Жанр: Драма
Приключения вернера хольта
...к нес службу воздушного наблюдения. Истребители уже с
час как убрались, когда упал "Галифакс".
- Сволота! - не утерпел Вольцов. Он разделся и лег в постель. Утренний подъем
полагался по расписанию в половине седьмого, но им разрешалось спать и дольше - в
зависимости от продолжительности ночной тревоги. Обычно дежурный старший курсант,
помогавший унтер-офицеру, будил их в половине восьмого. В восемь начинались уроки по
школьной программе. До этого времени надо было убрать постель и навести порядок в
помещении, иначе их ожидала проборка дежурного.
Школьные занятия были чистейшей проформой. Почти ежедневно их прерывала
тревога. Пять раз в неделю являлись на батарею учителя одной из гельзенкирхенских
гимназий, и каждый день в течение трех часов преподавался какой-нибудь другой предмет.
Вторник считался "школьным днем": все курсанты отправлялись в Гельзенкирхен на уроки
химии и физики. В эти дни батарея была небоеспособна.
Уроки в бараках отбывали через силу, и все три часа прилежные ученики только и
ждали боевой тревоги.
Свой первый "школьный день" Хольт и его одноклассники честно провели в
гельзенкирхенской гимназии, но лишь по незнанию порядков. Старшие курсанты тоже
ездили в город, но школу посещало всего несколько человек. Проведав об этом, и класс
Хольта стал смотреть на вторник как на выходной день. С девяти до часу молодежь
просиживала в кафе, потягивала лимонад и заводила знакомства с девушками, ученицами
окрестных женских гимназий. Кутшера завел для школьных дней список посещаемости и
время от времени его просматривал, но Бранцнер, аккуратно посещавший уроки, находил для
Хольта и его приятелей сотню отговорок вроде "заболел" или "не мог отлучиться от орудия".
В особенном фаворе были нелепые отговорки вроде: "Хольту на сегодня велено
постирать чехол для ствола" или: "Гомулка и Хольт отсутствовали по случаю слишком
высокой суммы метеорологических и баллистических поправок".
Молодежь облюбовала в Гельзенкирхене небольшое кафе под вывеской "Италия" на
Ротхаузенском шоссе, по дороге в Эссен. Кругом были сплошные развалины. Маленькое
кафе случайно уцелело от бомбежек. К радости Вольцова, здесь имелся даже бильярд. Вскоре
у них завязались знакомства с местными школьницами. Среди семнадцатилетних девушек -
остальные возрасты были эвакуированы - признаком хорошего тона считалось водить
дружбу с курсантами. Даже Феттер нашел себе пару и с примерным терпением сносил
сыпавшиеся на него нескромные шутки - его избранница была худа, как жердь. Да и
Вольцов как-то познакомился с некой пышной блондинкой и вечером довел до сведения
всего барака, что на завтра у него назначено свидание, от которого он ждет многого... Однако
он рано торжествовал. Как вскоре сам же он сообщил Хольту. отношения у них с блондинкой
порваны окончательно и бесповоротно. Он только хотел заглянуть ей за вырез блузки, а она
подняла из-за этого целый тарарам. Подумаешь, герцогиня! И он обратился за утешением к
своим стратегическим руководствам. В следующий вторник он даже отправился в школу и
только подвел Бранцнера, который пометил его отсутствующим по особо важной причине:
Вольцову якобы "поручили наблюдать за откатом ствола".
Доктор Кляге, преподаватель математики из Эссена, серьезный, добросовестный
человек лет тридцати пяти, всячески старался приохотить учеников к своему предмету,
невзирая на неблагоприятные обстоятельства. Тактичным обращением, одновременно
внушительным и изысканно вежливым, он сумел завоевать уважение класса и заставил его с
собой считаться; единственный из учителей, он не относился к своему еженедельному уроку
на батарее как к пустой формальности. Хольт втайне удивлялся, как у Кляге хватает терпения
возиться с отстающими и строптивыми учениками, вроде Вольцова и Феттера. В программе
этого года была тригонометрия, и доктор Кляге умудрился заинтересовать этим предметом
даже Хольта, давно уже не знавшего подобных увлечений.
