие дела, которых ждут от
тебя, тыв
состоянии в мгновение ока найти в толпе виновных и даже, пусть и неохотно,
подвергнуть их
пыткам, все это ты можешь, потому что ты - Он. Но сколько можно тешить людей
надеждой?
Через некоторое время они увидят, что дело не идет на лад. Хлеба у них не станет
больше, и
надежда, связанная с тобой, станет улетучиваться. Они опять начнут терять веру в
Книгу и в
оба мира и снова погрузятся в глубокое уныние, безнравствен ность, духовную
нищету, в
которых недавно пребывали. Самое ужасное, что они станут сомневаться в тебе,
ненавидеть
тебя. Доносчики начнут испытывать угрызения совести перед теми, кого они с
радостью сдали
твоим палачам и мучителям; полицейские и тюремщики так устанут от
бессмысленности своих
занятий, что их не утешат ни имеющиеся у них новейшие орудия пыток, ни даруемая
тобой
надежда; они решат, что несчастные, висящие на виселицах, как гроздья винограда,
зря были
принесены в жертву. И в день Страшного суда ты увидишь, что они больше не верят
ни тебе, ни
историям, которые ты им рассказываешь; а когда не будет истории, в которую все
верят
сообща, у каждого появится своя история, каждый будет верить в нее и захочет ее
рассказать.
По заму соренным улицам многолюдных городов, по их грязным площадям, где никак
не могут
навести порядок, миллионы нищих будут бродить со своими рассказами, неся их
гордо, как
венец мучеников. И тогда в их глазах ты перестанешь быть Им: ты станешь
Даджалом, а
Даджал - тобой! И они захотят верить не твоим, а его, Даджала, рассказам. Я или
кто - то
вроде меня, вернувшийся с победой, станет Даджалом. И он скажет этим несчастным,
что ты
годами обманывал их, нес им не надежду, а ложь, что ты - не Он, а Даджал.
Впрочем,
возможно, в этом и не будет необходимости, потому что или сам Даджал, или какойнибудь
несчастный, убедившись, что ты много лет обманывал его, ночью на темной улице
разрядит
пистолет в твое бренное тело, которое прежде считалось неуязвимым для свинца.
Вот так, из-за
того, что ты долгие годы, давая им надежду, обманывал их, однажды ночью на
грязной
мостовой, к которой ты уже привык и даже начал любить ее, найдут твое мертвое
тело.
Любовные истории в снежной ночи. Те, кто бродит с немощными в поисках
историй и
легенд.
Мевляна
Когда Галип вышел на проспект, часы показывали второй час ночи, но по
улицам,
покрытым снегом, все еще бродил народ. "На улице за английским консульством, -
припомнил Галип, - есть одно заведение, открытое до утра, куда ходят не только
провинциалы, приезжающие из Анатолии транжирить деньги, но и приличная публика!"
Подобные сведения с иронией сообщали иллюстрированные журналы, которые любила
рассматривать Рюйя.
Перед старинным зданием отеля "Токатлаян" Галип столкнулся с Искендером.
Заметно
было, что тот изрядно выпил. Оказывается, он показывал телевизионной группе Биби-си
Стамбул "Тысячи и одной ночи" (собаки у мусорных ящиков, торговцы наркотиками и
коврами, пузатые танцовщицы, исполняющие танец живота, сводники и т. п. ). В
кафе на
окраине, куда он повел англичан, какой-то человек с портфелем затеял из-за чегото
ссору (не с
ними), и полицейские уволокли его, а второй участник спора выпрыгнул в окно и
удрал. После
скандала сидеть в кафе больше не хочется, и они идут дальше искать приключений,
Галип, если
хочет, может к ним присоединиться. Они прошлись по Бейоглу, купили сигареты без
фильтра
для Искендера и отправились к дому, на котором была вывеска "Ночной клуб".
Галипа встретили шумно, но без особого интереса. Красивая англичанка с Биби-си
рассказывала историю. Оркестр умолк, выступал фокусник: он доставал из коробок
коробки, а
из них еще коробки. У ассистентки были кривые ноги, а внизу живота виднелся след
кесарева
сечения. Галип подумал, что такая женщина могла родить не ребенка, а только
сонного
кролика, вроде того, что она держала в руках.
