Жанр: Драма
Приключения вернера хольта
...а, глядя на него с неописуемым
презрением.- Уж не я ли повинна в твоем безумии?
- Конечно, ты! - выкрикнул он в гневе.- Вспомни хорошенько все, что ты
говорила!
- Ну уж нет, голубчик,- сказала она тихо, но угрожающе.- Меня ты на эту
удочку не подденешь! Ты, видно, не прочь и меня потянутъ за собой! Но не обманывайся! У
меня больше характера и выдержки, чем у тебя.- Она перегнулась к нему через курительный
столик, лицо ее исказилось ненавистью.- Смотри, не доводи меня до крайности, а то как бы
я не прибегла к помощи Цише!
Хольт чувствовал, что теряет над собой власть. Он готов был закричать на нее. Но
внезапно им овладело отчаяние. Понуро сидел он в кресле. Так, значит, все это
пустопорожняя болтовня- то, что она ему пела о "русской душе"! Кривлянье избалованной
барыньки!..
- Если ты ищешь виновников своих благоглупостей, обратись к самому себе, к
нашептываниям твоего почтенного папаши, к своей собственной мягкотелости, к твоему
либерализму, недостойному порядочного немца!
Ах, ты вот как! - подумал с возмущением Хольт. Гнев всколыхнул и в нем грязные,
низменные мысли.
- Можешь не угрожать мне своим муженьком. Вряд ли ты решишься к нему
обратиться, ведь я тоже могу сообщить ему кое-какие пикантные факты из твоей жизни.
Он выразился достаточно ясно. Она вмяла в пепельницу окурок. Хольт увидел с
удовлетворением, что нашел с ней верный тон.
- Так вот ты, значит, каков! Таким я еще тебя не знала!
- Ты начала первая,- огрызнулся он. Оба замолчали.
- А я-то рассчитывал на твою поддержку и помощь,- сказал он.- Но ты так
ужасно фальшива...
Теперь она его прервала:
- Кто дал тебе право говорить со мной таким тоном?
Ах, вот что! Впервые в жизни он заговорил цинично:
- Хотел бы я знать, что еще нужно, чтобы получить такое право!
Эти слова прозвучали как пощечина.
- Ладно,- сказал он, вставая.- Я ухожу!
Он больше не радовался, что оскорбил ее, не испытывал ни стыда, ни
удовлетворения. В эту минуту им владело только полное равнодушие, за которым притаился
темный, леденящий страх. В коридоре он долго искал каску, когда же наконец увидел ее на
соломенном кресле, дверь из гостиной открылась. Фрау Цише была все так же бледна, ее
черные глаза горели, как угли, на восковом лице. Тихо, но отчетливо она сказала:
- Глупый, бесстыжий мальчишка, сейчас же проси прощения!
Он с удивлением на нее воззрился и уже не мог отвести глаз. Он сказал:
- Мне, право, очень жаль.- Он схватил ее руку.- Прости меня, если можешь!
- Ты в самом деле хотел уйти? - спросила она позднее.
- Конечно!
- А обо мне ты подумал?
- Нет. Но и мне без тебя было бы трудно!
- Глупый, негодный мальчишка! - шептала она.
- А ты лжешь, лжешь каждым своим движением,- сказал он, все еще злясь на нее.
- Зато сейчас я не лгу,- прошептала она и прильнула к нему всем телом.
Их спугнул вой сирен.
"Предварительная тревога!" Пока Хольт надевал мундир, она включила радио в
гостиной. "Крупные силы авиации противника над Гельголландской бухтой!" Судя по всему,
самолеты держали курс в другую сторону.
- Зря мы так спешили,- сказал Хольт.
Она накрыла чайный столик в гостиной, они сидели в темноте с настежь открытыми
окнами. Незадолго до полуночи сирены провыли воздушную тревогу.
- Надо было мне одеться,- сказала фрау Цише, она все еще была в кимоно.
- Они уже улетают,- успокоил он ее.
В течение двадцати минут по небу проходили возвращающиеся бомбардировщики.
Где-то севернее грохотали зенитки. Они стояли у окна. "Отбой!". Она предложила:
- Хочешь, я позвоню на батарею и справлюсь о тебе.