У одного лишь Вольцова не находилось ничего, кроме оскорбительной брани для
этого преждевременно поседевшего человека, страдающего каким-то серьезным недугом, о
характере которого ученики могли только догадываться. Говорили, что у него камни в
почках. Случалось, на уроках он сидел осунувшийся и бледный, с выражением страдания на
лице, и со лба у него катились блестящие капельки пота.
- Пустая комедия, чистейшая симуляция! - говорил в таких случаях Вольцов.-
Просто малый увиливает от фронта!
Он с первого дня возненавидел Кляге, так как сразу же с ним поругался. Вольцову
надо было выйти к доске и решать задачу, а он сидел с таким видом, словно все это его не
касается. Доктор Кляге, еще незнакомый с замашками своего ученика, стоял над самой его
партой и настойчиво повторял:
- Пожалуйста, Вольцов, прошу вас...
- Отвяжитесь! - выкрикнул Вольцов и так стремительно вскочил со своего
сиденья, что учитель испуганно отпрянул, инстинктивно приготовившись защищаться; при
этом он невольно толкнул Вольцова в грудь.
- Вы что же, бить меня собираетесь? - заорал Вольцов.- Попробуйте только
тронуть!
Хольт, сидевший сзади, схватил его за ремень:
- Брось, Гильберт, опомнись!
- Это что еще за мода - драться! - крикнул и Феттер из своего угла.
Вольцов, немного отрезвленный вмешательством Хольта, выбежал из барака со
словами:
- Меня, лучшего заряжающего на всей батарее, вздумал бить какой-то учителишка!
Доктор Кляге пожаловался капитану. Но Кутшера отделывался в таких случаях своей
любимой поговоркой: "Стрелять - важнее, чем зубрить латынь!" На сей раз он, правда,
допросил для проформы свидетеля, но выбрал для этой роли не кого иного, как Феттера. На
вечерней поверке он обратился к батарее со следующей речью:
- Слушать всем! Вольцов подрался с учителем - неслыханное безобразие! Я
допросил одного свидетеля, тот все описывает по-своему и явно врет! Доктор Кляге
описывает по-своему и тоже врет! Но когда обе стороны врут, правды не доищешься. Я
вмешиваться не стану! - Сказав это, он посвистал собаку и удалился к себе.
Вольцов торжествовал:
- Наш шеф раскусил этого симулянта!
В начале декабря доктор Кляге явился на батарею в составе дружины ПВО. Была
холодная ясная ночь, в небе высыпали звезды. Цише уволился на ночь, Рутшер лежал на
медпункте с ангиной. Так как многие курсанты заболели, укомплектовано было только пять
орудий. И вот к орудию "Антон" пожаловал доктор Кляге и учтиво поклонился: "Добрый
вечер!" Все остолбенели. На Кляге лица не было - по-видимому, его опять схватили колики.
Вольцов быстро оправился от замешательства и, сняв рукавицу заряжающего,
многозначительно протянул:
- Что ж, приступим! - Повернувшись к Шмидлингу, он сказал:- Сегодня я сильно
зашиб себе локоть! - На этот раз он взял на себя обязанности командира орудия.
Батарея дала несколько залпов по эскадрилье скоростных бомбардировщиков. Во
время перерыва огня Феттер шепнул Вольцову: "Кляге филонит: залез в блиндаж и там
отсиживается".
- Превосходно! - обрадовался Вольцов. И сразу же крикнул:- А где у нас
дружинник Кляге?
Кляге вышел из блиндажа, держась за живот.
- Вы, оказывается, прятались! Ну-ка, убрать стреляные гильзы!
- Вольцов,- сказал учитель,- я...
- Слушаться! - заорал на него Феттер.- Перед вами командир орудия!
- Десять раз вокруг орудия! - взревел Вольцов.- Шагом марш! - Хольт не успел
вмешаться, как Кляге пробормотал что-то невразумительное и бросился на командирский
пункт.
Но Кутшера не внял страдальцу. Капитан только что сам получил нагоняй от майора
- какого дьявола его сто седьмая позволяет себе стрелять во время перерыва огня!