Сидящие за столом по очереди рассказывали любовные истории. Искендер
переводил
рассказ англичанки. Галип внимательно вслушивался, пытаясь по выразительному
лицу
женщины угадать начало рассказа, которое он пропустил. Из того, что он услышал,
было ясно,
что какая-то женщина (Галип подумал, что это сама рассказчица) пыталась
растолковать
мужчине, с которым была знакома с девяти лет, смысл изображения на византийской
монете,
найденной водолазом на дне моря; мужчина, ослепленный любовью к женщине, никак
не мог
увидеть то, что видела она, но зато он сочинил любовные стихи. "Таким образом, -
перевел
Искендер, - двоюродные брат и сестра поженились благодаря византийской монете,
поднятой
со дна моря водолазом. Женщина изменилась под воздействием волшебного лица,
отчеканенного на монете. Но мужчина не заметил этого. И до конца жизни женщина
жила в
одиночестве в башне. (Галип подумал, что женщина бросила мужчину. ) Галипу
показалось
наигранным сочувствие к "человеческим" чувствам, которое изображали сидящие за
столом.
Он не ожидал, что все будут, как он, радоваться, что красивая женщина покинула
никчемного
мужчину. Но такой трагический конец истории "красивой" женщины был совершенно
нелепым, и после завершающей, произнесенной с пафосом эффектной фразы наступило
тягостное молчание.
Следующим рассказчиком был пожилой фотограф.
Лет тридцать назад в его маленькое ателье зашел слуга и пригласил мастера в
один из
домов, расположенных вдоль трамвайной линии в Шишли (Фешенебельный район в
центре
Стамбула). Отправляясь по указанному адресу, он терялся в догадках: почему для
съемок
развлечений богатых позвали именно его, работающего в ресторанах, а не когонибудь
из его
коллег, гораздо больше подходящих для подобного случая. Его встретила молодая
красивая
вдова и предложила хорошие деньги за то, что фотограф каждое утро будет
приносить ей копии
всех фотографий, которые отснимет в ночных ресторанах Бейоглу за ночь.
Фотограф принял предложение, ему было любопытно: он подумал, что за этим
может
стоять любовная история, и решил, насколько будет можно, последить за
заказчицей-шатенкой
с серо-голубыми глазами. Через два года работы на женщину он понял, что она не
ищет
конкретного мужчину, знакомого или увиденного на фотографии, - из сотен
фотографий,
которые он приносил ей по утрам, она отбирала понравившиеся, просила увеличить,
каких-то
мужчин просила сфотографировать в других позах, но это были совершенно не
похожие друг
на друга мужчины - ни по возрасту, ни по типу лица. Они "сотрудничали" несколько
лет, это
их сблизило, поскольку у них было что-то вроде общей тайны. Иногда женщина
говорила
фотографу: "Что ты мне приносишь фотографии этих людей с пустыми, бессмысленными
глазами, какие они невыразительные!"
Но однажды на фотографии, где множество людей сидели за столом, она увидела
среди
бессмысленных лиц необычное, сияющее лицо и поняла, что ее поиски в течение
одиннадцати
лет не прошли даром. В ту же ночь фотограф снова сфотографировал крупным планом
это
удивительное молодое лицо, на котором читалось чистое, простое и откровенное -
любовь.
Они узнали, что человек, у которого было такое лицо, работал в Карагюмрюке
(Район в
европейской части Стамбула) часовым мастером в маленькой мастерской, ему было
тридцать
три года; на лице его, по словам женщины, явно читались буквы любви, но фотограф
их не
видел, и женщина гневно назвала его слепым. Следующие несколько дней женщина
провела в
волнении, как невеста, которой предстояли смотрины; она страдала, как
влюбленная, знающая
наперед, что обречена на неудачу; потом наступал момент, когда ей казалось, что
брезжит свет
надежды, и тогда она предавалась мечтам о возможном счастье. За неделю женщина
украсила
все стены дома сотнями фотографий часовщика, сделанных под разными предлогами.
Фотографу удалось сфотографировать часовщика с очень близкого расстояния.