- Что это ты вздумала, глубокой ночью! Спроси только в том случае, если подойдет
Готтескнехт, он, верно, все еще сидит на БКП.
Хольт приложил ухо к самому ее лицу, чтобы слушать вместе с ней. К телефону
подошел Готтескнехт.
- Хольта? А кто его спрашивает? Ах, вот как! Нет, Хольт сегодня уволился в город.
Позвоните ему завтра утром. Здесь его ждут приятные известия.
Фрау Цише сказала:
- Это всегда отрадно слышать!
Хольт со вздохом облегчения опустился в кресло. Утром она сунула ему под мышку
увесистый журнал, свернутый трубкой.
- Прогляди это, узнаешь, за кого ты вздумал заступаться. Он сунул его за ремень и
поправил пилотку, а она привстала на цыпочки и прошептала, прильнув губами к его уху:
-Приходи поскорей!
В трамвае он просмотрел журнал. С титульного листа глядела на него чудовищная
образина. Под ней большими выцветшими буквами значилось: "Недочеловеки,
Информационный бюллетень, специальный выпуск". По всем страницам ухмылялись какието
страшные рожи, кривлялись средневековые маски чертей и ведьм с оскаленными зубами
кровожадных хищников. Лишь кое-где были разбросаны краткие, но впечатляющие надписи:
"Рейх в опасности!" или: "Обличие Иуды, алчущего немецкой крови".
На батарее строились новые бараки. Готтескнехт знаком подозвал Хольта.
- Вольцов вернулся.
Они направились вместе на огневую.
— Так я и думал: все это сплошное недоразумение.
- Я бесконечно вам обязан...- начал было Хольт.
- Подите вы к черту! - выругался Готаескнехт. В бараке сидел Вольцов и
завтракал.
- Мы сдали Минск! - сообщил он.- Я оказался прав! - Хольта он встретил как
ни в чем не бывало.- А, это ты? Вернулся в родные края? - Он убрал в шкафчик колбасу и
хлеб.- Зепп, Вернер, пошли проверять линию!
Они расположились у орудия, Вольцов стал рассказывать. Его отвезли на машине в
какое-то учреждение и там представили пред очи человека в форме обергруппенфюрера.
Вольцов без всяких признался, что непочтительно говорил с эсэсовцем, несшим караульную
службу, и даже грозился его вздуть, но начисто отрицал, что заступился за русского
пленного. Он утверждал, что ссора у них вышла "на личной почве"; и стоял на своем и тогда,
когда ему пригрозили дознаться правды силой. Его заперли в подвал, но уже через два часа за
ним пришли и снова отвели к обергруппенфюреру. Тем временем, должно быть, уже
позвонили из Берлина, потому что говорили с ним на этот раз куда милостивее. Пусть скажет
правду, за что он грозился избить конвоира, и его отпустят на все четыре стороны. Вольцов
вспомнил, что накануне он слышал в столовой похабные разговоры эсэсовцев, их шутки и
сальности по адресу знакомых девушек. Он и сослался на это как на причину своего
проступка. Столь оскорбительное отношение эсэсовцев к немецким девушкам вывело его из
себя, и он решил задать кое-кому из них головомойку; однако в то утро пришлось
ограничиться этим часовым. Показание Вольцова занесли в протокол, а также его заявление,
что оговор эсэсовца был сделан "по личной злобе".
- С тем меня и отпустили,- заключил Вольцов свой рассказ.- Обергруппенфюрер
еще наорал на меня и посоветовал унять свой боевой задор, пока не попаду на фронт.
- Что ж, с тобой обошлись корректно! - заметил Гомулка.
- Да, если не считать парочки надзирателей в подвале. Это настоящее зверье, так и
норовят двинуть в зубы.
- А я боялся, что ты меня выдашь,- признался Хольт.
- С этого дня, когда тебе взбредет в голову очередная блажь, поищи другого
исполнителя,- оборвал его Вольпов.- Твоя сопливая гуманность у меня вот где сидит! Бери
пример с Цише! Если хочешь знать, у него куда больше солдатской выдержки, чем у тебя!