"Противника - черт бы вас побрал! - атакуют наши истребители!" Кутшера пришел в
дурное настроение, и тут под горячую руку ему подвернулся учитель:
- Да вы с ума сошли! - налетел он на него.- Невыполнение приказа...
Неслыханное безобразие! Жаловаться будете завтра... по инстанции!
На радиолокаторе засекли приближение самолетов противника.
- Земцкий, - заорал Кутшера,- свяжитесь с подгруппой, доложите, что мы ничего
не поняли! Готтескнехт, а теперь валяйте - огонь!
Вернувшись в орудийный окоп, Кляге сослепу оказался под стволом в момент
первого выстрела. Несчастного ударило взрывной волной и отбросило в угол.
- Опять он прячется! - возмутился Вольцов. В опьянении властью он снова погнал
бедного математика вокруг орудия. Хольт и Гомулка подносили патроны. Когда они увидели,
что происходит, вмешаться, было уже поздно.
На следующий день доктор Кляге отправился к начальству с жалобой и добился
перевода на другую батарею.
На Хольта этот случай произвел тяжелое впечатление, ему вспомнился Петер Визе...
- В сущности нашим учителям полагалось бы показывать нам пример,- заметил он
как-то Гомулке.
Гомулка промолчал. А потом буркнул:
- Ну, знаешь, этот Вольцов...- Но тут же осекся и решительно стиснул губы.
Отношения Вольцова со старшими курсантами тем временем оставались
напряженными. Впрочем, дело пока ограничивалось угрозами, и Вольцов посмеивался: "Они
никак не решатся!"
Но тут произошло новое столкновение. Раз в году каждый курсант имел право на
двухнедельный, так называемый большой отпуск. Кроме того, регулярно давались
увольнения на день, а также на ночь - для тех, у кого поблизости жили родные. В дневной
отпуск уходили с двух часов пополудни, в ночной - с шести вечера до семи утра. Новичкам
полагалось увольнение с вечера или с полудня до двенадцати ночи.
Из-за увольнительных вечно спорили. Списки вел некий Вильде, из числа
гамбуржцев, близкий нриятель Гюнше. Хольт вскоре обнаружил, что гамбуржцы выдают
увольнительные главным образом себе. Вольцов решил навести порядок. Как-то, когда Цише
освободился на ночь, в бараке держали совет. Феттер сказал:
- Насчет увольнительных поменьше трепитесь. Скоро сами станем старшими и
тоже попользуемся!
Но Гомулка смотрел иначе.
- Если мне придется ведать списками, у меня не будет плутней! - сказал он.
И Хольт поддержал его. Решено было вывести Вильде на чистую воду. Три недели
вели они учет, накапливая обвинительный материал. За это время Гюнше трижды получал
увольнение, Хольт - раз, Пингель Отто - четыре раза, Кирш - два раза. Как-то вечером
все курсанты расчета "Антон" написали жалобы. Коллективные претензии считались бунтом,
запрещалось даже собирать индивидуальные жалобы и подавать их вместе. Поэтому каждый
писал от себя, а потом они в течение полутора часов являлись в канцелярию и подавали
заявления остолбеневшему дежурному. Текст заявлений почти совпадал, доказательства
совпадали полностью. Жалобы поступили по инстанции к Готтескнехту, и этим же вечером
он зашел к ним в барак. Сперва он для виду устроил проверку шкафчиков, перевернул все
вверх дном и наложил на Вольцова и Феттера взыскание "за недозволенный смех при
проверке личных шкафов" - двадцать пять приседаний. После чего поставил всем отлично
"за догадливость".
Капитан не торопился с ответом. "Боится огорчить своих любимчиков",-
комментировал его молчание Вольцов. Только на третий день на утренней поверке Кутшера
объявил:
- Старший курсант Вильде, выйти из строя! Эти прощелыги из расчета "Антон",
эти бандиты жалуются, что вы неправильно ведете увольнительные списки. Я это дело
расследовал. Правильно они жалуются.- И Готтескнехту:- Оставить Вильде на две недели
без увольнения! Болван! - прорычал он, снова обращаясь к оторопевшему Вильде.- Уж
если вы плутуете, делайте это так, чтобы я ничего не знал!