Но после
этого часовой мастер вдруг пропал. Женщина буквально сходила с ума. Она
отправила
фотографа в Карагюмрюк, но мастера не было ни в мастерской, ни дома. Через
неделю
фотограф снова поехал в Карагюмрюк, и оказалось, что мастерская продается, а
дома -
никого. С того дня женщина не желала смотреть ни на какие фотографии, кроме
фотографий
часовщика. В тот год осень наступила рано, задули холодные ветры. Как-то
фотограф
приготовил очередную серию фотографий и утром пришел к женщине. Дверь открыл
всегда не
в меру любопытный привратник и сообщил, что госпожа куда-то уехала. Фотографу
оставалось
только, зная начало, домыслить конец этой истории.
Но настоящий конец он узнал через несколько лет из газетного заголовка:
"Плеснула в
лицо азотной кислотой!" Ревнивую женщину звали иначе, чем женщину из Шишли, она
не
подходила по возрасту и не была на нее похожа; муж, в лицо которого она плеснула
азотную
кислоту, был не часовым мастером, а прокурором небольшого городка в Центральной
Анатолии. Ни одна из подробностей, приведенных в газете, не вязалась с
мечтательной
женщиной и красивым часовым мастером, но, прочитав слово "кислота", фотограф
тотчас
догадался, что речь идет именно о них; он понял, что много лет они были вместе,
что они
использовали его и устроили все эти игры для того, чтобы сбежать вдвоем. Увидев
в тот же
день в другой бульварной газете обожженное лицо часовщика, лишенное всякого
выражения,
он убедился, что прав в своих предположениях.
Фотограф понял, что его рассказ вызвал интерес зарубежных журналистов,
оценен по
достоинству, и, чтобы закрепить свой успех, добавил последнюю деталь с таким
видом, будто
открывал военную тайну: та же фотография обожженного кислотой лица (спустя
несколько лет)
была опубликована в той же бульварной газете как фотография последней жертвы
войны,
длившейся много лет на Среднем Востоке. Под фотографией была подпись: "Как
говорится, все
- во имя любви".
Сидящие за столом охотно позировали фотографу. Галип заметил двух знакомых
журналистов и лысого человека, который показался ему похожим на агента по
рекламе; было
еще несколько незнакомых ему людей. За столом установилась атмосфера легкой
симпатии,
какая бывает между людьми, делящими крышу на одну ночь или попавшими вместе в
несерьезную аварию. Всем было интересно. Огни сцены давно погасли, в зале было
тихо и
безлюдно.
Слово взял лысый старик, которого Галип принял за агента по рекламе.
Искендер
рассказал Галипу, кто этот старик: он встретился с ним в холле отеля "Пера
палас" в те
хлопотные дни, когда составлял программу для английских журналистов, стараясь ее
максимально уплотнить, и разыскивал Джеляля - да, кажется, это было как раз в
тот день,
когда он звонил Галипу. Человек стал помогать в поисках Джеляля, сказав, что
знаком с ним и
у него тоже есть дело к журналисту. Старик появлялся время от времени и оказывал
англичанам кое-какую помощь: он был отставным военным и имел весьма широкие
связи.
Очевидно, что он не работает, любит делать добрые дела, ищет друзей и хорошо
знает Стамбул.
Рассказ лысого оказался рассказом-загадкой: старый чабан, изнуренный
солнцем, днем
возвращается домой, загоняет овец, входит в дом и видит в своей постели горячо
любимую
жену с любовником: на мгновение растерявшись, он хватает нож и убивает обоих.
Сдавшись
властям, он защищает себя перед кадием (Кадий - судья шариатского суда),
утверждая, что
убил не жену, а незнакомую женщину, которая оказалась с любовником в его
постели. Чабан
рассуждает просто: долгие годы они жили в любви, женщина, которую он хорошо
знал, верил
ей, не могла так обойтись с ним; это значит, что и женщина в постели была
другая, и он был не
он. Чабан искренне верил в превращение, считал, что само солнце подало ему знак.
Он,
конечно, готов отвечать за преступление, совершенное тем, другим человеком, в
которого он
преобразился в момент преступления, но настаивал на том, чтобы убитых им мужчину
и
женщину считали ворами, бесстыдно воспользовавшимися его постелью. Каким бы ни
было
наказание, он его отбудет, а потом отправится искать жену: ведь он не видел ее с
того дня,
когда его чуть не хватил солнечный удар, а когда найдет, то с помощью жены будет
искать
свою собственную потерянную личность. К какому наказанию приговорил кадий
чабана?