Кутшера на другой день распек Вольцова перед всей батареей за его
"архиканальскую драчливость". А несколько дней спустя пришло разносное письмо от
дядюшки-генерала, в котором тот в самых несдержанных выражениях требовал, чтобы
племянник и его друзья раз навсегда бросили свои скандальные штучки. Этим эпизод и был
исчерпан.
Погожие и жаркие, обычной чередой тянулись июльские дни, а потом завернуло
хмурое ненастье. Как-то в дождливый день батарею снова атаковали на бреющем полете.
Целое звено истребителей-бомбардировщиков "мустанг" сбросило бомбы на "Дору" и
"Цезаря". Потери в материальной части были на этот раз незначительны, но после налета на
бывшем стадионе осталось лежать двое убитых и шестеро тяжелораненых.
- Погодите, то ли еще будет! - предрекал Гомулка.
12
Как-то Готтескнехт сказал Хольту:
- Вы этого правда, не заслужили, но вот вам добрый совет. Подайте сейчас же
рапорт с ходатайством об отпуске - вы, Вольцов и Гомулка,- пока не поздно! Сами видите,
как у нас обстоит дело с личным составом. Еще потери - и отпуска придется отменить.
Над Рурской областью нависла жара. Мгла застилала полуденное солнце. Двери и
окна бараков были распахнуты настежь, но в душных каморках не чувствовалось ни
малейшего дуновения ветерка.
- Нам приказано подать рапорт об отпуске,- сказал Хольт, едва перешагнув через
порог.
- Тише! - остановил его Гомулка. Вольцов читал вслух газету:
- "...таким образом, война на Востоке все больше превращается в великое
испытание боевой и моральной выдержки каждого солдата в отдельности. Наступательный
порыв механизированных соединений советских войск местами наталкивается на
сопротивление отдельных объединившихся групп, образующих самостоятельные очаги
обороны..."
- А ты, оказывается, правильно оценил тогда положение,- вставил Гомулка.
Вольцов продолжал читать: "Хотя противник, наступая с юго-востока и северовостока,
и овладел Минском, юго-восточнее до самой Березины все еще сосредоточены
немецкие войска, упорно пробивающиеся на запад".
- Одним словом, котел,- подытожил Гомулка, беря у Вольцова газету.- Кроме
того, из всего этого явствует, что война на востоке превратилась в маневренную войну.
"Противник пытается,- как здесь сказано,- сохранить маневренный характер операций".
Хольт краешком глаза посмотрел на Цише, но Цише спал или притворялся, что
спит.- И мы все еще не принимаем никаких контрмер? - спросил он.- Прочти,
пожалуйста, сводку!
Гомулка полистал газету.
- Контрмеры?..- Что-то дрогнуло в его лице.-Минутку! "Фронт вторжения... На
Центральном участке Восточного фронта наши войска в обстановке удушливой жары ведут
бои, чреватые и для нас крупными потерями..."
- Там, видно, что-то не так! - встрепенулся Вольцов. Тут проснулся Цише и
сонными глазами уставился на кучку друзей.
- Но ведь этого не было за всю войну,- волновался Гомулка.- Что ты так
скептически поглядываешь, Цише? Просмотри все наши сводки, начиная с Польской
кампании и до сегодня! Мы еще не разу не писали, что несем крупные потери.- Он
продолжал читать: - "Героическая борьба Виленского гарнизона..."
- Виленского?..- испуганно воскликнул Хольт.
- А ты и не знаешь? Вильну уже три дня как обошли,- сказал Гомулка.-
"Противник, в обход Вильны, продолжает продвигаться на запад и юго-запад". Он отложил
газету.- Какие уж тут контрмеры!
Хольт понуро сидел за столом. Всего пять минут назад он радовался предстоящему
отпуску, а теперь всё было отравлено этими удручающими известиями. Он удивлялся
товарищам, они так спокойно ко всему относятся. А может, они просто лучше, чем он,
скрывают свои чувства? Феттер, во всяком случае, заорал со своей койки:
- К черту Вильну! Дайте человеку поспать, это в миллион раз важнее!
Вся тройка подала заявление об отпуске. Хольт снова задумался: куда же мне девать
себя? Мама? Нет! Отец? Нет! Хольт с сочельника ничего о нем не слышал, и только две-три
недели назад, после того как бомбежке подверглись промышленные города Центральной
Германии, ему передали сообщение на стереотипном бланке, что такой-то жив. Оставалось
приглашение Вольцова. Вольцов и Гомулка уговаривали его ехать вместе в их родной город.