Цише в тот вечер побывал у гамбуржцев и по возвращении довел до общего
сведения: "Ну и заварили вы кашу! Они там рвут и мечут!" Хольт, Вольцов и Гомулка,
проходя через огневую, старались теперь держаться вместе.
Хольт эту субботу был выходной. Он отправился на трамвае в Эссен. Хорошо бы
встретить знакомую девушку, мечтал он, бесцельно бродя по Кайзерштрассе, повесив на руку
каску. Встречные пешеходы все куда-то торопились. Это из-за вечных воздушных тревог,
думал Хольт. Он постарался не заметить двух-трех попавшихся ему руководителей
гитлерюгенда, но зато лихо откозырял майору танковых войск с золотым Германским
крестом на груди. Постоял перед кинотеатром. Афиша возвещала "Великого короля" в
постановке Вейта Гарлана с Густавом Фрелихом и Кристиной Зедербаум в главных ролях.
Обычная дребедень, подумал Хольт.
Мимо него прошел юноша в форме курсанта, ведя под руку изящную девушку. Да
это же Цише!-удивился Хольт. Прибавив шагу, он обогнал парочку и поклонился.
Но тут он увидел, что не с молоденькой девушкой прогуливается одутловатый
блондин Цише, заботливо поддерживая ее под руку, а с черноволосой дамой лет двадцати
пяти. Она повернула к Хольту узкое девичье лицо и вопросительно глянула на него темными
глазами, прежде чем кивком ответить на его поклон. Цише и его дама стояли посреди
тротуара, людской поток обтекал их с обеих сторон. Цише откашлялся и представил Хольта:
- Мой сослуживец Вернер Хольт. Моя мать!
- Я была бы тебе крайне обязана,- недовольно отозвалась молодая женщина,
говорившая с заметным южнонемецким акцентом,- если бы ты хоть намекнул, что я тебе не
родная мать, а мачеха. А то вы еще вообразите,- обратилась она к Хольту,- что это
парнокопытное,- и она толкнула Цише локтем,- мой родной сын!
Цише принужденно рассмеялся.
- Допустим, мачеха! - сказал он.
Только теперь, отставив локоток, она подала Хольту руку. Ее взгляд смутил его. В ту
единственную секунду, когда он наклонил голову, все смешалось в его сознании: мать Цише
- нет, мачеха. Она совсем как девушка, нежная, хрупкая. Он поднял голову. Зачем я так на
нее смотрю? Он вконец растерялся.
Они пошли втроем. Но, пройдя несколько шагов, Цише недовольно заметил:
- Ведь мы собирались в кино!
- А я передумала,- заявила она капризно, тоном своенравного ребенка.- Мне
расхотелось в кино.
- Тогда незачем было сюда тащиться, сидели бы спокойно дома!- в раздражении
выкрикнул Цише.
- Знаешь что,- ответила фрау Цише с готовностью - к ней, видимо, вернулось
хорошее настроение.- Пойдем домой! Я приготовлю чай, и мы поболтаем.
- Нет уж, с меня хватит! - Цише резко остановился.- Я пойду в кино, а ты как
знаешь. Хайль Гитлер! - Весь побагровев, он сердито повернулся и исчез в толпе.
Хольта неприятно поразила эта сцена. Он не знал, как себя вести. А она шла с ним
рядом и непринужденно болтала:
- Мой пасынок доставляет мне одни огорчения! Его матушка была этакая
сверхблондинка в арийском духе... и я ему не импонирую! - Она остановилась.- А вы?
Тоже бросите меня на улице одну? - Она была много ниже Хольта и смотрела на него
своими темными глазами робко и беспомощно.
Ее откровенная игра все больше его смущала.
- Если позволите, я провожу вас,- сказал он неловко. Она улыбнулась. Узкое лицо
фрау Цише казалось ему знакомым, словно он давным-давно ее знает и видел много раз.
- Но куда же мы пойдем? - спросил он.
- Ко мне домой! - Он с трудом приноравливался к ее шагу.- Вы ведь за городом
стоите? А как проводите свободные дни?
Он сказал, что они бывают в кино, сидят в кафе, играют на бильярде...