Слушая ответы сидящих за столом на вопрос отставного полковника, Галип
думал о том,
что он то ли слышал, то ли где-то читал этот рассказ раньше, но где - никак не
мог
припомнить. Он решил, что вспомнит, откуда знает и рассказ, и лысого человека,
когда
посмотрит фотографии, которые фотограф уже проявил и раздавал присутствующим;
тогда он
скажет лысому, кто он на самом деле, и таким образом раскроет тайну его не очень
простого
лица. Когда подошла его очередь, Галип сказал, что кадий должен был простить
чабана, и
понял, что угадал, что выражало лицо отставного полковника: казалось, тот был
одним
человеком, когда рассказывал свою историю, и стал совсем другим, когда закончил
ее. Что же с
ним происходило, когда он рассказывал, что изменило его во время рассказа?
Теперь все смотрели на Галипа и ждали его историю; он стал рассказывать о
любви
пожилого одинокого журналиста, оговорившись, что эту историю когда-то поведал
ему коллега
героя повествования. Этот человек всю жизнь делал переводы для журналов и газет
и, кроме
того, писал статьи о новых фильмах и театральных постановках. Он никогда не был
женат,
больше интересовался женскими нарядами и украшениями, чем женщинами. Жил он в
маленькой квартирке на окраине Бейоглу в полном одиночестве, с полосатой кошкой,
которая
выглядела еще более старой и одинокой, чем он сам. Единственным потрясением его
плавно
текущих дней стало то, что под конец жизни он начал читать поразительную книгу
Марселя
Пруста о поисках утраченного времени.
Пожилому журналисту так понравилась книга, что он говорил о ней каждому
встречному,
однако никто не потрудился прочесть эту книгу по-французски, более того,
журналист не
встретил ни одного человека, который хотя бы проявил к ней интерес. Тогда он
замкнулся и
начал мысленно повторять сцены, которые читал и перечитывал по многу раз. Днем
ему
приходилось сталкиваться с неприятностями, иметь дело с раздраженными,
бесчувственными,
неделикатными, грубыми и бескультурными людьми; если ему было тяжело, он говорил
себе:
"Нет, я не здесь! Я дома, у себя в спальне, я думаю о том, что делает моя
Альбертина: спит или
уже проснулась и ходит по комнатам мягкими шагами, а я любуюсь ею!" Печально
бродя по
улицам, он точь-в-точь как рассказчик в романе Пруста, воображал, что его ждет
молодая и
красивая женщина по имени Альбертина, простое знакомство с которой уже было бы
для него
счастьем, а она у него дома и ждет его, и он думал о том, что она делает в
ожидании. Он
возвращался в свою двухкомнатную квартирку, печка никак не желала гореть, и
старый
журналист с грустью вспоминал другие страницы Пруста, где Альбертина покинула
его;
ощущая тоску пустого дома, он вспоминал, о чем они, улыбаясь, разговаривали с
Альбертиной,
как она приходила, позвонив в дверь, как они завтракали; он вспоминал свои
частые вспышки
ревности, мечты о путешествии вдвоем в Венецию; все это проходило перед его
глазами как
яркие картины, он был как будто одновременно и Прустом, и его возлюбленной
Альбертиной;
он предавался воспоминаниям, пока из глаз не начинали течь слезы, слезы печали и
счастья.
Старый журналист сокрушался, что никто не знал о Прусте и Альбертине, что у
нас такая
убогая и жалкая страна. Вот когда появятся здесь люди, понимающие Пруста и
Альбертину,
тогда, может быть, эти несчастные, которых он встречает на улицах, заживут
другой, лучшей
жизнью и не будут пырять друг друга ножами в припадках жестокой ревности, а, как
Пруст,
погрузятся в воспоминания, стараясь оживить перед глазами образы любимых. Все
журналисты
и переводчики, которые работали в газете и считались образованными людьми, на
самом деле
были противными невеждами, потому что они не читали Пруста, не были знакомы с
Альбертиной и не знали, что их старый коллега, прочитав Пруста, стал
одновременно и
Прустом, и Альбертиной.
Нет ничего странного в том, что пожилой одинокий журналист вообразил себя
персонажем или автором романа; любой турок, прочитавший с удовольствием западную
книгу,
которую никто другой не читал, через какое-то время начинает искренне верить,
что о
...Закладка в соц.сетях