Покуда у человека есть друзья, жить можно! - размышлял Хольт. Друзья, с легкой
неприязнью подумал Хольт. А разве между ним и Вольцовом не пробежала черная кошка?
Но ему вспомнилась заброшенная вилла, летние дни на пляже... и Ута! Об Уте он думал со
стесненной душой. И тут у него мелькнула мысль о фрау Цише.
Нельзя было уезжать в отпуск, не повидав ее. А вдруг она вырвется из дому и поедет
с ним, как тогда на рождество? Грустные мысли полезли ему в голову. Может ли это
повториться? Как странно! Со всеми он в разладе! Он быстро переоделся.
- Куда? - спросил его Вольцов.
- К зубному.
Вольцов ухмыльнулся. Но раздался сигнал тревоги. Вольцов в одних трусах побежал
к орудию, захватив комбинезон.
В окопе нечем было дышать, солнце отвесными лучами припекало голову. Хольт,
обливаясь потом в своей суконной форме, напрасно искал укрытия в блиндаже. Земля так
прогрелась, что из ниши полыхало жаром, как из печки. Он скинул мундир. Один из
силезцев, Шредер, заменял его сегодня у поворотного.
- По местам! - скомандовал Цише, он тоже был в выходной форме. Все надели
каски.- Отдельные скоростные самолеты противника...
- Все те же неизменные "москиты",- ввернул Гомулка. Вольцов стащил рукавицу
и присел на станину.
- "Хеви-ленд-Москито",- сказал он задумчиво, словно про себя.-
Разведывательные невооруженные самолеты. Летят так быстро, что наши истребители могут
их догнать, только войдя в пике.
- Где это ты черпаешь такие сведения? - покосился на него Цише.
Вольцов бросил на землю окурок.- Читай "Фелькишер беобахтер", дружище! И не
только лозунги, читай статьи и передовицы! Ты, правда, неплохой национал-социалист, но
как военный, слишком узко мыслишь.
- Основное направление-девять! - скомандовал Цише. Послышались отдаленные
раскаты пушечных выстрелов.- Это 128-миллиметровки в Ботропе.
Вольцов снова напялил рукавицу.
- Выдавая правильную военную информацию за вражескую пропаганду, ты только
расписываешься в своем убожестве,- продолжал он наставительно.-Этак ты и фюрера
обвинишь во вражеской пропаганде, ведь он считает положение серьезным.
В городах сирены провыли отбой. Цише включил микрофон.
- "Антон" понял! Отбой! Скоростные самолеты противника направились в глубь
страны... Двоим оставаться у орудия. Остальные могут идти обедать.
- Я остаюсь! -сказал Вольцов.-Зепп, притащи мне сюда мой обед!
Хольт надел мундир и побежал на командирский пункт. Готтескнехт нахмурился.
- Ровно в семнадцать быть на месте! И, сидя у врача, слушать радио. Как только
сообщат о приближении бомбардировщиков, возвращайтесь!
Хольт бегом направился к трамваю. Доехав до главного вокзала, он дальше пошел
пешком. Спустя минуту он уже звонил у дверей фрау Цише. Она расхаживала по квартире в
купальном костюме, в кухне стояли на льду бутылки пива.
- Последние бомбежки так напугали Цише, что он зовет меня к себе в Краков. К
тому же здесь меня едят поедом за то, что у нас большая квартира. Цише предлагает сдать
две комнаты, чтобы избежать разговоров, будто члены партии используют свое положение в
личных интересах.
- Подождала бы, когда меня отправят на трудовую повинность. Нас
освидетельствовали на той неделе. Остается каких-нибудь полтора месяца.
- Ведь надо же выдумать: зовет меня в Краков, а туда вот-вот нагрянут русские! Я
уж предпочитаю бомбоубежище у себя дома!
- У меня есть план,- сказал Хольт.- Слушай!
Она долго обдумывала его предложение.
- Да, заманчиво!-сказала она.-Я знаю местечко в Баварском лесу... Но нет!