- Ну а девушки? - допытывалась она.- Все больше гимназистки?
- Что ж, для некоторых это единственная возможность рассеяться, набраться новых
впечатлений. И это вполне понятно.
- Для некоторых? Но не для вас же?
- Нет, не для меня.- сказал он, внутренне поеживаясь. Этот допрос был ему крайне
неприятен.
- В шестнадцать лет - на зенитной батарее, какой ужас! Ведь вы же еще дети!-
негодовала она. Он напрасно искал ответа, язвительного, меткого... И думал с тоской: зачем я
позволяю над собой издеваться?.. Но когда они подошли к подъезду большого
многоквартирного дома и она спросила: "Не зайдете ли выпить чашку чаю?" - Хольт
мгновенно растаял. "Охотно", - сказал он и последовал за ней.
Он помог ей снять черную меховую шубку; тоненькая, стройная, она в своем
коричневом шерстяном платье походила на узкобедрого мальчика. Фрау Цише ввела его в
комнату, и он растерянно остановился посреди пестрого ковра, озираясь по сторонам. На
столике для кабинетной лампы, вставленный в рамку, стоял портрет пятидесятилетнего
мужчины в эсэсовском мундире и форменной фуражке с изображением мертвой головы; его
топорные черты и вся его одутловатая физиономия походила на лицо Гюнтера Цише... Отец,
конечно! Хольт повернул карточку и на оборотной стороне прочел: "Моей горичо любимой
Герти ("горячо" в самом деле через "и", да и почерк, неуклюжий, корявый, показался ему
отвратительным) к двадцать шестому дню рождения от ее Эрвина". Дата: Краков, 1942 г.
Значит, ей скоро двадцать восемь...
Взволнованный, уставился Хольт на одутловатую зверскую физиономию. Все его
существо до краев преисполнилось ненависти к этому человеку в крикливой форме,
писавшему с грубыми орфографическими ошибками, что не мешало ему быть мужем
неотразимой женщины-девушки...
Позади хлопнула дверь. Быстрыми, легкими движениями фрау Цише расставляла
чайную посуду. Она ласково улыбалась ему и доверчиво болтала.
- У нас неуютно, как видите. Мы почти все вывезли за город. В один прекрасный
день и в этот дом ударит бомба.
Он сидел против нее угрюмый, молчаливый.
- Что с вами? - участливо спросила она.
- Ничего. У меня неспокойно на душе. Должно быть, перед тревогой.
Она наклонилась к радиоприемнику. Хольт против воли следил за движениями ее
тонких рук.
"...В воздушном пространстве рейха не обнаружено вражеских самолетов".
Фрау Цише включила музыку.
- Ну что, успокоились? - Она удобно откинулась на спинку кресла.
Бежать! - думал Хольт. Лучше бы я пошел в кино! Взгляд одутловатого блондина,
казалось, сверлил ему спину. Нельзя же было все время сидеть, опустив глаза в чашку, и он
нет-нет и поглядывал на нее, как она уютно прикорнула в кресле, поджав под себя ноги.
Нежный профиль, длинные темные волосы собраны на затылке в небрежный узел...
- Пожалуй, я пойду.- Он встал со стула.- У меня неспокойно на душе.
Она удивленно на него посмотрела.
- Что ж, как хотите,- сказала она с подчеркнутой любезностью.- Я вас не
задерживаю!
В коридоре он быстро надел шинель. Она протянула ему руку.
- Пожалуйста, не сердитесь! - пролепетал он, сам того не ожидая.
Она высоко вздернула брови. Он не осмеливался поднять на нее глаза.
- Можно мне будет еще прийти?
- Почему же нет? - сказала она равнодушно. - У меня есть телефон. Попросите
Гюнтера, он вам даст.
Он опрометью сбежал по лестнице и потом долго бродил по улицам, прежде чем
вернуться на батарею.
В тот вечер он долго не мог заснуть. Рядом похрапывал Феттер. Хольт уставился в
темноту.
Он видел миндалевидные глаза и темные волосы, собранные на затылке в небрежный
узел.
А Ута?
Хольт решил, что ноги его больше не будет у фрау Цише.