Никуда это не годится! У тебя отпуск, ты не едешь домой, а я в то же время уезжаю в
неизвестном направлении! Это же всем бросится в глаза.
Хольт страшно огорчился.
- Придумай что-нибудь, можно же найти отговорку. Но она решительно покачала
головой.
- Нет, нельзя так рисковать. Это было бы чудесно, но чересчур рискованно... Другое
дело, если бы за мной не шпионил мой пасынок,- прибавила она немного погодя.
- Твой пасынок! - рассердился Хольт.- Вечно он становится у меня на дороге,
скотина этакая!
- Успокойся,- сказала она.
- По крайней мере не уезжай, пока нас не отправят на трудовую повинность,-
взмолился он,- ты же видишь, как я одинок!
- Брось киснуть! У тебя для этого нет оснований! Когда на коротких волнах
передали: "В Германском воздушном пространстве боевых соединений противника не
обнаружено", Хольт лежал рядом с фрау Цише на кровати. Окна спальни были широко
открыты. Он все еще пытался ее уговорить:
- А нет ли у тебя родственников, на которых ты могла бы сослаться?
- Нет, нет, об этом нечего и думать, мне самой ужасно жаль!
Хольту послышались шаги в коридоре. Но он, должно быть, ошибся!
- А если бы ты поехала вперед,- настаивал он,- а я потом к тебе присоединился?
Уж это никому не бросится в глаза.
Но тут дверь отворилась, и на пороге спальни показался Цише - старший курсант
Цише собственной персоной. На правой руке у него болталась каска. Хольт вздрогнул и
накрыл фрау Цише одеялом.
- Ага!.. Ага!.. Ага!..- только и мог произнести Цише, не успели они опомниться, а
он уже исчез, как привидение. Дверь так и осталась настежь. Входную он за собой захлопнул.
- Свинья, подлая свинья! - в ярости бормотал Хольт, фрау Цише трясло от страха.
Она была страшно бледна.
- Боже мой! Боже мой!..- Хольт пытался ее успокоить, но она ничего не хотела
слышать.- Я пропала, пропала... Он напишет отцу.
Эта перспектива испугала и Хольта. В голове его роились вялые, неповоротливые
мысли. Как теперь быть? Надо обратиться к Гильберту, пусть Цише даст клятву, что никому
не расскажет, подумал он сперва. И тут же отверг эту мысль. На Вольцова рассчитывать не
приходится, а Цише скорее даст себя удавить, чем откажется от возможности погубить
мачеху вместе с Хольтом. Хольт сидел на кровати, подтянув колени к подбородку, и думал:
проклятие, этого еще не доставало!
Фрау Цише лежала пластом, не в силах пошевелиться. Она как-то сразу осунулась и
постарела.
- Он меня прогонит,- шептала она,- он меня прогонит без всяких!
- Погоди огорчаться! - уговаривал ее Хольт.- Ничего он не узнает, об этом
позабочусь я! - Он понятия не имел, как это сделать, но до позиции далеко, авось по дороге
что-нибудь придет в голову. Он встал, собрал свои вещи и направился в ванную. Подставил
голову под холодный кран. Фрау Цише последовала за ним. Несмотря на жару, ее знобило.
- Лишь бы он не написал отцу,- говорила она уже спокойнее.- Вернер, сделай с
ним, что хочешь! Лишь бы он не написал отцу! Ты не знаешь старика Цише, он страшно
самолюбив и мстителен.
Страх охватил Хольта. Он причесался, отбросил расческу и сказал:
- Там видно будет!
Он отправился на батарею. Конечно, ему и по дороге ничего не пришло в голову. Он
думал: какое отчаянное легкомыслие! Этого нельзя было допустить! Попробую поговорить с
Цише!
Вольцов сидел за столом и циркулем тыкал в карту. Гомулка углубился в какую-то
книжку. Цише не было видно.
- Оставь его в покое,- сказал Гомулка.-Он отпросился домой на ночь и вдруг
вернулся в растрепанных чувствах. На себя не похож. Сидит в столовой и что-то строчит.
Итак, Цише уже пишет. Хольт поспел вовремя! В пустынной столовой было
полутемно. За стойкой на стуле дремал шеф-повар. Перед мутным от пыли оконцем сидел за
столом Цише и что-то строчил. Увидев Хольта, он торопливо собрал в кучу разбросанные по
столу бумаги. Хольт молча сел напротив. Лицо Цише, бледное как мел, все в красных пятнах,
казалось сегодня особенно одутловатым, в глазах затаилась ненависть.
- Послушай, Цише! - обратился к нему Хольт.
- Уматывай. Вон отсюда! - огрызнулся Цише.
- Не кричи! - остановил его Хольт. Но Цише уже нельзя было удержать.
- Пошел вон, свинья! Нам с тобой говорить не о чем! Ты посягнул на честь моего
отца!
- А громче не можешь? - спросил Хольт.- Погромче! Видишь, повару интересно!
Старший ефрейтор, дремавший за стойкой, проснулся как от толчка и обвел юношей
бессмысленным взглядом. Потом встал, запер буфет и затопал к выходу.
- Мне нужно сказать тебе два слова,- примирительно начал Хольт.- Ты нечаянно
увидел то, что тебе не следовало видеть. Мы с тобой слишком по-разному смотрим на
многое, и долго говорить нам ни к чему. Но то, что ты сразу же, еще не остыв, садишься,
чтобы выложить все своему старику,- это... это недостойно! Если ты чувствуешь себя
оскорбленным и если у тебя в душе есть хоть капля мужества, сведи счеты со мной, а отца не
трогай!
Хольт ухватился за эту мысль, как за некое избавление. Если бы Цише можно было
заставить посмотреть на случившееся как на дело чести, многое было бы спасено.
- Брось заливать! - прошипел Цише. И сразу же перейдя на крик: - Так я тебе и
позволю марать честь моего отца!.. Точка!.. Наконец-то я с тобой сведу счеты... за все - за
все... с самого первого дня... за все твои фанаберии гнилого интеллигента... за твое моральное
разложение, недостойное немца... Ты мне дорого за все заплатишь! - Он захлебнулся
душившей его яростью. Хольт молчал, чувствуя себя беспомощным перед этим неистовым
взрывом. А Цише продолжал срывающимся голосом: - За то, что ты эту женщину сделал
шлюхой, ты ответишь моему отцу! Оба вы ответите! И вы пожалеете... ох как пожалеете... вы
горько пожалеете о своем распутстве!
У Хольта опустились руки. Не зная, что делать, он вскочил и схватил Цише за грудь
френча. Но тут раздался сигнал тревоги.
- Жаль! А я только собирался хорошенько тебя вздрючить!-сказал Хольт.-Ну, до
следующего раза!
Весь трясясь от злости, Цише запихал свои бумажки за пазуху и побежал к орудию.
"Скоростные самолеты противника над северо-западной Францией направляются к
нашей границе!" За этим долго ничего не следовало. Прошло битых три часа. Спустилась
ночь. Дружинники спали в блиндаже. Но вот Цише крикнул: "Ни места-а-ам!" В окрестных
городах завыли сирены.
- Это что же, сразу тревога? - удивился Гомулка.
"Крупные соединения бомбардировщиков противника над Голландией направляются
в район Кельн - Эссеп",- передавал Цише. Вольцов пошел выгонять дружинников из
блиндажа. Но самолеты изменили курс и пролетели много севернее.
- Ложная атака! Маскировочный маневр! - сказал Гомулка..- Они хотят сбить с
толку нас и наши ночные истребители.
Сирены провыли отбой. Позднее поступило сообщение, что бомбы сброшены в
районе Большого Берлина.
Хольт переговаривался с Гомулкой. Слышно было, как на командирском пункте
разоряется Кутшера. Два-три прожектора обшаривали небо. Ночь была светлая. Над самой
головой высыпали звезды, но кругом грядами залегли облака. Где-то на юге выпускала
плавку доменная печь, вырывавшиеся из нее клубы колошникового газа окрашивали небо в
яркий багрянец.
- Сколько было сброшено бомб,- заметил Вольцов,-а заводам ничего не делается,
работают и работают!
Но тут Цише крикнул:
- Соблюдать тишину! "Новая большая группа бомбардировщиков над Ламаншем,
направление: Эмден - Ольденбург".