6
В воскресенье Кутшера был в скверном настроении: придравшись к тому, что кто-то
недостаточно четко ему откозьн ряд, он заставил всю батарею полтора часа прошагать в
строю. Только сигнал тревоги освободил юношей.
После воскресного обеда - неизменного тушеного мяса с подливкой, именуемой
"баланда по-армейски", кислой капусты и картофеля в мундире - на батарею устремился
воскресный поток посетителей, родные и знакомые курсантов из окрестных городов.
Феттер, Кирш и Рутшер, как всегда в воскресенье после обеда, резались в скат.
Феттер не мог нахвалиться здешним, как он выражался, "райским житьем". "Попробовали бы
теперь мои родичи сунуться ко мне с плеткой!" Вольцов читал Клаузевица. Гомулка
подремывал на своей койке.
Хольт писал Уте письмо. Но тут кто-то просунул голову в дверь и крикнул: "Цише, в
столовую, к тебе пришли!" Цише исчез. Это может быть только она, подумал Хольт. Ута
была мгновенно забыта. Посмотреть - она или не она.
В комнату вошел Земцкий. Феттер подсчитывал взятки:
- Пятьдесят восемь, шестьдесят два - за глаза хватит!
- Гильберт,- прощебетал Земцкий,- тебя зовут к орудию "Цезарь". Старшие
ефрейторы испытывают гидравлический зарядный лоток!
Вольцов закрыл книгу.
- Что ж, посмотреть стоит! - сказал он и ушел, хлопнув дверью.
Не могу же я пойти в столовую, убеждал себя Хольт. Я покажусь ей смешным.
- Что такое зарядный лоток? - спросил кто-то.
- Для 128- и 150-миллиметровок,- пустился в объяснения Феттер,- требуются
такие тяжелые снаряды, что вручную не справишься. 88-миллиметровки обходятся
меньшими.
Да, 88-миллиметровки обходятся меньшими, машинально подумал Хольт. Зарядный
лоток - что за ерунда!..
- Зепп! - вскричал он вдруг и принялся трясти Гомулку.- Зепп, что-то тут
неладно. Бежим скорей! - И он сломя голову бросился бежать по решетчатому настилу.
Орудие "Цезарь" стояло в западном направлении, на склоне возвышенности, пониже
БКП. Подбегая, Хольт видел окоп как на ладони. Брезентовую покрышку с орудия сняли.
Повсюду сновали фигуры в курсантских шапках. Хольт побежал напрямик полем и вскоре
был у цели. Орудийный окоп кишел старшими курсантами.
На Вольцова напали гурьбой, его перекинули через станину лафета и все туловище
до пояса обернули брезентом. Четверо или пятеро стояли на коленях на этом бесформенном
Свертке и не давали двигаться. На каждую ногу Вольцова навалилось по трое, а Гюнше стоял
рядом и многохвостой ременной плеткой хлестал его по обнаженной спине. Хольт, не
задумываясь, бросился на них, а следом Гомулка - он успел-таки прихватить решетину и
дубасил ею наотмашь, не разбирая кого и что. Хольт вырвался было из железного кольца рук,
но его тут же зажали намертво. Зато освободился Вольцов.
Он сорвал с себя брезент. Лицо его посинело, глаза выкатились из орбит; раза два он
судорожно заглотнул воздух и кинулся на толпу, молотя вокруг своими кулачищами. Прежде
всего он отбил у противника своего друга Хольта, которому досталось не на шутку, а потом
бросился на Гюнше, поднял его и со всей силы швырнул куда-то в угол. Все дрались молча, и
только у Вольцова вырывалось из груди яростное рычание.
И тут подоспел Готтескнехт. То, что он увидел, являло неутешительную картину. Из
носа у Хольта хлестала кровь. Вольцов долго не мог опомниться, он стоял перед вахмистром
с искаженным яростью лицом, устремив на него бессмысленный, мутный взгляд.
Несколько старших курсантов валялись на земле. Гюнше лежал замертво, не
открывая глаз. Один из близнецов стонал, сидя на усыпанной шлаком земле и закрыв лицо
руками. Сквозь его растопыренные пальцы ручьем бежала кровь - он стукнулся головой об
орудие. Еще двое катались по земле, не в силах вздохнуть. Впрочем, эти еще дешево
отделались. У всех были разбиты носы и губы. Один Гомулка не пострадал. Он разбил свою
решетину вдребезги, уцелел только жалкий обломок, он так и не выпускал его из рук.
- Гомулка,- распорядился Готтескнехт,- бегите за санитаром! - Сам он занялся
Гюнше, который по-прежнему лежал без чувств. Только когда старший ефрейтор санитарной
службы поднес ему к носу пузырек с нашатырем, Гюнше раскрыл глаза. Его тут же
стошнило; без помощи стоять на ногах он не мог. Сотрясение мозга! У одного из близнецов
от лба к скуле зияла глубокая ссадина и левый глаз затек.
- Господин вахмистр,- доложил санитар.- Гюнше и Пингеля придется сдать на
медпункт.
- Валяйте! - односложно ответил Готтескнехт.
В этому времени окоп опустел, оставались только Хольт, Вольцов и Гомулка. Они
натянули на пушку брезент. Готтескнехт смотрел на них с немым укором.
- Господин вахмистр,- не выдержал Вольцов,- у меня не было выхода, это была
вынужденная оборона.- Готтескнехт по-прежнему молчал.- Их было одиннадцать человек,
они заманили меня и все вместе напали на безоружного.
- Придержите язык, Вольцов,- устало отмахнулся Готтескнехт,- меня это ни
капли не интересует. Меня интересует только то, что на ближайшие дни у нас выбыло из
строя два прибориста.
- Не беда,- с раздражением заметил Хольт,- все устроится; разве только
остальные господа прибористы останутся на время без увольнения!
Но вахмистр озабоченно качал головой:
- Сколько у меня из-за вас неприятностей! Как я об этом доложу шефу?
На следующий день в столовой состоялось очередное выступление капитана. В
качестве представителя национал-социалистской партии при штабе он руководил так
называемой "военно-политической учебой". Он снял свой автомобильный плащ и, бросив его
на руки Готтескнехту, грозно подбоченился.
- Слушать всем! - начал он.- Вчера у вас была потасовка. Двоих пришлось сдать
на медпункт. Неслыханное безобразие! Кто виноват - меня не касается! В наказание
приказываю: всю батарею на неделю лишить увольнений в город. Благодарите за это
негодяев, которые вас так подвели!
После этого предисловия он перешел к уроку: положение на фронтах, политический
обзор, танковый бой под Житомиром, недавний невиданно тяжелый массированный налет на
Берлин. Весь народ призывается к фанатическому.сопротивлению... Хольт не слушал. Это
мы, думал он, мы подвели всю батарею!
Вечером Вольцов сказал:
- Надоело! Сейчас же отправлюсь в "Берту", поговорю со старшими.
- Это значит лезть в когти ко льву,- сказал Гомулка.- Ничего у тебя не выйдет!
- По крайней мере сделаю попытку! - стоял на своем Вольцов.
- Одного мы тебя не пустим! - решил Хольт.- Зепп, Христиан, пошли с ним!
Приход четырех друзей застал старших курсантов врасплох. Большинство уже
лежало по своим койкам, остальные сидели за столом. "Уютно устроились черти!" -
подумал Хольт.
Все шкафчики стояли в ряд, стеной, за которой не видно было коек. Перед окном
красовался большой аквариум с золотыми рыбками, на подоконниках цвели в горшках азалии
и альпийские фиалки.
Вольцов остановился посреди комнаты. Кто-то съязвил:
- Высокие гости пожаловали!
Но Вольцов и бровью не повел:
- Давайте жить в мире,- предложил он спокойно.
- Жить в мире? - отозвался один из близнецов, вскочив в постели.- И это после
того, как моего брата изуродовали на вечные времена!
- Напал-то не я,- возразил Вольцов. Но тут поднялся старший курсант Вильде.
- В армии существует неписаный закон,- сказал он.- Мир будет заключен не
раньше, чем мы сделаем вам обтирание!
Услышав это, Вольцов взвыл от ярости и шагнул к Вильде, а тот, не теряя времени,
отгородился столом.
- Еще
...Поділитися у соцмережах