Опять в городах всполошились сирены. Спустя полчаса поступило сообщение: "У
побережья бомбардировщики встретили густую полосу тумана. Ищут запасные цели".
- Теперь их можно ждать сюда!
Вольцов внушал дружинникам:
- Если они пойдут ставить рождественские елки, сразу же бегите за резервными
боеприпасами. Понятно?
Снова по нарастающей и ниспадающей кривой провыли сирены. Тревога! В небе уже
гудели звенья бомбардировщиков. Неподалеку, с восточной стороны ярко пылали
осветительные ракеты, это засекли поселок, лежавший, словно остров, среди заводских
зданий. Прожекторы суетливо метались по небу, угасая еще до того, как оптические приборы
разведчиков успевали поймать цель. На северо-западе нарастало тяжелое гудение
авиационных моторов. Кругом громыхали зенитные батареи. Каскады ракет освещали
орудийный окоп.
- Стрелять по данным радиолокатора! - выкрикнул Цише. И тут же: -
Радиопомехи! Неподвижный заградительный огонь - направление три! - Он продолжал
объявлять данные для наводки. И наконец: - Огонь!
Грохот выстрелов и недалекие разрывы бомб смешались в раскатистый, долго не
смолкающий гром. Хольту достаточно было повернуть голову, чтобы увидеть Вольцова: с
непокрытой головой, он стоял у орудия, широко расставив ноги, и равномерными
движениями вгонял в ствол патрон за патроном.
Перерыв огня.
Дружинники молча выбрасывали за бруствер закопченные гильзы. Кто-то
подсчитывал:
- Тридцать девять, сорок, сорок один...
Сорок один выстрел? - удивился Хольт. Облака на востоке озарились багровым
отсветом пожара, над расстрелянной рощей за рабочим поселком взвивались к небу языки
пламени. До самой позиции веяло палящим зноем. А теперь и в густо застроенном поселке
забушевал огненный смерч. Один из дружинников у стенки окопа вдруг согнулся пополам и
закрыл лицо руками.
- У него там семья,- сурово пояснил чей-то голос.
- Неважно,- бросил ему Вольцов.- Возьми себя в руки, приятель! - Он смазывал
затвор.
Воздух снова задрожал от гула моторов.
- Радиопомехи! - выкрикнул Цише срывающимся голосом. Нечего было загодя
разоряться, злорадно подумал Хольт.
- Заградительный!.. Угол возвышения тридцать пять - тридцать, угол
горизонтальной наводки сорок восемь - двадцать, взрыватель двести градусов!
Хольт поправил на голове наушники.
- Огонь! - крикнул Цише.
При каждом выстреле им в лицо ударяли фонтаны сухой пыли. Глаза горели,
ослепленные молниями выстрелов. Хольт не расслышал команды "перерыв огня".
Неожиданно в окопе воцарилась тишина. И в этой тишине послышался хриплый голос
Вольцова:
- Мерзавцы, накидали в пожар фугасных бомб! Новые налеты. Над Францией
большие партии бомбардировщиков летели по направлению к району Кобленц -
Саарбрюкен.
- Сегодня у них обширная программа,- заметил Гомулка. Вольцов вместе с
дружинником прочищал орудийный ствол. Только на заре, часов около четырех, было
сообщено об уходе последних бомбардировщиков.
Хольт не переставая думал о том, как уладить давешнюю ссору. Когда они
натягивали на пушку брезент, он глаз не спускал с Цише и немного успокоился, увидев, что
он вместе с другими поплелся в барак и в изнеможении повалился на койку.
Тот ворох бумажек так, верно, и остался у него под френчем, соображал Хольт. На
мгновение ему пришло в голову силой отиять письмо. Цише спал, тихо всхрапывая во сне.
Спали и другие. Только Хольт лежал, не смыкая глаз; душевное напряжение и крайняя
усталость мешали ему забыться. Мучительно искал он выхода. Снова и снова приходила ему
в голову мысль довериться все же Вольцову, сослаться на данное им когда-то обещание.
Около семи утра сигнал тревоги снова погнал их к орудию.
Было утро, свежее и ясное. Над поселком, который накануне подвергся бомбежке,
по-прежнему
...Поділитися у соцмережах
